5.

Как только его палец отпускает кнопку выключения микрофона и следом сбавляет звук, он стонет так громко, что сам удивляется, как он смог продержаться.

— Ты такой молодец, — шепчет Минхо, — моя детка такая умница. Да?

Джисон кивает, всхлипывая.

— Слова, малыш, — ласково напоминает Минхо, неласково сжимая член у основания.

— Да, папочка, — сквозь стон говорит младший, — твоя детка умница.

Минхо встаёт, не отпуская Джисона, всё также держа за шею и поперёк живота, жмёт его к себе так, будто тот может уйти. Будто тот собирается.

Минхо вылизывает его шею, неровно дыша, стонет грязно, рычаще, грубо. Джисон на пределе скулит, сдерживая слёзы удовольствия.

— Пап-почка, — Джи намерено сжимается вокруг члена, наслаждаясь тем, как старший задерживает дыхание, после шумно выдыхая, уткнувшись носом в его шею и опаляя кожу горячим воздухом, — пожалуйста, позволь мне уже...

— Хочешь кончить? — Минхо перебивает, спрашивает, несмотря на то, что прекрасно знает ответ. Просто дразнит.

— Да, — Джисон едва может говорить, голос то и дело хрипнет, — да, хочу... пожалуйста...

И Минхо двигается. В диком, сбитом ритме: то размашисто, выходя практически полностью и медленно входя обратно, то короткими толчками, быстро, гулко ударяясь пахом о зад Джисона.

Джисон задыхается не только из-за пальцев, сжимающих его горло и основание члена. Стоны Минхо в самое ухо — то, что заставляет его умирать и оживать каждый раз, его горячее дыхание на своей коже, его сердце, бьющееся с такой силой, что Джисон его чувствует.

Джисон задыхается из-за Минхо в принципе.

— Хё- папочка, — Хан едва ворочает языком, замечая искры перед глазами, — я так... близко...

— Я тоже, детка, — Минхо так нежно гладит его тело, замедляясь. Так чувственно целует его через плечо, развернув к себе голову младшего, так утешающе водит большим пальцем по его щеке. Оба несдержанно стонут в губы друг друга.

Джисон первый возобновляет движения, толкнувшись назад и прикусив губу старшего. Тот обводит чужой язык своим, хаотично водя жилистыми руками везде, где только может, так же сбивчиво толкаясь.

— Папочка, я больше... не могу...

Он буквально плачет.

— Давай, детка, — Минхо разжимает пальцы внизу, проводя ладонью по всей длине пару раз, — давай, сладкий, кончи для папочки.

Джисон давится стоном, изливаясь в руку Минхо, расплёскивая капли спермы по стеклянной поверхности стола, пока старший продолжает быстро вторгаться в его полуживое нутро.

Слишком много.

— Мин...хо, — от переизбытка эмоций и чувств Джи напрочь забывает про эти их формальности, но Минхо, видимо, тоже, потому не делает никакого замечания по этому поводу. Не сейчас, когда он вот-вот готов сорваться в бездну наслаждения вслед за Джисоном. — Минхо, в меня, пожалуйста...

И как Минхо может отказаться?

Толкнувшись в крепко сжатую дырочку ровно 4 раза, Минхо замирает, не в состоянии делать абсолютно ничего: ни двигаться, ни дышать, ни видеть, ни слышать. Все чувства будто останавливаются, покидают его тело, вознося куда-то высоко, и возвращаются только когда он слышит всхлипы Джисона, едва стоящего на подкосившихся ногах и хватающегося за его руки трясущимися пальцами, как утопающий за спасательный круг.

— Всем спасибо за лекцию, увидимся через неделю, — очень тихо, сквозь звон в ушах слышат они всё ещё нудный, неинтересный голос, посмеиваются слабо, всё так же в руках друг друга.

Минхо переплетает их пальцы, подносит к лицу и целует ладонь Джисона, улыбаясь.