Глава 15

Вторник        23:30        Время стирает ошибку, память перестаёт хранить её, но оно отшлифовывает истину. Ведь никогда Хёнджин не хотел, чтобы было так, как сейчас. Делал всё, что мог, что умел, всё для него. Но случись повернуть время вспять, повторил бы все свои ошибки, потому что совершал их из любви к нему. Он имеет право на ошибки. Мы все ждём ласки, когда нам плохо или когда мы ошибаемся в выборе пути. Мы должны уметь подумать и о себе. Жизнь непредсказуема. Она требует от нас самостоятельности. У нас захватывает дух. Нас переполняют страхи. Мы бредём в темноте... — Ты знаешь, когда я его полюбил? — раздаётся вопрос в холодной комнате, нарушая тишину и шуршание одеждой.  — В тот вечер, когда предложил подвезти его до дома? — Феликс показывает рукой, чтобы БанЧан отвернулся, а сам начинает переодеваться в одежду, которую ему сегодня предоставили для клуба.  — Нет, с самого первого дня, как только увидел... Было поздно. Когда я вышел из машины, он испугался, почуявший запах опасности, и прошептал что-то грубое и нецензурное. Он говорил, не поднимая глаз. Он так искренне раскаивался и так стеснялся, ужасно стеснялся. Я ничего не сказал. Я был парализован его красотой, его честность меня восхищала. С этого момента я стал присматриваться к нему. Я знал его график учебы. Когда он приносил Сынмину пиво, я злился на него, и теперь уже я трепетал.  — А я... Когда я полюбил?  — После того случая, когда ты сдался ему, просидев в комнате полгода?  — Нет, с первого дня... Когда понял, что есть кто-то, для кого я важнее моих ошибок.  — Зачем же мы так долго ждали?  — Не знаю, но я ни о чём не жалею.        Наказывает их лишь для того, чтобы стали лучше. Он слишком любит их, этот мучитель. Если подарил одиночество, оно для его же блага. Создатель никогда не ошибается, просто стоит ему довериться.  — Снова совершаешь ошибку. Твоя логика неоспорима.  — Я просто должен подохнуть, — Феликс усмехнулся и устало сел на постели, рассматривая новую одежду. — Почему он не зашёл в мою комнату? Я же жду...  — Это его ошибка, — БанЧан достаёт телефон и что-то печатает в нём, не смея скрывать улыбку. — Его ошибка, что он не пришёл, когда ты ждёшь. Ошибки делают нас интереснее. Кажется, что, если сказать: «мне очень жаль», все ошибки и вся боль прошедших лет могут быть перечёркнуты, стёрты из памяти, что из старых ран уйдёт весь яд... Нам свойственно ошибаться, а ещё больше — сваливать свою вину на другого, — БанЧан оборачивается, совсем не обращая внимания на полуобнажённого Феликса, который переодевался. — Тот человек, которого ты обвиняешь во всём... Как его имя?  — Джисон, — Феликс застегнул чёрные джинсы, затягивая на бёдрах ремень. — Паршивая дрянь, которая продолжает строить против меня козни. Ты можешь работать, как проклятый, можешь стать самым умным и вообще распрекрасным, но никто не забудет о том, что однажды ты совершил ошибку. Хоть иногда ошибаться... Хотя бы ради самолюбия... Даже если через несколько лет всё исправится, я не остановлюсь. Если он продолжит уничтожать меня, то я начну уничтожать его.  — Ошибка, совершённая другим, всегда кажется гадкой, но стоит нам самим сделать подобное, и это уже не выглядит так плохо, — усмехается БанЧан и снова опускает взгляд в телефон. — Чужие пороки всегда хуже наших пороков. Свои мы всегда можем оправдать, а чужие судим по полной. Прощать всегда трудно, злиться — легко, ненавидеть тоже, но прощать тяжелее всего. Иногда люди говорят не то, что думают или совершают ошибки, иногда мы сами совершаем ошибки. Так мы успокаиваем себя, чтобы унять боль...        Феликс останавливается и смотрит на брюнета, осмысляя его слова... Мы правы, мы часто сомневаемся, но ошибаемся мы обычно с полной уверенностью.  — Надеешься, что ошибаешься, и закрываешь глаза каждый раз, когда он что-то делает, и ты понимаешь, что он дрянь, а стоит ему сделать приятную мелочь, как тут же ты перестаёшь себя убеждать, что он тебе не пара, — продолжает БанЧан, даже не задумываясь, как его слова влияют на Феликса. — Люди забывают о том, что путь в никуда тоже начинается с первого шага, но главная проблема заключается в том, что мы обращаем внимание на действия, а не на их причину. Все делают ошибки. Это часть взросления. А мы никогда не перестаём расти... — БанЧан отрывает взгляд от телефона и снова смотрит на Феликса, изгибая вопросительно бровь. — Что с тобой?        Феликс замирает, смотря на рубашку в своих руках. Она была чёрная с прозрачной спиной, которая открывала взор на тонкую талию, откровенную поясницу и выпирающие лопатки и плечи. Проблема — оставаться сконцентированным. Не отвлекаться на воспоминания о былых грехах, на воображаемые наслаждения, на горькое послевкусие старых ошибок и унижений, на все страхи, ненависть и желания, которые обычно затмеваю свет. Все великие открытия делаются по ошибке... Ошибки, ошибки, ошибки... Нам вечно говорят об ошибках и указывают на них, но что они значат? Серьёзность ошибок зависит от её последствий. Их всегда можно постараться простить, если найти смелость признать их. Понять, в чём ошибка, ещё не значит её исправить. Иногда нужно совершить огромную ошибку, чтобы понять как всё исправить. Ошибки болезненны. Но только так мы можем понять, кто мы.  — Феликс, — БанЧан выдыхает и закусывает губу. — В мире нет ничего совершенно ошибочного — даже сломанные часы дважды в сутки показывают точное время. Вместо того, чтобы проклинать то место, где ты упал, следовало найти то, на чём ты поскользнулся, — говоря совсем тихо, БанЧан пытался остановить Феликса от мести, но блондин понимал всё иначе. — Человек, который совершил ошибку и не исправил её, совершил ещё одну ошибку. Знаешь, что говорил Хёнджин? Он говорил, что если пользоваться карандашом, всегда можно стереть резинкой то, что считаешь ошибочным. Запомни, что исправлять себя — не всегда плохо. Часто это единственный способ удержаться на верном пути. Самая большая ошибка — не совершить ошибку. Потому что ты так и проживёшь свою жизнь, не зная, что такое ошибка. Все люди посланные нам — это наше отражение. И посланы они для того, чтобы мы, смотря на этих людей, исправляли свои ошибки, и когда мы их исправляем, эти люди либо тоже меняются, либо уходят из нашей жизни. Позволь каждой ошибке научить тебя великому уроку: каждый закат — это начало очень-очень яркого и большого рассвета... Пошли к нему. Он, наверное, уже ждёт тебя.        Хёнджина целый день не было дома. После разговора с влиятельными людьми настроение парня немного подпортилось. Кататься или ходить по улицам без цели и смысла — это своего рода медитация. Медитация заброшенных гаражей, битых кирпичей и окон. Это тоже эстетика внешней жизни, лишённой привкуса дома. Это свобода любых мыслей от тебя самого, потерявшегося где-то между разрисованной граффити стеной и подъездом с грязными лестницами. Это та форма одиночества, от которой сладко и больно, но почему-то беспечально. Это сочетания внутренней музыки.        Наша жизнь — это поезд, составленный из настроений, или колье из разноцветных камней. Если мы посмотрим на мир сквозь них, каждый из камушков окрасит всё, окружающее нас, в свой цвет. Настроение Хёнджина на данную минуту — желание раствориться в небе. Он, без сомнения, пребывал в том необыкновенном настроении, когда рушатся перегородки между людьми, сердце открывается любимому, и с губ слетают слова, которые в другое время стыдливо замерли бы на них. Хоть плохо Хёнджину, но это не причина, чтобы доставлять страдания другим.        А ведь это очень нужно и важно — прочувствовать погоду друг друга. У всех она разная. Один живёт в вечной осени с равномерными дождями, другой — в тёплой весне, где город согревают первые лучи. Важно не заставлять ближнего быть тем, кем ты хочешь его видеть. Не упрекать. Всё равно он останется собой, вернётся в свою погоду, пусть и самую холодную. Лучше с самого начала принять погоду любимого человека, её качества, показать ему лучшие качества своей и создать один на двоих общий и комфортный климат. Хёнджин знал, что Феликс — это начало лета. Когда солнце светит, не щадя своих лучей. Когда льёт тёплый дождь, смешиваясь со светом, и тогда над миром яркой дугой царит радуга. Хёнджин — это пасмурная осень, эстетика упавших листьев и дни беспощадных дождей.        Зайдя в комнату к красноволосому, Феликс расстёгивает рубашку и без капли смущения целует Хёнджина в губы, расплываясь в нежной улыбке. Уже успел соскучиться. Хёнджин прижимает его к себе так сильно, проявляя желание не только согреть парня, но и вызвать у него пламенное желание чего-то большего. В последнее время им обоим не удаётся сдерживаться. Их тела так ярко отзываются на друг друга, что остаётся только терпеть.        Что такое любовь? Хёнджин падает вниз головой, закрыв глаза. По обнажённой коже струится шёпот слов и нежность тёплой темноты. Любые звуки превращаются в музыку, и он настраивает метроном дыхания на такт сердца. Ладонями он чувствует свет, осторожно касается изнанки души, и она начинает петь. В этот момент долгое падение превращается в полёт по звёздному небу. Он замирает, чтобы собрать губами эти рыжие звёзды, но ласковая рука скользит по ключице, хватается за плечо, мягко толкает его спиной назад и он... Он летит. В облаке мерцающих звёзд, упираясь лопатками в невесомость... А с его горячего тела медленно скользит в вечность шёлк белья. И в дрожащем пространстве между желанием и тишиной, между их телами, он лицом к лицу сталкивается с жизнью. Вот что он чувствует к Феликсу. И это его любовь-ненависть...  — Феликс, — выдыхает Хёнджин. — Сейчас же прекрати...        Блондин не отрывая взгляда, медленно опускается на колени. А Хёнджин начинает считать себя изменщиком, потому что точно уверен, что не остановит его.        Феликс медленно расстёгивает ремень его джинс и берёт в рот быстро и без лишних мыслей, словно делает такое каждый день. Многие не делают такого никогда, потому что брезгуют, а у Феликса выражение лица, словно он обсасывал самый вкусный леденец в своей жизни. Словно он получал от этого удовольствие.        Феликс облизывал, поглаживал, целовал и тёрся щекой, при этом не разрывая зрительного контакта.  — Чёрт, — Хёнджин тяжело дышит, пытаясь не рычать от наслаждения. Он держит парня за волосы на затылке, начиная управлять ситуацией. — Чтоб тебя, кроха, ты так хорош.        Феликс стонет от похвалы, заводя руку за спину и приспуская штаны на заднице, чтобы пальчиками помочь себе избавиться от напряжения в собственной промежности. Он совсем забывает про всё... Про всё, что мучило.        Хёнджин отстраняет чужую голову, которая явно сильно увлеклась.  — Обопрись о стол, малыш.        Феликс уже совершенно не осознаёт ничего в пространстве, потерявшись в мороке происходящего. Его колени трясутся, он чувствует себя по-другому, потому что хочет это принять себе внутрь уже наконец.        Он ложится животом на стол, прогибаясь до прекрасного изгиба в спине.        Хёнджин сходит с ума совсем, поглаживая упругие ягодицы, а между ними пульсирует истекающее смазкой кольцо из мышц.  — Такой хорошенький, — он легко похлопывает, разминая половинки, и играется с терпением блондина.        Они оба совершенно забывают, что им уже надо ехать в клуб. Им становится плевать на внешний мир.        Феликс стонет, а Хёнджин вынимает, наконец, свои пальцы, заменяя их своим членом. Вот что такое отношение мучителя и жертвы — ты не хочешь, но так желаешь лишь его, потому что только он настолько сходит от тебя с ума.        Они оба словно срываются с цепи: Хëнджин вбивался с каждым разом сильнее, а Феликс подмахивал, пытаясь ускорить темп ещё сильнее.        Всё заканчивается словно на раз, словно и не было, пока приходится восстанавливать тяжёлое, предобморочное дыхание. Они быстро одеваются, позже почти пять минут целуясь у двери, Феликс оставляет следы на шее и спине, а Хёнджин прикусывает ему до крови губу. Чтобы запомнил. Чтобы помнили только они. И вряд ли забудут. Это были первые метки на шее Хёнджина.   ***         В помещении клуба, расположенного в огромном помещении с яркой вывеской «Fiery Heart» было душно. От едкого сигаретного дыма слезились глаза, и Феликс несколько раз моргнул. Он был в таком месте не в первый раз, но всё равно каждый раз чувствовал себя неуютно. Слишком много людей, слишком шумно, слишком темно. Все было для него слишком, и было сложно сосредоточиться на чем-то конкретном. Он обвёл пальцем край высокого бокала и сделал первый глоток дорогого алкоголя. Вкус сильно отличался от того, к которому он привык, но выбора не было. Он будет сидеть здесь столько, сколько потребует от него Хёнджин, исчезнувший из его поля зрения через пятнадцать минут после их появления здесь. Осталась только кожаная куртка на соседнем стуле и чуть смятая из-за ношения в кармане штанов пачка сигарет.        Феликс заёрзал и подпёр голову рукой. Он не понимал, почему продолжает таскаться по подобным заведениям за Хёнджином, хотя мог бы спокойно сидеть дома и ждать любовника после очередной тусовки с такими же признанными людьми, как он сам. Но нет, он никогда не отказывал, послушно собирался и не выдёргивал свою ладонь из чужой, когда они шли по тёмным переулкам. Глаза снова заслезились, и Феликс предполагал, что они, скорее всего, покрасневшие, больные, да и в целом выглядит он сейчас не лучшим образом. А всё потому, что Хёнджин был самой большой сволочью в его жизни. Только вот за полчаса до выхода из дома Феликс сам разложился перед ним на столе, развёл ноги, смотря тем самым своим взглядом, от которого начинали дрожать колени, и самым наглым образом засунул себе в задницу его член. Феликс предпочитал не думать о своём поведении.        Блондин предпочёл не задавать лишних вопросов, особенно когда Хёнджин был напряжен из-за предстоящего подписания договора. Он был нервным, дерганым, в тысячный раз повторял написанный бессонными ночами текст. Тёплые объятия совершенно не успокаивали, а лишь больше раззадоривали, и он пару раз сорвался на парня, но тот не злился. Это было нормальным состоянием красноволосого в такие дни. И сейчас Феликс сидел за большим стеклянным столиком, который ему выделили в самом углу только потому, что он с Хёнджином, а у того свои дела клуба, ведь он хозяин клуба. Феликс смотрел на сцену, где один за другим сменялись полуобнажённые девушки и парни, и ни никто из них не трогал его сердце. В отличие от Хёнджина, который был не понятно где.        В один момент какой-то парень появился на сцене, и у Феликса внутри всё затрепетало. Парень показался ему очень интересным, ведь он не был похож ни на кого другого... Он был высоким, не ниже самого Хёнджина. Феликс немного нахмурился, когда поймал адресованную ему улыбку, больше похожую на оскал. Какой-то парень, сидевший за стеклянным столиком на балконе, смотрел на него и не отрывал взгляда. Большой капюшон на голове скрывал его лицо от других, но не от Феликса. Широкая толстовка скрывала тело, которое он показывал только одному человеку, а в густом тумане сигаретного дыма его силуэт был нечёткими. Только не для Феликса. Он видел всё, но больше инстинктивно, по памяти воспроизводя выученное глазами и пальцами. Парень улыбнулся ему ещё раз, раздался резкий, бьющий по ушам бит, и Феликс закусил губу. Этот парень, у которого «хён» — одно название, со спокойной душой управляет им, пока парень на сцене пробирающим до мурашек голосом подпевал какой-то клубной музыке и танцевал для всех. У Феликса сбивается дыхание, и он давится виски, оно становится комом в горле, когда от мягкой вибрации изнутри все начинает гореть. Ему кажется, словно его ментально трогают на расстоянии, хотя так оно и есть. Его сознание терзает сводящий с ума голос, тело мелко дрожит, и он прикрывает глаза, чтобы скрыть негу во взгляде. Но до него никому нет дела — все увлечены неизвестным танцором, и это вполне объяснимо. От него шла такая энергия, что было невозможно не поддаться ему. Он завладевал чужим вниманием до невозможного просто, одним взглядом или одной рифмой, и после уже нельзя было освободиться из его плена. Так и Феликс когда-то попался, ещё пару месяцев назад в похожем клубе, где они встретились с Хёнджином в словесной схватке. У Хёнджина слова были острее, жалили не хуже роя пчел, и сравниться с ним было нереальным. В ту ночь они искренне думали, что проиграли какому-то зазнавшемуся, приехавшему из Америки чудиле, а на самом деле приобрёл куда больше, чем сомнительную славу в клубе на окраине города.        Но это было совершенно другое. Сейчас внутри него на минимальной скорости туманился разум. И без того мучавшийся от духоты, теперь ему не хватало воздуха, пряди волос прилипли к мокрому от пота лбу, и он убрал их нервным движением. Он не знал, от чего ему было хуже — от такой точной стимуляции внутри мыслей или от голоса, выбивавшего из него последние остатки рассудка. Феликс прикрыл глаза, лишь на секунду перестал смотреть на парня в капюшоне, а тот одним взглядом превращал несчастного парня в безвольное существо.        Стало невыносимо жарко, Феликс расстегнул рубашку на две пуговицы, и ему даже показалось, что даже охранники запнулись в своём разговоре, когда под тонкой кожей дёрнулся остро выступающий кадык. Он пытался сделать глоток, отчаянно сжимал рукой грубый край стеклянной столешницы и смотрел на всех тех, кто в своем неистовстве сейчас готов был выполнить любое желание парня на сцене.        Феликс не ревновал Хёнджина ни к одному скулящиму от экстаза человеку, в этом не было смысла — ему давно уже доказали, кто и кому принадлежит. Да и сейчас было не до этого. Мысли кружили голову, заставляли сердце бешено стучать в груди, а глаза непроизвольно закрываться. И без того узкие джинсы, которые так нравились Хёнджину на нём, стали еще уже из-за жара, причиняя почти боль. Феликс глубоко вдохнул горячий воздух вперемешку с дымом и сделал большой глоток холодного виски, которое обожгло пересохшую глотку. Он так ненавидел людей в этот момент и так отчаянно желал спрятаться.        Танцор спрыгивает со сцены, к нему тянутся десятки рук, но он идёт к единственному человеку, который уводит его в длинные тёмно-красные коридоры. Тело всё ещё не слушается Феликса, но прикосновение к запястью ощущается так, словно парень прикасается к его вырванным из-под кожи нервам. С покусанных губ срывается тихий стон, еле слышный в миксе жёстких битов и гула голосов. Но это и не нужно слышать. Это чувствуется самым нутром, и внутри всё переворачивается, сердце рвалось из груди, стремясь рёбра. От пальцев грозились остаться синяки, но кого это волновало? Феликс был не в себе от этого вопиющего безобразия. Воздух между ними искрился, от этого, казалось, загорится весь клуб.        Какой-то парень, что проходил мимо, дотронулся до его руки и вложил в ладонь скомканную бумажку, исчезая из поля зрения. Феликс только в полумраке клуба под светом стробоскопов увидел что это тот парень в капюшоне.        Феликс смотрит на свою ладонь и сжимает до посинения пальцем скомканную бумажку, собираясь прочитать её в другом месте.  — Где Хёнджин? — спросил Феликс у ЧанБина, который сегодня охранял его от чужих рук и от мыслей о побеге.  — В своём кабинете.  — Отведи меня в туалет, а потом к нему.        ЧанБин тяжело выдохнул и взял Феликса за руку, направляясь с ним в сторону уборных. Он ненавидел моменты, когда его ставили охранять Феликса. Блондин действовал ему на нервы, и ЧанБин часто сравнивал его с непоседливым ребёнком, который не может сидеть на месте и минуты.        Когда парня завели в туалет, ЧанБин дал ему пять минут, обещая, что если блондин натворит глупостей, то брюнет лично утопит его в канализационной воде.  — Да я сам себя утоплю, не переживай, — буркнул блондин и скрылся в кабинке, закрывая за собой дверь. — Бесишь!  — Я всё слышу! — прокричал ЧанБин.  — Не разговаривай со мной так!  — Феликс, поссы уже, пожалуйста! Нам нельзя уходить оттуда, понимаешь?  — Не смущай меня! — Феликс делает вид, что растегивает ремень. — Знаешь, почему я вас с Джеймсом не люблю?  — И почему же?  — Потому что вы прогибаетесь под Хёнджина!        ЧанБин ничего на это не ответил, потому что ему было трудно сдерживать своё недовольство. Если он тронет Феликса, то Хёнджин обязательно узнает об этом и накажет самым ожесточённым образом.        Феликс тяжело выдыхает и прикрывает глаза... Этот взгляд был так знаком, черты лица так прекрасны и родны. Блондин почувствовал, что этот парень в капюшоне знает о нём больше, чем нужно. Ноги стали ватными, поэтому Феликс опустился на крышку унитаза и закусил губу, раскрывая ладонь и записку в ней. Следующее, что он прочитал, заставило его сглотнуть, а глаза заслезится и защипать от горячих слёз.  «Я жду тебя у чёрного входа в клуб» — Минхо.        Воспоминания, которые Феликс прогонял, вернулись сейчас. Этот взгляд только у него. Эти глаза только его. Ангел, что пишет в его дневнике, рисуя пейзажи, скоро использует полотно. Всё это время, каждый раз, когда Феликса выводили из клуба, он видел силуэт... Всё это время это был силуэт Минхо...        Феликс сжимает записку и закрывает лицо руками, начиная тихо плакать. Возможно, уже слишком поздно, но каким он кажется ему сейчас? Феликс привык улыбаться через силу, правда, теперь его тошнит от этого. Пока он скрывает свои настоящие мысли, его сердце покрывается шрамами, но вплоть до прихода завтрашнего дня, он продолжает искать ответы. Всё это время Минхо был рядом... Он был всегда рядом.        Всё, что было так дорого его сердцу, было украдено. До того как Феликс потерял рассудок, он бы хотел вновь обрести себя. Даже если это не выглядит чем-то особым, по крайней мере, сейчас, в один из миллионов раз; не обрывая всё так резко, не повторяя своих же ошибок в этом жестоком мире, он хочет выйти... Он хочет встретиться... Он знает все последствия.        Феликс мечтает быть любимым. Он не хочет снова чувствовать себя одиноким. Но он не может не найти его, выйдя на улицу. Кто полюбил бы его таким, каким он является на самом деле? Феликс хочет верить в то, что не одинок в этом мире. Даже если любя, они причиняют боль друг другу. Да, верно, сейчас он чувствует, что предаёт свои старые ценности, ведь он больше не тот человек, которым мечтал стать когда-то. Даже если бы он захотел измениться, то не уверен, что у него получилось бы. Просто отпустит себя, позволит провести время наедине с самим собой... Снова...Что там про ошибки? Феликс постарается измениться, подобно временам года, ведь всё должно меняться, раз в триста шестьдесят пять дней. Может быть, если бы он высказал раньше всё, что томится в его сердце, то тогда бы знал, кто всё это время был на его стороне. Даже если это кажется таким неважным, даже если хотя бы один человек из миллиона, желал бы остаться со ним, то Феликс довольствовался лишь этим в их жестоком мире.        Блондин поднялся на ноги и открыл дверь кабинета, выходя к умывальникам. Ноги не шли, словно прикованные оковами. Словно останавливали не идти... Словно кричали остановиться... Словно предупреждали, что не нужно...  — ЧанБин, — позвал Феликс. — ЧанБин, мне нужно на улицу.        Брюнет заходит к парню и быстро подбегает к нему, начиная придерживать за талию и плечи. Феликс был бледным, глаза красные от слёз, а губы дрожали от несказанных слов.  — Тебе плохо? — ЧанБин включает холодную воду и начинает умывать его лицо. — Ты что-то поел? Сейчас я позвоню Хёнджину.  — Нет! — Феликс хватается за его руку и смотрит в карие глаза. — Не надо ему ничего говорить! Выведи меня на улицу... Кто там из охраны?  — БанЧан и Лоренс, — ответил брюнет, продолжая придерживать парня.  — Они позаботятся обо мне, — Феликс скинул с себя его руки и пошатывающейся походкой направился к выходу из туалета, плевав на все предупреждения тела о том, что нужно остановиться.        Кровь ударила в голову, по вена пронеслась доза адреналина... Всё, что помнит Феликс в этот момент — как ноги несли его в сторону чёрного входа, минуя танцпол с оглушающей музыкой. Стробоскопов, сияние чёрных глаза всю ночь напролёт... Феликс обещал не разочаровывать, но вновь всё рушит. Его любовь распадается на цвета. Одно касание — и им уже не остановиться. Голова кружится. С восходом солнца всё изменится, они отдалятся... Отдалятся, и каждый почувствует это. Ничто не разлучит их этой ночью. Они... Временно «мы» этой ночью.  — Не смотри назад, отпусти прошлое, — прозвучал голос за спиной, когда Феликс оказался на улице. — Настаёт новый день. Самое время, чтобы поговорить.        Вокруг темнота и лишь золотой свет от двух фонарей и яркий блик от неоновой вывески освещает местность. Тишину нарушает доносящая музыка из клуба.        Ночь... Ярких красок Феликс хотел? Если только серые мазки на белоснежном полотне с переходом в чёрный. Он чувствовал вину перед своим лучшим другом, о существовании которого просто забыл... Забыл потому что был затуманен карими глазами, созвездиями в его глазах, пухлыми губами, холодным голосом, большими ладонями и худым телом.        Невыносимо. Прошло несколько длинных месяцев с последней встречи с Минхо, и они невыносимы. И это самое приличное слово, которое Феликс мог подобрать. Слово «отвратительные», наверное, подходит лучше. Он всё время в плохом настроении, и на всех срывается. На родителей, с которыми не может поговорить, на Сынмина, даже на Чонина, хотя раньше он всегда относился к нему с большим уважением. Никогда не говорил кому-то громче, чем говорят ему. Первый день Феликс игнорировал всех, ну как сказать, отталкивал просто. Он отказывается от любого физического контакта со всеми. Когда ему пытались что-то сказать, то он всегда находил способ отклониться от разговора. Только за исключением ночи. Только ночью он позволял мыслям приблизиться к нему и иметь хоть какой-то контакт. После проверки закрытых окон, чтобы ветер не попал в комнату, он ложился в кровать и протягивал воздуху кусок своего сердца, которым укрывал витающий в голове силуэт. Затем он прижимался ко второй подушке. Всё это проходит в полной тишине. Когда блондин не занят, он всегда записывает что-нибудь. Он пишет, пишет и пишет. Как сейчас пишет в своей памяти...        «Есть кое-что сильнее смерти. Это присутствие ушедших в памяти живых» — Жан Ормессон.        Единственная цитата о которой Феликс помнил из книги.        По улице разлетается звук уведомления... Минхо долгое время не видел телефон в гневе и только поэтому не сдвинулся с места. Потому что сейчас он правда очень зол. На самом деле парень знает, что это не только потому, что он не контролирует всё это. Феликс сильнее всего этого и он должен выйти из этого состояния. Надо во всём разобраться, прежде чем сам сорвётся.  — Это ты... — Феликс подбегает и накидывается на Минхо с крепкими объятиями. — Это ты... Ты...        Минхо прижимает его к себе так сильно... Настолько сильно, что Феликс скрывается в его руках на несколько долгих минут. В этот момент они всё простили друг другу... Простили даже то, что невозможно простить. У них не так много времени, чтобы вспомнить потерянное и наверстать упущенное, ведь Минхо уговорил БанЧана оставить чёрный вход без присмотра лишь на пару минут, а потом... А потом настанет их предел.  — Я думаю, что являюсь ошибкой, — прошептал Феликс, смотря в его глаза. — Ошибкой. Я думаю, что ошибка. Я думаю, что я совершил ошибку, встречаясь с ошибкой прямо сейчас за клубом и не считая это ошибкой. Ну и как тут не сойти с ума? Сложнее всего было слышать о том, что мне больше никогда не удастся влиться в общество и, наверное, никогда не удалось бы. Это напомнило мне о том, как мы играли в бильярд и ты сказал, что я в любом случае уйду, потому что он недостоин того, чтобы с тобой кто-то оставался. Мне даже вспоминать об этом больно.  — Феликс...  — В конце моих мучений Хёнджин выстроил мне «логическую» цепочку: он уверен, что все его бросят, а если этого не происходит, то он сам провоцирует другого человека на это. Кричал на всю комнату, что я всё равно рано или поздно уйду. А если и это не работает, то остаётся старый-добрый метод — умереть. Всё сводится к одному — полной неуверенности в том, что что-то постоянно. Когда я начал помогать ему поверить мне, то ему понадобилось больше двадцати дней, чтобы принять меня. Чтобы быть уверенным, что я не брошу. Только сейчас понимаю, что лучше бы я помог закрыть его в больнице. Я бы пришёл завтра, послезавтра, послепослезавтра, да хоть целый год приходил бы к нему. Нет, не потому что я никогда бы его не бросил — пусть это и правда —, а потому что я оставлял бы там часть себя, и только сидя в палате, на этой холодной кровати, видя его пустое лицо, я бы чувствовал, что я тоже не пуст.        Феликс говорил, глотая слёзы, потому что за все эти полгода хотелось высказать ему всё, что накопилось. Обида, боль, ненависть — всё играло в его душе, большим комком скапливаясь внутри и разбивая сердце.  — Я помню, как на пару дней он «пришёл в себя» и нам предстоял очень тяжëлый разговор, я должен был расставить все точки над «i». Ничего больше не будет так, как раньше. Больше не будет никаких иллюзий о том, что любовь может вылечить, спасти, что достаточно просто дорожить человеком и он будет дорожить жизнью. Я — самоубийца, точка. Раньше я боялся признать это, боялся даже произносить это слово у себя в голове, но пора уже осознать. Я — самоубийца, но он будет жить всегда в моём сердце. Он жив сейчас, будет жив завтра, так же, как и через десять лет. Я не потеряю его. Никогда. Потому что если ты пришёл спасти меня, то проваливай! — Достаточно! — Минхо резко замахивается и ударяет Феликса тихонько по щеке, чтобы успокоить его. — Хватит, Феликс, хватит! Я прошу тебя прекрати!        В этот момент Феликса добило происходящее, и Минхо понял, что надавил достаточно глубоко, потому что блондин закрыл лицо руками и горько заплакал. Сначала он делал это бесшумно, словно просто дыша в свои маленькие ладони, а потом словно стал выжимать из себя всё.  — Я просто люблю его... — повторил Феликс, сжимая свои волосы и смотря в пол. — Ты пришёл, не зная этого... Вы все не поймёте этого. Это как приехать в родной дом, желая посетить все места детства, но понимая, насколько всё изменилось. Вы приходите в эти места, трогаете скамейки, качели, вдыхаете, казалось, всё тот же запах цветов... А я не могу... Я не могу прийти, не могу обнять, не могу вдохнуть его запах, не спрося разрешения. У меня никогда уже не получится преодолеть расстояние и пространство между нами. И если он узнает, что я здесь с тобой, мне будет больно... Мне будет до крови больно...  — Ты поставил его на первое место, — сделал вывод Минхо, не смея успокаивать парня, давая ему шанс выжать из себя всё до состояния опустошённости. — И ты всё же чувствуешь вину.  — Я хочу, чтобы меня просто забрали куда-нибудь. — произнёс Феликс, вытирая глаза. — Он обещал мне мир, и я поверил... Обещал чёртов Париж и поцелуй на Эйфелевой башне.  — Вытри слёзы, мой хороший, — ласково произнёс Минхо, положив руку ему на плечо. — Оставь нас в прошлом. Ты сделал выбор, тебе так лучше. Ты думаешь, мне приятно, что ты каждый день из-за него плачешь? Я уверен, что Сынмин и Чонин тоже хотели другого для тебя. Моя вина во всём... Моя и Джисона.  — Он хотел, чтобы я страдал, и у него неплохо получается.  — Значит, стоит закончить эту цель, — улыбнулся Минхо, получая на себе вопросительный взгляд. — Сбеги, Феликс...        Феликс закусил губу и отвёл взгляд, словно обдумывая предложение друга. Сейчас парень ничего не чувствовал. У него не было желание продолжать диалог, не хотелось оставаться тут, но и не хотелось ехать в особняк, который уже ждал, наверное, на ступеньках болью.  — Я всё ещё не уверен в том, что это верный путь, — тихо произнёс блондин, взял его руку и осмотрел родную ладонь.  — Если твоё сердце рвётся из груди, как только он рядом... — Минхо стал говорить тише и успокаивающе. — Нехватка воздуха, не можешь дышать полной грудью, тысяча лишних эмоций — тело подсказывает, что тебе это не надо. Ну, а если с ним твой пульс и дыхание в порядке. Ты не пытаешься специально быть идеальным и хорошим, то он — тот самый единственный, кто тебе так нужен сейчас. Подумай и беги к нему в объятия, хоть вы и не похожи.        Минхо разбил его сердце, он всего лишь разбил его жизнь. Эрика Леонард Джеймс писала: «Физическая боль отвлекает от разбитого вдребезги сердца»... С этим Феликс не мог поспорить. Он был полностью согласен с этой фразой. Разбитое сердце — это крошечные песчинки, оставшиеся после любви. Чтобы заглушить боль, когда эти песчинки попадают в душу, нужно сделать ещё больнее. А вот решать как именно — уже не его вопрос.        Однажды кто-то сказал ему: «Приняв печаль, ты не сможешь быть счастливым». Похоже, он принял ту печаль, что есть в нём, он позволил ей уничтожить себя, лишая права быть счастливым.        Минхо здесь. Он здесь. Он здесь. Повторяет эти слова в голове раз за разом. Не знает, сколько времени длятся его рыдания, но ему кажется, словно прошла вечность. Он стонал миллион раз. От боли и холода. Он несколько раз пытался лечь, выкрасть телефон и написать Минхо хоть что-нибудь... Тому, кто может успокоить его, но каждый раз он плакал сильнее и прижимался к стене. Ненавидит чувствовать свои страдания. Феликс сжимает пальцы так сильно, что становится больно, но он не обращает внимания, потому что боль, которую чувствует внутри, в разы сильнее. Он всем сердцем ненавидел свои мысли. Ненавидел всё, из-за чего так страдает.        Феликс так сильно вспотел, что его рубашка становится влажной и ему становится жарко. Кажется, этот кошмар никогда не прекратится. Но к тому моменту, когда хлопает дверь клуба, выходят трое человек на улицу, он успокаивается. Медленно, очень медленно. Он чувствует, как его пальцы больше не сжимают волосы, как его стоны затихают, а всхлипы прекращаются. Черты его лица больше не выражают ту боль, лишь усталость.        Это был срыв...  — Что случилось? — БанЧан подходит быстро и поднимает его красное лицо за подбородок, замечая мокрые глаза. — Феликс...? — блондин лишь качает головой.        Он обнимает его крепко, пряча заплаканное лицо к себе в шею. Его сердце чувствует неладное, чувствует, что больно. Он видит, что ему плохо. Какие бы не были трудные их взаимоотношения, он, тот кто был рядом все эти месяца. Пусть временами он самый первый человек, который разрушает его, но сейчас он был единственным, кто оказался рядом.        Тишина длилась пару минут... Минхо стоял позади и смотрел на них, понимая, что сейчас Феликсу будет очень трудно принять решение, но тишина прекратилась резко и неожиданно, нарушаясь холодным и стальным голосом.  — Что тут происходит?!        Феликс вздрагивает от любимого голоса и резко отстраняется от БанЧана, смотря в почерневшие карие глаза.  — Хёнджин...