■22■ Лестница капитуляции

Пожалуйста прочтите эту главу под песню Keaton Henson- Healah dancingОна без слов, я не думаю, что она будет отвлекать.

В

сегда поражалась человеком. Думаю у каждого было такое, что хоть он и видел в людях столько мерзости, но в какой-то момент представлял сколько прекрасного тот создал. Мелодии, от которых седце раскалывается как леденец на зубах, города, построенные так быстро. Дети в конце-концов. Или это я настолько стала размазней, что думаю о таких бреднях?

-Что ты хочешь поесть? - я высовываю голову в раскрытое окно, пытаюсь спастись от раскаленного воздуха в салоне Фрэнсиса.

-Ничего. - светофор загорается зеленым, Фрэнсис непривычно аккуратно трогается с места, проезжая будто не по забитому машинами повороту, а по маслу.

-Ничего не знаю. Ты должна есть, - в обычный день, я бы снова вяло отметила этот его раздраженный голос, но сейчас он говорил, как заправский родитель. Хотя он  и есть родитель. - Нашему ребенку не до твоих глупых капризов. Ты уже взрослая, и должна думать не только о себе, Марли. Ты должна есть. - он одной рукой ведет машину, а другую опускает мне на еще плоский живот. Глубоко и рвано вдыхаю, покрываюсь мурашками, а по глотке поднимается рвота.

-Если и вправду хочешь думать о своем ребенке, то положи обе руки на руль, братец, - делаю упор на последнее слово, но Фрэнсис кажется еще больше распаляется, как заигравшийся мальчишка, радуется этому бреду. Меня всю воротит, и не от токсикоза, а от всего, что сейчас происходит. От этой внезапной волны нежности и забот Фрэнка, нависшей надо мной так резко, и так безвозвратно, что мне хотелось поскорее в ней захлебнуться. Чтобы все - финитэ. И чтоб не было никаких игр в семью американской мечты, которая была лишь неумело сделанной Фрэнсисом декорацией. Разорвать бы их к чертям, сломать все, сжечь слова, которые он написал для моей роли. Нет. Не для роли его жены. Тогда было бы не интересно. Ему же весь кайф, от осознания своей неординарности. От того, что я - его сестра. И - вот это радость - сижу, а в нутри меня его ребенок. Как же я хочу антракт в этом спектакле.

Но даже если Фрэнсис расписал мне в этой пьесе все, вплоть до каждого вдоха или выдоха, то почему бы не начать импровизацию. И пусть эта гротескная комедия Фрэнсиса станет его трагедией.

Были и плюсы в этой второсортной игре брата. Нет, это не постоянно забитый едой холодильник. Это его отношение. Хоть и назойливое в большей части, но то как он изменился, заставляло мою скрюченную спину горделиво выпрямиться над ним, и оставалось только рот раскрыть - как он помчится хоть на край света за моей прихотью. Жаль, что потом как шелудивый уличный пес возвращается обратно. Еще бы задом повилял как хвостом.

Я вконец почувствовала себя хозяйкой ситуации, когда он перестал меня трахать. Неужели мой озабоченный братец стал импотентом? Ответ находился под моим потрепанным сердцем, которое Фрэнсис бездумно терзал столько раз. Но теперь то я могу показать весь свой актерский потенциал, который он так желал увидеть.

-Пойдем, я так соскучился по твоему маленькому телу, - уже дома он тянет меня за собой, конечности каменеют по привычке, рефлекторно отключается сознаие, притупляю чувства бурей мыслей в голове. Но среди этой бури, светляком мелькает одна. Потом она разгорается еще больше, и когда Фрэнсис, тяжело дыша, нависает надо мной, я болезнено прикрикиваю, сжимаюсь, прикладываю трясущиеся ладони к животу, и жмурю в мучении глаза.

-Что такое? Марли? У тебя что-то болит? - он становится таким же бледным как и простыня, на которой я скорчилась. Выжидаю минуту, а потом измученно выдыхаю, сжимаю уже не живот, а те самые простыни.

-Ничего. Так. Живот болит. Все хорошо. - хоть мои глаза и изможденно прикрыты, я вижу как Фрэнсис  все еще напряженно смотрит на мой оголенный живот, на то как он часто вздымается от дыхания.

-Ты уверена? - он колеблется. Встает с кровати, и уходит из комнаты. Думаю, что это все, но тут он возвращается, и меня окутывает щекочущий плюш пледа. Подтыкает края, как в детстве, чтобы монстры не щипали за бока. Но единственный монстр из детства сейчас сжимает меня в нежных объятиях, бережно убирает волосы с лица, и успокаивающе шепчет.

-Не пугай меня больше так. Я люблю тебя. - теплая рука нашаривает в складках пледа мой живот, и приобняв за него, Фрэнсис вновь продолжает, - И уже люблю всем сердцем этого малыша.

А я лежу к нему спиной, чувствую как он ровно дышит, зарывается носом в мои спутанные волосы, а тяжелая рука лежит на мне, словно вылита из стали, и вот-вот раздавит своим весом. Я понимаю, что не  смогу вечно играть в припадочную дуру. Пройдет семь месяцев, и начнется новый круг ада, где меня ждет лишь непронзаемая тьма и неизвестность. Станет ли Фрэнсис ко мне лучше относиться? Или тот рубеж, который я считала самым худшим, окажется просто манной небесной, по сравнению с новым? С каких пор я начала думать о времени, когда родится это... Нечто. Это даже не ребенок. Это просто сгусток плоти, который окупировал мое тело на девять месяцев, за которые выжмет из меня все, ничего не оставив. Оставив без поводка для Фрэнсиса, которым я его усмиряла. В таких случаях, самым верным выходом была капитуляция врага. Жестокая и окончательная.

Прелесть человеческого существа, да? Все эти изобретения, инновации, передовые технологии. Но все гениальное просто. Возьмем к примеру лестницу. Такая обыденная, которая плотно вгрызлась в нашу жизнь, что слилась с окружением. Мы перестали ее замечать. Но тогда, сидя на лестничной клетке в нашей многоэтажке, и быстро приканвивая сигарету, я рассматривала эти ступени. Изгибаются вниз, вперед, вниз, впред, и так кажется бесконечно. Слышу как сзади открывается дверь, и быстро отправляю бычок в пропасть с седьмого этажа прямо на первый.

-Ты опять начинаешь? - в этот раз не такой ласковый. Конечно. Я же тут сижу, курю, скоро еще пузо появится, поползут слухи. Фрэнсис тоже не дурак, хотя очень маловероятно, что подозрение в отцовстве сразу падет на него. Я ведь та еще шлюшка, как думают эти старые брюзгливые старики из нашего подъезда. Для них мы просто лапочка-брат, который вкладывает в меня барыши деньг, и вкалывает на работе круглые сутки, а я уже пустившаяся во все тяжкие неблагодарная сестра. Вот еще и залетела, неизвестно откуда. Уже нечего терять. Нечего. И вправду. Смеюсь уголком рта, встаю с первой ступеньки, и прохожу обратно в квартиру, пока Фрэнсис недовольно разгоняет сизый дым ладонью. Заходит вслед за мной, аккуратно прикрывая дверь, не запирая ее на ключ, но я то чувствую эту натянутость, эту щепетильность, чтобы, не дай бог, никто скандалов не заподозрил если он с грохотом закроет дверь.

-Ты это специально, да? Нервируешь меня своими закидонами и выходками. - он не кричит. Этого и не надо. Я всегда невольно сжимаюсь от этого спокойного голоса. Когда он говорит таким тоном, чтобы лишь я могла отчетливо слышать угрозы, то значит, что я будто вытанцовываю канкан на острие ножа. И скоро я оступлюсь, и меня порежет на лоскуты.

-Ты меня слышишь? - кажется мой лимит вседозволенности начал подходть к концу. Еще немного, и я получу авансом пощечины и удушье от рук брата.

-Да. Слышу. - сажусь на диван. Думаю, что зря нахожусь ниже него, сразу чувствую себя более беспомощной. Он просто ходит от одного края дивана к другому, сложив руки на груди. Смотрит на меня, взгляд так и пышит злобой.

-Думаешь можешь пользоваться мной как мальчиком на побегушках? - закусываю губу, понимаю, что вот-вот мой танец кончится. - Думаешь, что можешь меня на слабо брать ребенком, тварь? Да ты должна меня всего облизывать, потому что я не сдал тебя в гадюшник под названием "приют", когда родителей не стало,. Что я позволил тебе спать со мной в одной постели. А ты что? Шантажируешь меня жизнью ребенка? Нашего ребенка? - я не поднимаю головы, и вижу лишь его ноги в брюках, остановившиеся передо мной. Потом он садится на корточки, так чтобы наши глаза были на одном уровне. Я вижу как уголок его губы нервно дергается, а глаза цепко вперились в мои. А я не могу отвести от них взгляд, вспоминая то как видела их во времена болезненной агонии, когда я видела их после молниеносного удара, смотрела на то как они блаженно закатываются каждый раз, как Фрэнсис потом тяжело опускается на меня. Каждый раз как убивает во мне что-то от прежней Марли. От Марли, которая и вправду любила Фрэнсиса.

-Почему ты это делаешь? - я задаю этот вопрос ему в сотый раз, но никогда не получаю истины. Нервный тик губ сменяется мерзкой ухмылкой. Руки тянутся к моему горлу и пока нежно его обхватывают. Начинает будто бы массировать пальцами.

-Марли, Марли. Моя маленькая дура. Почему же ты за все это время не можешь понять, что я делаю все это не ради себя. А ради тебя. - пальцы начинают сильнее гладить горло, сердце неистово колотится, чувствуя неладное. - Потому что я тебя люблю. А ты этого не понимаешь. - перестает водить пальцами и ладони мертвой хваткой замирают, сдавливая диким удавом. - Не ценишь мои чувства. Ведешь себя как последняя сука. - я уже не могу дышать. Вцепляюсь вторым слоем рук, поверх ладоней Брата, царапаюсь бешенной кошкой, но каждый раз делаю это слабее, вызывая у Фрэнсиса лишь радостный блеск в глазах. Я опять упала со своего рукотворного Олимпа в бездну к Аиду. Я как та пресловутая Персефона. Я теряю все. Но как я могу что-то терять, если у меня ничего не осталось кроме отчаяния. Отчаяние. Фрэнсис ослабляет хватку, и я одержимо делаю один вдох за другим.

-Это не повредит беременности. Но немного воспитает твой идиотский характер. - я наконец выравниваю дыхание. Фрэнсис выпрямляется в полный рост, вздыхает, словно для него это было пыткой, а потом тянется за пачкой сигарет, из которых я и недавно вытащила одну. Закуривает, смотрит на меня, и так снисходительно улыбается. Будто говрит: "Дети - что с них взять". А я просто замираю. Боюсь сделать что-то не так, потому что выжидаю нужного момента. Он должен рано или поздно натупить. И вот - Фрэнсис идет на кухню, то ли за пепельницей, то ли еще за чем, а я кидаюсь в коридор. Молю всех богов, чтобы мои догадки подтверидились. Быстро дергаю на себя дверь, и убеждаюсь, что Фрэнсис и вправду не запер дверь на ключ. Я выхватываю связку с брелком, захлопываю дверь, и пытаюсь подобрать ключ. Он мне никогда их не доверял, а теперь я даже не знаю какой подходит к моему собственнму дому! Судорожно перебрав два, беру последний и вставляю. Верчу, но он застапаривается, переворачиваю, но не успеваю довести до конца, как с другой стороны в дверь что-то ударяется.

-А ну живо открой сама, не то хуже будет. - я уже не думаю о последствиях, потому что через минуту Фрэнсису будет хуже.

Я подхожу к первой ступени летницы, смотрю вниз на девять ступеней. Мысленно пересчитываю, а внутри все холодеет. Они вытягиваются, множатся, и им нет конца. Но я хватаюсь рукой за перила. Сглатываю и часто рвано дышу. Я это сделаю. Мне ведь нечего терять? Но внутри все кричит, что мне есть что терять, и это не только ненавистный зародыш. Мне страшно. Животный ужас, по сравнению с которым страх перед Фрэнсисом кажется ничтожным. Инстинкт самосохранения, который я пытаюсь заткнуть. Сзади в дверь отчаянно бьется Фрэнк, неистово бушует, а я отчего-то всхлипываю и закусываю губы до крови. Стоя лицом к двери, спиной к острым бетонным ступеням. Наклоняюсь назад, но рука намертво вцепилась в грязные перила. Сама не замечаю как начинаю скулить жалкой собачонкой. Мотаю головой, отгоняя все, и разворачиваюсь лицом. Уже ни о чем не думаю. Потому что никто не вспомнит проженную подстилку Фрэнсиса. Вульгарную и несносную Марли Картер. Марли, котрая была беременна от брата, и свернувшая шею на лестнице. Толкаю все свое тело, которое неистово сопротивляется, и лечу лишь секунду. А потом словно каждый раз падаю с Олимпа. Все больнее и больнее. Все мучительней и дольше, пока кажется от меня ничего не остается. Только все что у меня было. Отчаяние. И оно вытекает вместе с мой горячей кровью, вместе с моим немым ревом и плачем животной боли. Капитуляция закончилась. Но только была она для этого нечто, или для меня?

■■■

Я пытался вырваться. Я не жалел плеча, которым раз за разом ударял в прочную дверь, пытаясь не думать о том, что сделаю с Марли, когда выйду. И кажется она настолько торопилась и была глупа, что не до конца закрыла чертов замок. И в какой-то момент я уже отчаился, уже бездумно ударяясь. Чувствовал вместо правой стороны тела только онемение. И тут я чуть не вываливаюсь наружу, пытаюсь устоять на ногах, и открывается второе дыхание. Силы, котрые я должен усмирить, чтобы не придушить эту дуру. А потом чуть смотрю влево, туда, где лестница ведет вниз на шестой этаж, вижу белый островок, дрейфующий в алом море. Бледные руки, острые локти и колени похожи на скалы, о которые вот-вот разобьются кровавые приливы. А рыжими водорослями в них плавают волосы Марли. Я молчу. Пытаюсь нашарить ногой первую ступень, но даже сам не замечаю как уже спустился на последнюю, и вступаю в лужу крови. Горло болит, не могу дышать, словно теперь меня начали душить, мучительно жестоко и долго. А потом я наконец делаю вдох, и издаю булькающий звук. Будто слово хотело вылететь мыльным пузырем, но лопнуло. А рот сжимается, кажется зубы сейчас сломаются от моей боли, но я закрываю глаза. И оглашаю подъезд своим стоном, громким и длинным, пытаясь поднять Марли. Но я боюсь. Ее тело так неестественно лежит. Вижу как шевелится палец, как пропитанная алым ткань платья вздымается от ее болезненного вдоха.

-Фрэнсис, - я слышу как она тихо, жалко хнычет как в детстве, когда она пугалась пауков. - мне страшно. Я боюсь боли. - и я чувствую как не могу смотреть на нее. Рука сама тянется к сотовому в кармане, и я просто набираю скорую и говорю наш адрес. Ее образ расплывается из-за слез, которые я тщетно пытаюсь утереть. Они падают в кровь Марли, разбавляя ее, и я просто молюсь, чтобы медики быстрее приехали. И кажется впервые Бог услышал молитвы такого грешника как я. Скорая приехала, чтобы забрать островок из моря.

■■■

Я бы хотел больше никогда не видеть ее такой снова. Хотел чтобы она вновь рвалась и металася в моих объятиях, извивалась, боролась за себя. Чтобы каждый раз сплетала ругательства с моим именем, произнося яростный крик свомим губами. Хотел чтобы вновь и вновь она ударяла меня своими тонкими руками, царапала в бешенстве мое лицо. Чтобы вновь была жива. Но сейчас она такая невесомая, лежит под тяжелыми одеялами, которые кажется вот-вот ее раздавят. Вся в трубках и проводках как в некой паутине. И лишь волосы, похожие на зарево прилипли к взмокшему от лихорадки лбу. Правая рука высится над телом, поддерживаемая специальной системой, а левая нога так же окутана слоем гипса. Лежит, так похожая на марионетку. А я неустанно стою на своем новом месте. В коридоре, отделяемый от Марли сантиметрами стекла, чуть приспущещенными жалюзями. Рядом со мной стул, даже не помню как сюда его приволок из другого угла. Всю эту неделю мне запрещали к ней заходить, говорили, что она еще слишком слаба, и врятли сможет внятно говорить. А я как-то даже не сопротивлялся. Впервые я слушал все, что мне говорили, сидел в этом коридоре, смотрел на нее как на аквариум с золотой рыбкой. Молился, чтобы она вновь смогла ходить по нашему дому и чувствовать ее запах. Слышать шорох ее шагов в соседней комнате, то, как она гремит чашками. Не быть в тишине.

Но сегодня мне сказали, что я смогу зайти. Она вроде начала приходить в себя. Даже под мороком обезболивающих, она могла что-то внятно говорить. Даже немного ела. Я стискиваю зубы. Кажется недавно я спрашивал ее о том, что она хочет. Думал, может сладости, или еще чего. Со всех сторон окружал ее своей неумелой, но такой старательной заботой, а она то и дело присекала ее. А теперь я вновь не знал что мне делать. Я так быстро привык той мысли, что Марли беременна. А теперь. А теперь все, что было нашим ребенком, еще таки маленьким, будут отскребать с лестницы и выводить хлоркой. Я сжимаю кулаки, пытаюсь унять мысли болью от впившихся в ладонь ногтей. Хочу вновь завыть и зажмурить глаза. Чтобы унять боль. Ту, которая внутри дерет когтями все подряд. Мое сердце, которое с исступленной любовью обожают эту маленькую дрянь. Дерет легкие, которые дышат ее духами. Чтобы эта боль разодрало и мое горло с языком, так одержимо повторяющее ее имя. Марли. Растянутость, а затем как некий скачок на букве "р". Марли. Такое короткое, но я готов повторять его вечно. Повторять, горячо шепча, выкрикивая с яростью, или тихо и нежно вторя его ей же у заплаканного лица.

Я знаю, что она просто отчаилась. Я видел этот ее безумный взгляд, болезненно блеснувший там, на затуманенной дымом лестнице. Но я не придал этому значения. Я никогда ей этого не прощу. Обманываю сам себя. Именно тогда, пересчитав своим телом девять ступеней, она показала, что мы квиты. Что одним шагом, она мне вернула причененную ей за все эти годы боль. И поэтому сейчас я знал, что познал поражегие. Поэтому хотел лишь быть как можно ближе к ней. Ни о чем не думать, и просто вслушиваться в ее дыхание.

-Мистер Картер, - ко мне подошел доктор Трейс, хотя я все так же продолжал смотреть на Марли.

-Да? - он держал в руках ее медкарту, нервно пощелкивал ручкой.

-Сегодня ей намного лучше. Она даже с утра разговаривала о чем-то с медсестрой. - он как-то вымученно улыбнулся. Отпер дверь, и жестом пригласил меня внутрь.

-Прошу. Думаю она будет рада вас увидеть. - я лишь хмыкнул, пройдя в палату. Не знаю  Марли, но мое сердце вновь очнулось из недельного транса, и теперь металось в груди тем быстрее, чем ближе я подходил к ее койке.

-Здравствуйте, юная мисс, - Трейс весело щебетал с Марли, пока та то ли дремала, то ли просто прикрывала глаза. Ее веки распахнулись, два глаза, таких же зеленых как американские доллары, чуть прищурились от света, а потом метнулись в нашу сторону. Сначала посмотрела на доктора, а потом в ужасе округлились столкнувшись с моим взглядом. Рот открылся от сбивчивого испуганного дыхания.

-Как себя чувствуешь, малышка? - доктор присел возле нее на стул, а она не могла отвести от меня взгляда. Словно стоит ей отвлечься, как я кинусь в атаку. Но затянувшаяся немая пауза заставила Марли наконец посмотреть на Трейса.

-Почему я не умерла? - ее голос, искаженный хрипотцой, тихий, но все же так тепло знакомый был полон разочарования. Трейс зацокал.

-Ну же, милочка, что ты так? Это чудо, что ты так удачно упала. Отделалась сломанной рукой и ногой, и легким сотрясением. У меня и не такие на ноги вставали, а ты тем более, - его веселый тон как-то просочился и в меня, я почувствовал облегчение. Марли смотрела куда-то в стену. Обкусанные губы еле заметно шевелились.

-И все? - доктор не торопился с ответом. Он как-то странно покосился на меня, потом на Марли. Между ними будто шел немой диалог, а я был единственным, кто не знает их языка. Марли вяло кивнула доктору, и наконец посмотрела на меня. Выжидающе, словно хотела видеть каждую мою эмоцию.

-Чтож, если вы позволите, то я и вашему брату скажу все как есть. - он откашлялся. - Понимаете, мистер Картер, вы наверное не знали, но ваша сестра была беременна. - меня накрыло холодной волной.

-Что? - я тяжело дышал, усталый разум метался в рое мыслей. Доктор продолжил:

-Я понимаю, у вас сейчас шок, но срок был маленький, вы могли и не заметить. - я еле сдерживался чтобы истерично не засмеяться. Они думают, что я не знал! Хотя. Если бы они знали всю правду... Я пытался взять себя в руки. Оставалось лишь импровизировать.

-Боже. Хорошо. Но ведь главное, что с Марли все в порядке? - доктор облегченно улыбнулся. Марли сжала губы в гневе. Надо же, такая слабая, а злиться.

-Да! Конечно. Но к сожалению плод, конечно же не удалось сохранить. Выкидыши почти во всех случаях происходят на ранних сроках. - я и вправду был рад, что она цела. Но слова доктора то и дело сбивали, напоминая о потерянном ребенке.

- Жаль. - я сжал губы, так же как и Марли. Это короткое слово, такое фальшивое, еле скрывающее за собой всю мою волну боли.

-Но у моей сестры еще вся жизнь впереди. - я пытался добавить голосу того задора, который ожидал Трейс, - У нее будет семья, и... - я запнулся, увидев их взгляды. Один - Марли, который кажется переполнен слезами, которые она изо всех сил сдерживает. И другой - Трейса, не предрекающий ничего хорошего. Он снял очки, на носу остался красный след.

-К сожалению, Марли больше не сможет иметь детей.

■■■

Что-то в тот момент во мне дернулось. Как бывает собака дергается на поводке, выбивает его из твоих рук и больше не возвращается. Во мне тоже что-то пропало. Все это время я только слушала доктора, а взглядом пожирала Фрэнсиса. Впитывала и упивалась его эмоциями, и этим отчаянным взглядом. Таким же отчаянным как и мой обычный. И тогда, очнувшись, я пожалела, что не закончила там, на обплеванной лестнице, с пробитой головой. Жалела, что вновь все будет как прежде. Но эти опущенные плечи, этот рот, искривленный болью и побледневшее лицо говорило о том, что все не зря. Капитуляция прошла успешно. И кажется все существо Фрэнсиса неслшыно произнесло "туше" на мой выпад.

Но мне почему-то не хотелось праздновать. Что-то тихое внутри, еле слышно то ли кричало, то ли плакало. Это необъяснимое чувство было таким бледным, еле ощутимым. И оно дало о себе знать лишь после слов Трейса. И это кажется было ничтожное, совсем невесомое чувство сожаления. Сожаления о том, что я сделала, и к чему это привело.

-Увы, вы упали удачно лишь в плане переломов. А вот выкидыш повел за собой последствия. Мне очень жаль. - и тогда, мне почему то хотелось смотреть на Фрэнсиса, не чтобы упиваться болью, а чтоб к ней присоединиться. Впервые за долгое время, я хотела чего-то такого для себя абсурдного и забытого. Хотела, сжать его руку, почувствовать, что не одна пытаюсь сдержать крик в глотке, что не единственная, чьи глаза нещадно щиплет от слез.

Доктор кажется умел читать мысли, или просто имел немного такта, поэтому как-то неловко встав со стула, вышел из палаты, раздавая в коридоре указания медсестрам. А я все еще чувствовала, какие холодные пальцы на руках и ногах, хоть и лежала под теплым одеялом. И тогда, одну руку окутало теплом. Таким привычным, но в более его нежном проявлении. Я в ответ сжала здоровой ладонью руку брата, не ожидая никакого болезненного продолжения. Не сейчас. Не сегодня. Мы наверное оба знали, что сейчас в комнате нет места для чего-то еще кроме наших касаний и молчания. Слишком велики и важны они были.

Я наслаждалась этими минутами. Этим редким временем, которое неизвестно когда еще застану. Я хотела как можно ближе быть к Фрэнсису, укрыться в его объятиях, спрятаться от страха, чтобы он как в детстве спасал меня от маленьких паучков. Даже не смотря на гипс, он склонился надо мной и мягко обнял, положив голову на мою, а руками чуть обхватив спину и затылок. Так нелепо, неумело, но мне этого было достаточно, чтобы наконец пустить слезы наружу. Так глупо. Но мне хотелось вновь стать той девочкой, котрой можно плакать, которой можно бояться детсикх страхов и вымышленных монстров. Но не родного брата. И я ей стала на эти редкие минуты. Он молча успокаивал меня, а я все собиралась с силами. Потому что должна была сказать ему слова, которые бы его добили. Именно в эти моменты я меньше всего хотела заканчивать этот спектакль. Но и именно это время было идеальным.

-Тише, Марли, - он пытался держаться. Хотел то ли вновь закричать, то ли спрятать боль. - Все будет хорошо. - а я медленно качала головой, заставив его выпрямиться.

-Ничего больше не будет хорошо, Фрэнк. - я пытаюсь создать на своем лице улыбку, - все будет другим. Потому что началось что-то новое. Скоро все поменяется с ног на голову. - он смотрел на меня, не понимая о чем я говорю, а я продолжала. - И знаешь, я плачу не от горя, Фрэнк. - я сглатываю эту ложь, потому что не могу сказать ему насколько мне больно. - Я плачу от счастья, потому что я не дам этому миру невинную жизнь. - его взгляд холодеет так же как и напрягается спина. Все - его слабая натура вновь испуганно сжимается где-то в уголке души, уступая место привычной мне личности жестокого тирана.

-Я рада, что больше никогда не будет ни мальчика, которого я бы так же ненавидела как тебя. - кадык дергается от того, как он сглатывает ком ярости. Руки сжимаются в кулаки. - Я рада, что не будет ни девочки. Потому что я бы так же боялась, что с ней случится то же, что было и со мной. А еще я буду рада, если на свет больше никогда не появится частичка такого подонка как ты.

Мы смотрим друг на друга. Но теперь во мне все меньше страха. Все меньше отчаяния. Потому что оно освободилось с моей кровью, заменив его на решительность. В моей сонной от обезболивующего голове уже был готов план. План чего-то более радикального, чем капитуляция для Фрэнсиса.