■18■ Стекло и мороженое

Melanie Martinez - bittersweet tragedy (бля, вот прям оч советую)

Когда я только начал привыкать к шуму старого холодильника на нашей кухне, дребезжащего как чьи-то зубы на холоде, тогда бар уже был построен, и с улицы виднелся деревянный хитин, внутри которого пока что было пусто. От голых стен то и дело отскакивал голос, возвращаясь обратно, но в рассеянном виде, будто за тобой повторяли отовсюду. Я с удовольствием подавал банки краски, молотки и коробы с гвоздями, стараясь внести свой хоть и маленький, но вклад в строительство бара. Хоть и фундамент заложили задолго до того как меня взял отец, я старался оставить свой след. Даже в таких мелочах как картина в красной рамке над новеньким музыкальным аппаратом "Wurlitz", или обивка барных табуретов, сложенных в углу, еще томящихся в ожидании своего часа под заводской пленкой. Это доставляло некое удовольствие.

Дело было даже не в цели оставить свой след, а сделать это именно с отцом. Человеком, существование которого рядом с тобой было забытым чувством. Своего отца я помню лишь из рваных кусочков воспоминаний о его яростном угрожающем шепоте, или же из осколков его лица, вонзившихся в мой разум. Что бы я не вспомнил из детства, везде были осколи него. Здесь радостное воспоминание о моем первом настоящем именинном торте, наверху белоснежной глазури которого водрузили восковую тройку. Запах свечей, щекочущий запах гриля, подкравшегося с нашего маленького заднего двора. И даже в этом маленьком воспоминании были его губы. Две мясистые розовые полоски, яростно изгибающиеся в танце ругательств. А вокруг, буждо черные сорянки, разрослась щетина.

Это воспоминание кислой конфетой сначала радовало своей игривой сладостью, а затем, только настигала кислота, сводя рот, а лицо в гримассе отвращения. Я не хотел дальше это терпеть и разгрыз это воспоминание зубами. Но потом все равно, во рту чувствовались отсрые остаточные кусочки. Отец все-таки умер. По своей глупости. Просто упал на ящик с инструментами в гараже, когда лез за орчередной припрятанной на черный день баночкой пива, где его начавшый лысеть затылок тот час же пронзила отвертка. Его звали Хит, но хоть он и увлекался пивом, да все-таки приносил в дом несколько купюр с работы. А вот мама, от чего-то работать не захотела, лишившись единственного работоспособного (если о Хите такое можно сказать) мужчины. Да и сына содержать ей бы не удалось.

Она тогда выключила телевизор, в котором Том тщетный раз пытался извести надоедливую мышь, но тут же подпалил себе хвост. Лишь начался его душераздирающий крик, как экран щелкнул, моргнул и свернулся чернотой, отсавив меня в неведении о судьбе кота.

-Айк, идем поедим мороженного? - я посмотрел на нее. Мама еще никлгжа не предлагала вот так сходить за мороженым. Она неловко, будто поломанная игрушка сидела в кресле. Смотрела на погасший экран, такими же погасшими глазами, где на ресницах чуть виднелись комочки туши.

-А какое? Мне же плохо от шоклоада, ты знаешь, мамочка. - она часто заморгала, словно отходя от морока, а потом чуть улыбнулась и начала водить пальцем по складкам юбки, издавая тихое шуршание. Такое шуршание обычно слышится, когда к тебе ползет змея. А вследующий миг ты уже чувствуешь, как что-то вцепилось тебе в щиколотку.

-Да, малыш, Айки. Я знаю. Я куплю тебе без шоколада. - она наконец по-настоящему смотрит на меня. Одну секунду, другую. Я чуть напрягаюсь, наверное понимая, что змея уже близко. Мы все-таки поели мороженого. Она взяла себе Рокки-Роуд, которое жалко стекало по краям вафельного стаканчика черно-белыми разводами. А мой Тутти-Фрутти был уже почти съеден. Она даже не сказала мне как обычно "не ешь так быстро, не то горло заболит". Она вообще ничего не сказала. Лишь, когда липкие капли достигли ее пальцев с обкусанной до крови кутиколой, мама просто кинула нетронутое мороженое в урну, на радость муравьям. На мгновение во мне промелькнула досада, но не успел я и облизать липких пальцев, как чуть не споткнулся о ступеньку.

-А где это мы, мамочка? - она достала свой платок, смачила его слюной и начала бережно утирать сладость с моих щек и пальцев. Люди проходили мимо, не обращая на нас внимание, а я лишь смотрел не нее, на ее темные волосы, где мелькнуло несколько серебрянных нитей седины.

-Ты ведь хороший мальчик, малыш Айки? Ты ведь у меня послушный?- она говорила это таким дрожащим и жалким голосом, что я инстинктивно начал хныкать вслед за ней. Даже сам не зная почему. Просто чувствовал, что злая гадюка вот-вот собиратеся кольцами в роковом броске.

-Ты просто должен пообещать мамочке, что будешь всех слушаться, хорошо? - мои глаза не могли отсановиться, прожолжая исторгать слезы, - ты жолжен слушаться, как слушаешь в детском саду мисс Хэзер. Ты меня понял?

Не дожидаясь моего неразборчивого икающего ответа, она ведет меня вверх по каменным стпунькам, которые приводят к обычному блеклому и местами замшелому дому, зажатого между двумя другими. Будто он стоял в очереди. Мама развоорачивает меня к себе, вновь присаживается на короточки, так, что мое заплканное, красное лицо и ее - бледное с алым пятном помады на губах, находятся на одном уровне.

-Прости меня, малыш Айки. Я тебя очень люблю. Просто... - я не даю ей спокойно закончить мысль, оглашая неподвижный воздух улицы своим криком, с которым не сравнится даже крик Тома. Цепляюсь что есть силы к ней, заключвя руки в замке вокруг шеи. Я кажется в первый раз позволил так громко, так безудержно заявить о себе. Заявить о том, что я не хочу никуда уходить, не зочу никого слушать. Я хочу просто вернуться домой, чтобы мама лечила мое больное от мороженого горло, а я засыпал прямо в гостинной, под ее худым боком.

Но это был первый и последний раз. Она просто так посмотрела на меня. Будто что-то в ней треснуло еще больше. Из одной полоски, это что-то стало огромной паутиной трещин, которые вот-вот рухнут и разрежут все на ласкуты.

-Ты должен быть сильным Айк. - я внезапно успокоился от такого. Она назвала меня Айк. Не малыш Айки, не Капитан Ки, как во время игры в пиратов. Будто говорила это незнакомцу. Айк. Она спешно чмокнула меня в солено-сладкую от слез и мороденого щеку и ушла. И я так и отстался стоять там. Возле двери, в которую она позвонила. Стоял и видел, как она перебегает дорогу на красный свет, ловко уворачиваясь от желтых боков такси. Он скрылась за повротом, а дверь сзади резко отворилась и в спину ударились слова "опять подкидыш".

Меня неохотно, немного небрежно, будто грязного, больного чумкой щенка впустили в дом. Будто зная, что этот щенок долго не выдержит. Щека до сих пор пульсировала. Змея подобралась слишком близко. Щенок был мертв, но изнутри.

■■■

Вот мне уже пятнадцать лет. Я иду по коридуро школы, что-то обсуждая с Дюком - членом драматического кружка. Помоему это был разговор про очередной случай отравления в нашей столовой. В голове моей были лишь мысли о том, что я боьше не буду рисковать брать сэндвич с тунцом, и о том, что я наконец не забочусь о том, как меня примут в новой школе. Потому что вот он я - веселый, симпатичный, и любимый многими здесь ребятами. Меня не окунали головой в сартир, не избивали разноцветнами кедами на заднем дворе школы. И в вышибалах меня всегда выбирали первым. О чем еще можно было мечтать? К тому же никто не догадывался о том, что я не родной сын папе. И это было отличным довершением всей картины. Пока кто-то не выплеснул на искусный пейзаж целую банку черной краски.

-Айк.

Я невольно сжал кулаки. Этот голос. Такой жалкий, вкрадчиво повторяющий мое имя. Айк. Айк. Айк. Айк. Даже не оборачиваясь я представлял эту измученную гримассу, на бледном лице, где огромные глаза чуть застилали колючие кудри спутанных волос. Я пытаюсь вновь сфокусироваться на теме разговора.

-Айк, как дела? - я демонстративно закатываю глаза для Дюка, пытаясь показать как мне надоел этот назойливый Коул со своим извечным вниманием. Дюк кивает, будто понимая мои чувства, но не смотря на это, здоровается с Коулом.

-Да. Привет. Я тебя знаю. Ты сын офицера Стоунхарта. - Коул как-то боязливо жмется к дверце чужого шкафчика, и кивает. Я все продолжаю молчать, наблюдая за его движениями. Очень многое изменилось. Я стал другим. И он. Мы уже не те маленькие дети, которые мечтали о семье. Мы получили то что хотели, не совсем в той форме, но все же. Лишь сейчас я понял, что только это желание и связывало нас. Уже не было смысла держаться вместе, в страхе, что заберут лишь одного. Что нас разлучат. Меня по началу грызла нещадно совесть, за то что я оставил его там, одного. Но все проходит.

Вот только кажется для Коула это не прошло бесследно. Он был все таким же высоким, с копной каштановых кудрей, так беспорядочно спутавшизся на голове. Несуразные ноги, слегка подгибались в коленях, придавая его походке комичнгсть, делая похожим на цаплю. Даже сейчас, я смотрел на него снизу вверх, пытаясь будто бы стать выше. Глупо. Он просто смотрел на меня так, как пес. Или глупый щенок, которого я пнул под хвост, а он все так же приползает, игриво перебирая лапами, словно слегка гарцуя.

-Привет, Коул. - я наконец сказал желанные слова. Щенок весело озарился улыбкой, как-то вытянулся, перестав уныло сутулится, и казалось будто сейчас сзади у него завиляет каштановый хвост.

-Ты знаешь, я... - я ждал пока он договорит, вот только губы шевелились, но не произносили слов.- ... Я хотел сказать, что рад тебя видеть. - я кивнул, будто принимая его слова.

-Я давно тебя простил, когда ты ушел. - я напрягся, ожидая продолжения, но кажется Коул понял, что я не желаю, чтобы другие знали о моем приютском прошлом. Хоть за это я был ему благодарен.

- Мы можем поговрить? - глаза его смотрели на меня так внимательно, пытаясь передать секретный шифр. Но увы, я не знал языка Коула.

-У меня дела. Это так важно?- он как-то сдулся, скукожился, но в следующий миг я услышал тихое, но вкрадчивое "да", и он вплотную подошел ко мне, взирая непривычно уверненно с высоты своего роста, да так, что теперь уже я почувствовал себя жалким.

-Я просто хотел сказать, что люблю тебя, Айк Грин.

Он смело, но мягко обхватывает мое лицо, которое все еще выражает некий азарт. Но когда мозг перевариввет слова, становится слишком поздно. Коул наклоняется, а я будто олень в свете фар стою, ожидая, когда меня собьют и я вылечу на обчину со сломанной шеей. Я замер и не двигался, пока его губы блуждали по моим. Так аккуратно, будто боясь меня сломать. Но было поздно. Я уже пошел трещинами, осыпался осколками, пока чувствовал как тысячи глаз видят это. Как видят мою смерть, погибель всего, что я получил, но так и не распробовал до конца. Это был позор. Казалось, что я стоял там тысячелетия, взирая лишь на смазанные черты Коула. На его брови, на трпещущие ресницы, пока колючая челка щекотала мой лоб.

Это было похоже на соный паралич. Когда среди ночи тебе мерещутся демоны, сидящие на твоей груди. А этот еще и присосался намертво. Вот только паралич показался мне ерундой по сравнению с реальностью. Я с трудом вновь ощутил напряженные пальцы, согнутые в кулаке, и немедленно ударил им в первое же попавшееся место. Это был кажется живот. Мягкий, теплый, прогнувшийся под моей силой. Коул от неожиданности упал пятой точкой на грязный пол, схватился за живот, и тяжело задышал. В какой-то миг я побоялся, что он сейчас умрет, но это чувство тут же сменилось, стоило мне увидеть бледные лица других.

-А Айк пидорас! - прокричал девчачий голос, а за ним посдедовал шквал смеха. Все. Я окончательно рассыпался в прах, в кучку битого стекла. И это стекло мне больше всего хотелось затолкать в глотку Коула. Я зарычал, подлетел к его ничтожному телу и начал бить и бить. Так, чтобы он тоже весь затрещал, развалился на куски. Он сам свернулся улиткой, пытаясь защититься. Я не чувствовал ноги, когда меня оттащили от бесформенной кучи одежды и кожи. Лишь этим он стал для меня. Мусор, который пора вынести, не то уже начинал исходить смрад.

-Больше не смей ко мне подходить, пидор! А не то я тебя убью! Так же как и убили твою мамочку! - я кричал еще много чего, пока меня пытались успокить, а Коула поднять и отвести в медпункт. Кто- то чуть не поскользнулся на его крови, стараясь придать его обмякшему ничтожному телу хоть какую-то форму. Но на удивление всех, куча сама встала, чуть покачиваясь, утирая тщетно кровь с лица, и в последний раз посмотрела на меня из-под занавеса волос. -Прости меня Айки.

Я не мог дышать. Задыхался кажется в крике и рыданиях. Пытался сказать хоть слово, но не мог. "Айки" будто конвеером вновь переломало, измельчило меня в пыль и пустило по ветру. И я погиб.