Глава 18. Егор

Я поднял трубку, едва удерживая мобильный мокрыми руками. Пришлось выйти из душа, чтобы ответить.

- Надеюсь, это вопрос жизни и смерти, иначе ты нажил себе серьезного врага.

Прижав телефон к плечу щекой, я снял полотенце с крючка и завязал вокруг бедер.

- Да, исключительно, - угрюмо ответил Руслан. - Какие у тебя отношения с родителями?

Нашел, о чем спросить.

- Нормальные. Как у всех. А что?

- Я забрал у своих целую коробку со старыми вещицами. Сейчас смотрю на нее и не знаю, стоило ли оно того. То есть, мне пришлось поругаться с родителями и в прямом смысле получить по башке, чтобы она была здесь. Два раза.

Я удивленно раскрыл рот, готовя очередную шутку.

- Так это тебе родители фонарь оставили? Занятно. Не ожидал, не ожидал. Очень хочу пошутить, аж тошнит.

- Пошути. Может, мне тоже полегчает.

- Не, не в этот раз, - я сел на край ванной с чувством сопереживания. Давненько такого не было, но раз оно есть, значит, надо им воспользоваться. - Думаю, шутки тебе не помогут. И часто в вашей семье физическое насилие используется как воспитательный метод?

- Да какой там воспитательный метод в двадцать восемь лет. Они, скорее, злость сорвали. Знать бы, в чем конкретная причина.

- Честно тебе ответить? Могу поспорить, ты и до травмы нехило отхватывал. У меня куча знакомых, у которых в семье заработать по лицу проще, чем в туалет сходить. Это по щелчку не начинается, всегда есть градация. Спроси у своей крали, как часто она тебя избитым видела, думаю, ответ удивит.

Руслан задумался.

- Может, ты и прав. Я вспомнил кое-что на днях. В общем, когда ты приехал к автосервису, я там помогал отцу и дяде с работой, после нашей встречи вошел, а они на меня накинулись, то есть, отец накинулся, дядя пытался в силу своих возможностей контролировать. Отец требовал карманы вывернуть, кричал, я защитился, ударил его. Он ответил. И... Я вспомнил, как он избил меня. Это было дома, кажется, мама все видела, плакала. Он говорил что-то про тюрьму, грозился убить.

Я закивал. Смутно знакомая история. Между нами с отцом подобных стычек можно насчитать не один десяток, но раньше у меня не возникало желания делиться ими с кем-то. Вряд ли многие могут понять, какого это.

- Помнишь, сегодня обсуждали тех наркоманов, которых ты видел?

- Помню.

- И я тебе сказал, что сам употреблял. Меня отец тоже тогда поймал. Он еще и врач, хирург. Знал, куда нужно бить, понимаешь, да? Такое себе удовольствие, дня четыре лежал пластом, он меня таблетками отпаивал, чуть ли не привязывал. Только вот я на тот момент уже неделю, как ничего не принимал, рассказал ему, попытался объяснить, что его находка просто мною забытая. Не поверил. С тех пор доверие у нас - вещь фантастическая. Его просто нет. И брата не доверяет, и сам общаться не хочет, рукой на меня махнул. Я тоже хорош, конечно, много чего натворил, но, думаю, такого не заслужил.

Снова ты это сделал, идиот. Кто просил тебя рот открывать?

- Некоторые люди просто не хотят слушать, - Руслан явно пытался поддержать. Что удивительно, у него получилось. - А другие и говорить не умеют. Имею ввиду, если бы и мои, и твои немного послушали, вошли в положение, можно было бы и обсудить. Не знаю, может, глупо звучит.

- Да нет, - протянул я, понимая, насколько все на самом деле глупо. Не его слова, а проблема в целом: взаимоотношения межу поколениями, «отцы и дети», вечные недомолвки, пререкания и непонимания. - Звучит все правильно. Мне как-то выдался шанс попробовать поболтать со своим дорогим родственником. Он отправлял меня в медицинский ВУЗ, оплачивал курсы, давал заниматься рисованием в обмен на стабильное их посещение, но все достижения, которые не касались биологии, игнорировал. По итогу, мне семнадцать, я крашусь в красный, курю траву и расписываю голых студенток в своей комнате. Он отчаянно пытается до меня достучаться, увозит на выходные к бабушке, думая, что это меня отрезвит. За городом, якобы, нет никаких соблазнов. Мы ссоримся по пути из-за цвета волос, а по приезде я бреюсь дедовской машинкой налысо и спускаюсь к ужину, похожий на вареное яйцо. Младший брат в шоке, мама в шоке, бабушка и дедушка в полном ауте, а отец в ярости. После ужина новая ссора, я расколотил шкаф с его школьными наградами и получил за это хорошего такого леща, аж в глазах потемнело. Два дня меня не было дома, они не могли дозвониться, найти, а я просто пил паленый самогон с какими-то парнями, которых встретил на берегу реки. Местные, рыбачили. В общем, поймали, посадили в машину, отвезли домой. Там я собрался, сел с отцом за стол переговоров и сказал, что хочу заниматься искусством, а не вскрывать людей. Он даже не захотел слушать, просто ответил «нет». Я снова объяснил. Он снова сказал «нет», а потом добавил, что мои рисунки никому не сдались и этим на жизнь не заработать. Все художники - бездарности, которым не по мозгам нормальные профессии. Знаешь, что я сделал?

- Что? - со смешком спросил Руслан.

- Схватил стул и вынес огромное окно в нашем доме. Затем схватил второй и разнес прямо у него на глазах его любимое пианино, а щепки выкинул на улицу, через то же разбитое окно. У отца - едва ли не инфаркт, а у меня путевка в светлое будущее. Точнее, пинок под зад и пожелания поскорее загнуться в муках с остальными наркоманами. Как видишь, не загнулся. Держался молодцом, не пил несколько лет, не притрагивался к сигаретам и наркотикам. Стал более-менее известным, зарабатываю искусством. А потом... Ева. И все прахом пошло.

- Так вот, почему ты пьешь. Знаешь, тебе бы полечиться.

- Все не так серьезно, меня не тянет на наркотики. А алкоголь - это так, просто заглушка.

Сказать бы ему, что я и реплики эти рисую, и на тупые мероприятия хожу, лишь бы не провалиться, лишь бы папа прав не оказался. Ребячество. Сил не хватает признаться в обратном. Мне стоило стать хирургом, тогда было бы куда меньше проблем, и дело не только в работе. А с другой стороны я безмерно рад тому, что имею яйца и не прогнулся под озабоченного своими гештальтами папашу. Набил шишек, за то сам, без чужого вмешательства.

- Так я это к чему: иногда компромисс найти невозможно, сколько не старайся. Между вами просто стена, и никаким чертом ее не сломать, не сдвинуть. Можно перешагнуть, наверное, то тогда и человека тоже перешагнешь. Перспектива не очень. Поэтому, либо живи так, либо забивай х*й.

- Спасибо. Вроде как, это немного успокаивает.

- На здоровье.

- А ты сам своим советам следуешь?

- Конечно, - вранье. Советовать куда проще, чем самому принимать решения. Даже если я знаю ответ, вероятность того, что воспользуюсь им, крайне мала. Много «но» и сомнений. Человек слишком сложно устроен, даже чрезмерно. Зачем это нужно - неясно, эволюция перестаралась с черным юмором. Хочу быть тупым приматом, у них гораздо меньше проблем: просто заботься о том, чтобы тебя не сожрали.

- Повезло, что ты понимаешь людей.

Я? Руслан, побойтесь Бога.

- Не понимаю, это просто наблюдательность, - выждав паузу ради приличия, я заговорил снова. - Иди, разбирайся со своей коробкой. Пиши, если что-то случится.

- Хорошо.

- Пока.

- Пока... Эй, Егор, погоди.

- А? - я уже убрал трубку от уха и был недоволен возобновленным разговором.

- Спасибо. Правда. Я даже не знал, кому позвонить, чтобы выговорится.

Только соплей мне здесь не хватало, не мог просто отключиться? Зачем разводить эту розовую муть? Благодарен - помолчи.

Но ради разнообразия приятно иногда услышать благодарность или позитивный отзыв о собственной персоне, тем более, когда ощущаешь себя почти мертвым физически. Настроение поднимается и даже жить больше хочется.

- Не бери в голову, сам так же делал.

- Если нужно - звони, я не против.

- Запомню. Иди уже.

Это было слишком честно. Зачем я рассказал ему про отцовское пианино? И про свои алкогольные каникулы? Такая себе информация для попытки кого-то поддержать. Странно, что теперь это не ощущается так мерзко.

По телу прошлась судорога. Я скривился и отбросил мобильный в раковину, издав звук, полный пренебрежения. Все-таки, это не тот результат, которого нужно было добиться. В какой момент «казаться дерьмом» превратилось в «рассказать ему, что папа меня не любит». Егор, ты безнадежен.

Может, в тот момент, когда он сам рассказал точно такую же историю?

Даже если так - это не повод быть слишком открытым. Такое поведение чревато последствиями. А с другой стороны, если мы оба умрем, то рассказать можно вообще все. Наши жизни похожи на Кота Шредингера, единовременно и есть, и нет. С равной вероятностью сохранится и растворится. Возможно, мы оба очень скоро обо всем забудем, в чем тогда суть жизни? Запомнить как можно больше чужой грязи? Тоже не то. Возможно, суть жизни в том, чтобы облегчить существование другого человека? Тогда мне надо вернуться в прошлое и отбить этого Пришибленного от тех, кто попытался его убить. Убить ли? Если так приложили, что память отшибло, то, вероятно, да. И кому же он так насолил? Может, его родители все-таки добра ему желают.

Это не мои проблемы.

Возможно, когда-нибудь я смогу собраться и стать добрым человеком, но не в этой жизни. Я видел слишком много разных человеческих уродств, чтобы вдруг начать спасать утопающих. Разобраться бы для начала со своим грузом.

Я скинул полотенце и вновь залез под горячий душ. Струи били по лицу, обжигая его, но снижать температуру не хотелось, оставалось только вариться заживо. Мысли и физическое недомогание уравновешивали друг друга, все выравнивалось, ощущения исчезали на одной плоскости. Я думал о том, что ранило меня изнутри. Рефлексия иногда бывает полезной, но в моем случае это лишний повод нанести себе вред, ведь думать об одном и том же на протяжении почти полутора лет практически бесполезно. Всю эту пользу можно вместить в рюмку и проглотить, как какой-нибудь паленый алкоголь, от которого потом захочется блевать или рассечь шею на середине.

Я никогда не изменял Еве, но был близок к этому несчетное количество раз. Думал, так надо, это поможет нам. Мне. Нужен был какой-то толчок, финальный аккорд, точка. Только вот каждый раз я не мог пойти до конца из непонятных мне же чувств: вина, резко просыпающаяся любовь, страх. Непонятна была именно их природа. Почему? В обычные дни я пытался вывести Еву на ссору и задеть, но держа в руках другую женщину, вспоминал, что дома сидит она. Понимал - сделаю это и потеряю ее.

Однажды убегал из дома какой-то знакомой, держа в трясущихся руках собственные шмотки, а потом полчаса колотил руль, пытаясь понять, что не так. Успокоился, только когда кожа начала зудеть от ударов. Тогда я второй раз в жизни почувствовал каждую косточку собственных рук от боли.

Мне не нужны были другие, но и Ева, казалось, тоже уже не имеет значения, как женщина. Она была чем-то иным, аттрактором, вокруг которого я вечно бродил, пресекая любые возможности свернуть с намеченной орбиты. Различить, любовь это или зависимость, становилось все труднее.

Не глядя я выключил воду и вышел из комнаты, не удосужившись даже одеться. Схватил камень и переместился в один занимательный момент, отрывки которого только что вспомнил.

- Где ты был?! - кричала Ева, стоя у входа. Я медленно разувался, прислонившись запястьем к арке у входной двери - руки так и не пришли в норму, до дома еле доехал.

- Гулял. Не визжи, ради Бога. Все в порядке со мной, что тебе нужно?

- Гулял? Я тебе шестьдесят раз звонила, неужели так сложно ответить?

- Неужели так сложно оставить меня в покое? - равнодушно бросил ей в лицо, проходя мимо. По пути скинул кожаные перчатки на стул, пальто на диван и уселся туда же в одном костюме, выдыхая. Тело неустанно ломило не понятно от чего, двигаться было очень неприятно. Не успел прикрыть глаза, как Ева уже нависла надо мной.

- Издеваешься?

- О чем ты?

- От тебя женскими духами разит, - прошипела она.

- И что?

Внезапно раздавшийся треск заставил меня тут же напрячься.

- Какого хрена ты делаешь?! - я буквально подскочил с места. Ева схватила с постамента дорогущую египетскую вазу и бросила ее на пол.

- Тебя это беспокоит больше, чем я!

- Ты идиотка?! - я схватился за голову, вспомнив, сколько стоил этот бесполезный кусок глины. - Нах*я ты разбила ее? Лучше бы машинку свою печатную тупую с балкона скинула. Да твою ж мать!

- Ты вообще меня слышишь?!

- Да срать я хотел на твои подозрения, чего ты от меня хочешь?! Просто скажи, бл*дь, что тебе нужно и оставь меня в покое!

- Ты мне изменяешь!

- Да не изменяю я тебе, Боже! Мир не крутится вокруг тебя, Ева! Понимаешь? Не все хотят действовать против тебя, не все хотят сделать плохо тебе, не все, параноидальная ты сука!

От крика я покраснел. Дыхание сбилось, пришлось громко и часто вдыхать через рот, чтобы его восстановить. В груди закололо, помню, как хотелось биться головой о стену от безысходности.

Я не сделал того, о чем думал, я сдержался. Прекрати ты душить меня, прекрати меня мучить, остановись и я остановлюсь тоже.

Когда посмотрел на Еву, понял, что она выглядела так же, как я чувствовал себя, будто в отражение смотрел. Красная, часто дышала, на лице - злоба и недоумение. А еще в родных чертах читалось то же, что висело на моем языке. Эти мучения терзали и ее. Она знала, что я не изменял ей, знала, зачем я это делал, знала, что у нас очень большие проблемы. Свадьба на носу, отношения на волоске, гамма чувств от любви до ненависти, мелькающая вокруг, как взрывы.

Следующей появилась обида. Я стоял, сжав кулаки и глядя на нее, как на ребенка, отобравшего мою игрушку в песочнице. Она повторила эту эмоцию, и мы пялились друг на друга, все осознавая, но боясь озвучить всего лишь одну мысль. Единственную, которая могла бы нас спасти.

Я развернулся и ушел на кухню.

- Куда ты? - спросила она ровно, смахивая с щек слезы.

- За совком.

Когда я вернулся, девушка уже сидела на полу, собирая крупные осколки вазы. Бесшумно плакала, складывая их на своей ладони. Волосы закрыли ее лицо от меня, потому я мог не беспокоиться о внезапной встрече взглядами. На самом деле, не думаю, что это было так уж важно в тот момент, ведь наступили минуты единения.

Я сел рядом, сметая мелкие крупицы в одну кучу, забрал то, что Ева успела собрать, а потом ушел, чтобы выбросить много-много денег, разбитых на сотни кусков. Вернулся и сел на то же место.

Мы не говорили, сидели на полу, в полной тишине. Именно это время создавало тонкую-тонкую грань между нами, через которую мы могли коснуться друг друга, почувствовать общую боль, понять и признаться. Именно в эти минуты мы были ближе, чем когда-либо. Молча, сидя на расстоянии в полметра, даже не видя лиц, но чувствуя. Именно тогда мы могли все решить, но никак не хватало смелости. Казалось, что все хорошо. Вот, сейчас, мы можем встать на путь, по которому пойдем вместе, держась за руки, сообща. Теперь все будет иначе, мы справимся. Мы изменились.

Нет, не изменились.

Скоро все начнется сначала. Она будет давить на меня, пока я не сорвусь, а затем случится новая ссора, новые осколки, обломки, обрывки, и новые минуты тишины, в которые мы снова сядем рядом, сбросив маски. Ничего не скажем, но поймем каждую ноту. Будем готовы работать над отношениями, держаться.

В тот раз мы делали то же, что и обычно. В этот я вдруг вспомнил о том, что она мертва.

Знал бы я тогда об этом, попытался бы все исправить? Не знаю. Кажется, будто Ева была в другой жизни, так давно и так далеко, что воспоминания о ней потихоньку ускользают из памяти. Потертый альбом с картонными страницами медленно теряет снимки. То, с какой заботой они поклеены, оказывается, не гарантирует их сохранность. Все исчезает, даже то, что хотелось бы оставить навсегда, когда-то покинет тебя. Евы все меньше и, возможно, наступит момент, когда я навсегда забуду о ней. Когда-то проиграется последнее воспоминание, и я даже не буду знать об этом. Подумаю, прокручу в голове, как она в очередной раз собиралась на работу, стоя у зеркала в одном белье, посмеюсь с наших странных диалогов, а потом отвлекусь и забуду. Навсегда.

Вместо привычной наполненности я вдруг ощутил пустоту. Зачем это все? Зачем эти ссоры, скандалы, минуты примирения, мои недоизмены, ее истерики, вечная беготня и обвинения? Зачем мы загнали себя в этот круг? Впереди только смерть.

Мы будем уходить все глубже, закапывать сами себя. И в один момент она исчезнет.

Я спрятал лицо в сложенных на коленях руках. Сидел, сгорбленный, прятался, лишь бы только она не услышала, как я почти срываюсь на плач. Сил сдержать себя не было, отчаяние пронзило душу. Как же теперь поступить?

Она умерла. Умерла, умерла, умерла. Она умерла. Ее нет. Ее нет со мной.

- Эй? - шепнула Ева. От звука ее голоса, такого сочувствующего и ласкового, я сжался еще сильнее. - Не надо.

Голос дрогнул. Она всхлипнула и подвинулась ближе, коснувшись моей спины рукой.

- Егор? Пожалуйста... - слушая, я зажмурился в попытке сдержать собственные слезы, но не сумел. - Не плачь. Не надо, слышишь? Все будет хорошо.

Она уселась удобнее и обняла меня, накрывая собой. Теперь длинные сверкающие волосы прятали нас обоих, мы словно вспомнили, что не чужие друг другу. Хрупкая ладонь легла на мою, а я перехватил ее, сжал, прикладывая к своему лицу, целовал, будто больше такой возможности не будет.

Эта мысль вызвала новую волну слез, пришлось настолько сильно прикусить щеку изнутри, чтобы перебить эти ощущения.

- Прости меня. Прости, пожалуйста.

Она прижималась ко мне сильнее, кивая.

- Я прощаю. И ты меня прости, ладно?

- Прости меня.

Я зажмурился сильнее, понимая, что Евы больше нет рядом. Не чувствовал тепла ее тела, касания рук. Моя ладонь пуста. Не мог открыть глаза. Сидел в том же положении, пытаясь представить, что это воспоминание вечно, ничего больше не существует и в нем можно остаться. Она вот-вот вернется. Не будет замкнутого круга, будет только этот момент. Крохотный отрезок времени, у которого нет цены.

Я все-таки поднялся с пола. На ватных ногах дошел до студии, скинул какой-то холст с мольберта, поставил туда новый. Мне в последнее время часто хотелось рисовать. В самые эмоциональные моменты накрывало такое желание, что руки зудели. В этот раз я схватил масляные краски и принялся складывать их них нечто, самому не понятное. Поначалу это были просто пятна на белом фоне, разноцветные, складывающие собой хаотичные образы. Затем эти образы обрели более четкую форму, но я замечал это лишь от части, все внимание поглотила работа. Штрих за штрихом, положение света и оттенки - все важно, я должен следить. Форма идет сама, мне всего лишь нужно сложить это... Понять, что за чем следует, заполнить пробелы между важными деталями.

Не знаю, сколько прошло времени. По ощущениям - несколько минут, но по тяжести в теле - все несколько часов. Рисовал, как под гипнозом, настолько увлеченный действием, что даже мысли рассеялись. Когда пришел в себя, передо мной была готовая картина. Прекрасная, абсолютно восхитительная, идеальная.

И все равно инструменты выпали из рук.

Два человеческих тела, спутанных, обнаженных. Моя мастерская, стол, и они. Темно-русые волосы девушки скрывали ее спину, длинные и блестящие. Злая шутка.

Ненавижу тот день. Ненавижу.

Повинуясь собственной ярости, я скинул картину на пол. Этого должно было хватить, чтобы грохочущее в ушах сердце успокоилось, но оно только нарастило темп. Следом за новым шедевром на пол полетел мольберт, стеклянные банки с кистями, стол, кресло, карниз со шторами, напополам разломились совершенно новые запечатанные холсты. Пол и стены забрызгали краски. Я добрался даже до тех картин, которые стояли в закутке, никому ненужные. Все они проделали путь от одной стены к другой, оставляя на ней уродливые вмятины. Скорости и силы не хватало, хотелось делать все быстрее, наверняка, чтобы каждый предмет, которого я касался, тот час был уничтожен до основания, рассыпан на крохотные щепки. Боль, которая доставалась мне, будь то царапины от осколков или удары о что-то твердое, либо не были замечены, либо еще больше злили. Я вновь и вновь бросал холсты, бил их о перевернутый стол, пинал разбросанные по полу принадлежности для рисования, пока в какой-то момент не начал колотить руками стену и кричать, не то от переизбытка эмоций, не то от боли, не то от одной лишь ярости, которая клокотала в горле, не давая даже сглотнуть.

Закономерно, что силы меня все-таки покинули. Я сполз на пол и наткнулся на торчащую половину своего недавнего творения. Невысохшая краска размазалась, образуя собой неразборчивое разноцветное пятно. Тел больше не было, остался только такой же хаос, как и вокруг.

Я достал из кармана камень. Долго смотрел на него, пока вновь не сжал.

В этот раз моей целью стал другой день.

Кажется, зима. Ева уехала в командировку на неделю и звонила каждые пятнадцать минут, пытаясь контролировать мое передвижение. Надолго меня не хватило, очень скоро мы поругались, звонки продолжились, но отвечать на них я уже не планировал. Оставил телефон дома и вышел на улицу, хотел прогуляться, привести мысли в порядок.

- Привет.

За своими размышлениями я даже не заметил, как на скамейку подсела незнакомка.

- Привет, - она меня мало интересовала, потому ответил сухо и на «отвали», надеясь, что на этом беседа закончится.

- Ты ведь Егор Вязов, да? Я твои фотки в профиле знакомого фотографа видела, тебя камеры очень любят.

Тогда я повернулся. Это была девушка лет двадцати, с темными вытянутыми глазами и привлекательной улыбкой. Возможно, именно это меня и зацепило.

- Спасибо. Ты поздороваться подошла или что-то нужно?

Она, в отличие от прочих людей, отреагировала на мою грубость смехом.

- Вообще-то, я хотела проверить, ты или не ты. И, если ты, попросить попозировать мне для портфолио и курсовой работы. Я учусь на фотографа.

Не заманчивое предложение. Сомнительное, учитывая, что она - студентка.

- Как тебя зовут?

- Саша.

- А что мне за это будет, Саша?

- Ничего. Так, ради искусства.

Я протяжно прыснул, отвернувшись.

- Я ради искусства не работаю, я на нем зарабатываю.

- Могу предложить незабываемое время в потрясающей компании, отличные фото и ужин за мой счет после фотосессии.

- Этого мало, - протянул я, строя из себя заносчивого аристократа. Тогда эта девчонка меня позабавила. - В этом мире меня волнуют только две материи: деньги и секс. На данный момент секс, как плата, недоступен, потому остаются только деньги.

- Хорошо. Я заплачу, - Александра закатила глаза, а когда посмотрела на меня, вдруг стала внимательнее. Оглядела, чуть сощурившись и склонив голову. Стала похожа на кошку.

Не люблю кошек.

- Вот и отлично. Спроси расценки у своего друга, у которого увидела мои фотографии. Напишешь там же по поводу времени.

- Правда? Ты реально согласен?

- Ну да, а мы о чем тут договаривались?

Сам не понимаю, почему тогда согласился. От скуки или просто потому, что Саша была молодой, миловидной девчушкой с волосами, как у моей будущей жены. Она «заглядывала мне в рот», смотрела, как на нечто недоступное, но очень желанное. Для некоторых людей чувствовать себя особенным является буквально физической потребностью, без чужого восхищения все из рук валится. Как происходит со мной. Ева такой роскоши себе никогда не позволяла, она любила, когда восхищались ею, когда внимание уделяли ей, когда плясали вокруг нее и без конца демонстрировали любовь. Нужда постоянно подпитываться чужим обожанием и неумение его выказывать ломали наши отношения на виду с остальным. Хотел ли я позлить ее своей новой интрижкой? Не знаю. Тогда мои приключения приобрели привкус дешевизны и... необходимости. Остановиться уже не получалось.

До сих пор помню, с каким удивлением Саша смотрела. Потом оказалось, что она приехала в то место специально, и не в первый раз, надеясь, что сможет со мной встретиться. Тогда я еще этого не знал.

И это была та самая ситуация, после которой все стало только хуже.