Глава пятая. О долгой и счастливой жизни

Шла Осока по лесу тёмному, по дорогам нехоженым, по деревням брошенным. Ни разу не ступив ногой в избу, ни разу не увидев зверолюдского лица, ни разу не показав себя миру, она как будто исчезла. Затерялась в лесу, как родная хижина, где никто не найдёт, никто не потревожит, никто не вторгнется в мысли.

Она бродила вдоль раскидистых рощиц, смотрела на солнца лучи, сочившиеся сквозь колючую шубку еловых ветвей, срывала сухую, свежо пахнущую кору для варева. Водила рукой по глади чистой Верховетви-реки, вдыхала прохладу у берегов, испивала водицы сладкой. Издалека — казалось — доносились пронзительное ржание индрика-зверя и глухое рычание симурана. Но Осока знала: она им не враг, потому бояться ей нечего.

Такие тревожные, сбивчивые мысли в одиночестве стихли. На место страху нарастающему пришло глухое молчание, недоброе спокойствие, от которого Осока не испытывала ни тепла, ни холода. Лишь ничто, всесильное и всеобъятное.

Эхом, словно из глубин, доносились знакомые голоса. Осока их уже не различала, лишь оглядывалась на миг и шла дальше. Изредка не голоса, но образы мелькали перед глазами, нашёптывали в косматые уши. Под ногами проносилась косолапая росомаха с золотым, как солнечный обод, цветком в зубах. Из деревни за лесом доносился игривый собачий лай. На тонкой ветви пел соловей громкоголосый. Редкий снег рассыпался искорками в ласковом лунном свете.

Шла Осока две ночи. Наутро она, ёжась от мороза, подступилась к деревянному мосту через Верховетвь-реку. Там-то первые зверолюдские лица ей и встретились.

Такие другие и такие знакомые. Медведи-работяги с телегами грохочущими переправлялись на берег, где лежал путь в Звёздград. Осока дёрнула ушами: неужели у неё такие же уши? Впервые в её голове возник вопрос: а она такая же? Как они, Медведи из Великого княжества, как он...

Ей не приходилось произносить этого слова. Да и думать о том, что нужно, не хотелось. Выползая из чащи леса, Осока задумалась лишь о том, как себя не выдать по пути в стольный град.

Оказавшись рядом с мерно бурчащими Медведями, крупными, высокими и коренастыми, Осока поняла, что всё же не такая. Она рядом с ними — малютка, кроха. Худая и немощная сирота.

Сирота... Ей никогда не приходилось с этим соглашаться или это опровергать. Сирота — тот, у кого родителей нет. Разве не было у Осоки родителя?

Не было. Помотала Осока головой. Не было у неё родителя! Она Болотная Ведьма, им родитель не нужен.

Вышла Осока к дороге грязной и размытой. Сапожки завязли и испачкались, ноги замёрзли и намокли. Но она и носом не шмыгнула, не посчитала важным. Её тело плавилось, точно снег под тёплым солнцем, и тихие мысли завертелись вокруг этого, как пчелиный рой у улья. Пусть им — мыслям — забота будет. А Осоке — выдох.

Дорога полнилась и шумела всё громче и громче. Голоса жужжали, мерно, но деловито. Осоке это нравилось. И впрямь напоминало улей. Жужжание же и привело её к воротам, где оно потонуло в выкриках, шепотках и резвой болтовне. Даже грустно. А ведь тогда — в день, когда Осока впервые увидела эту возню — ей она даже показалась праздничной и весёлой. Теперь же...

В серых, кучных тучах Звёздградская стена тонула и блекла. Помнила её Осока — такую высокую, точно она могла с кронами деревьев посоревноваться. А теперь — как будто из милы-зверицы, красавицы, в старую зверуху, сухую и горбатую, превратилась. Но ведь не все зверухи уходят горбатыми и немощными?

Достав из сумки расписной платок, натянула его Осока на уши и прикрыла лицо: так её точно не узнают по пути во дворец. А ведь помнила она, как он выторговал этот платок «во славу князевым избранникам»... Помотала Осока головой. Нечего вспоминать — вспомнишь хвостик, вот и Зайчик.

Сжав руку у груди, Осока повторила — не желай, или сбудется! — и поторопилась дальше.

Улицы она уже знала, помнила. Красочные и радостные, они погрузились во мрак наступающего дождя. Благо, каменные дороги не размылись. Юрко петляя под высокими спинами, Осока медленно, будто вечность, добиралась до дверей дворца.

Неизменный дворец... Ничуть не изменился. Как и говорила...

Яркий и пышный, издалека он показался тем укромным уголком, куда весь цвет с Царства Берского сбежал. Зазвучало далеко-далеко назидательное слово: «Пируют в Неизменном дворце день и ночь... Собравшись туда, остерегайся: и тебя на стол подадут, когда их раздутым животам захочется душеньки зверолюдской!»

У ворот же, ведущих во дворы испытаний, исправно сторожили дружинники. Завидев их, Осока выпрямилась — боль отдалась эхом от негнущейся спины. Платок она приподняла, завернув за уши.

— Хей! Вход к Царю закрыт, чего идёшь?! — бросил раздражённый кметь, уже было ощетинив огрызок-хвост.

— Постой... — придержал его за рукав другой дружинник. — Это не та ли, что...

— Ай, не признал... Проходи, князева избранница... Только вот где остальные?

Не знала, что ответить Осока. Лишь отвернулась, прижав уши.

— Ты её напугал! Ну вот, как нам теперь отчитываться гридю?

— А, я... Я же не знал, что она сюда дойдёт, а её и не заметит никто! Что мне делать-то?

— Ладно, стой тут, недотёпа, а я с ней пойду, отведу во дворец. Там уж точно знают, что с ней делать.

Скучала Осока по этой нерасторопности. Было бы так просто обманывать эллиадцев, та-аайцев, усовцев, лонгцев...

Снова Осока помотала головой. На этот раз — она и не подумала об этом — её заметил кметь и удивлённо сдвинул густые брови.

— Ты чего? Нездоровится?

— Н-немного, — пролепетала Осока, укрывая рот платком, точно в него чихает.

— Ты, это... великому князю не занеси болезнь. А то мало ли...

Болезнь? За собой Болотная Ведьма несла кое-что совсем иное...

Во дворах поднялся ветер, да такой, что все юбки поднимал. Кметь шёл рядом, от ветра прикрывал, но Осока всё равно боялась, что улетит. А Верховетвь-река, родная, бежала-торопилась...

Что-то прикрикнул сквозь ветер дружинник, и Осоку передали уже в новые руки. Перед ней отворились дворцовые двери — скрипучие, древние. Когда-то и она через них проходила... А они и остались такими же скрипучими.

Зато внутри теплее. Мокрые сапожки истекали водой, а юбки волочили грязь по коврам. И если от одного движения Осоки одежда становилась сухой, то от грязи так быстро не избавишься. Пришлось переодеваться: благо, весть до Князя дошла быстро, чистую одежду выдали тут же.

Как будто на неё шитую... Сарафан белый и простые поршни. Без прикрас. И хорошо, от сапожек, богатых ожерелий и прочих побрякушек она бы и так отказалась.

Во дворце царила тишина. Тогда — впервые — Осока, может, и слышала возню. А теперь — точно всё замерло. Ведомая разодетыми Царехранителями, она чувствовала себя молодой княжной...

Даже подумать страшно. Сердце заколотилось. Ужасно — вырасти среди властолюбцев-обманщиков, которым только и надо, что богатства преумножить. Как представишь — мех на ушах встаёт.

Взгляды на спине подгоняли вперёд. Приходилось идти быстро, задыхаться, вслушиваться, всматриваться, а вдруг откуда полезут, схватят? Выгнув спину, Осока пыталась казаться бесстрашной изо всех сил, но при этом почти бежала — хотелось поскорее с этим покончить. Поскорее покончить.

А вот и знакомые двери. Окинув их взором, шумно вздохнула Осока. Войдёт — нет пути назад. Она должна. Вся её жизнь шла к этому мигу. Всё, чему она училась, ради чего жила — ради этого мгновения. Нет в ней ничего, что могло бы этому воспротивиться. Она вся соткана, создана, рождена для этого.

«Не слушай её! Ты ничего не должна, никому ничего не должна! Очнись, прошу, пока...» — прорвался голос. Снова. Осока опустила голову, закрыла руками уши. Нет, нет, нет... Не собьёшь с пути, не собьёшь, прекрати! Ты был рядом — время прошло, ты был лишь для этого мига, ты был, как и всё, что произошло...

— Всё хорошо? Не нужна помощь? — отрывисто спросил Царехранитель, нагнувшись к ней.

Болотная Ведьма убрала руки от ушей.

— Нет. Представьте меня великому князю, пожалуйста.

Царехранитель кивнул без слов и открыл дверь. Послышался его голос, отдалённый.

Видела Болотная Ведьма лишь одно. Престол, а на нём — сам Царь.

— Бью челом, великий князь Драгомир, — в усмешке растянулись уста. Статно высилась спина.

— Здравствуй, Осока, — ответил ей презрительной ухмылкой тот.

Рядом краснела Ведана. Знала ли она? Видно, Царь знал. И давно. А она хотела возмутиться, да не могла: муж остановил её взмахом руки.

— Я Осока Болотная Ведьма.

— Ты? Болотная Ведьма? Я знаю только одну Болотную Ведьму. Которую я приказал убить. Больше нет Болотных Ведьм и не будет.

— Как бы тебе ни хотелось, Царь, придётся признать — я здесь, перед тобой. Внучка той самой, которую ты убил, боясь за свою жалкую жизнь.

Не выдержала Ведана: вскочила, топнула ногой.

— Да как ты смеешь?! Тебя мало в темницу бросить...

— Ведана, Ведана... Присядь, — мрачный, недобрый блеск в глазах князя. Княгиня села. — Никого тебе не напоминает наша гостья?

Он пренебрежительно окинул взором.

— Тсеритса была Лошадью, — подозрительно сощурилась княгиня. — Разве что сквернословный рот у них тот же...

— Спасибо, — усмехнулась Болотная Ведьма.

— Посмотри внимательнее, Ведана. Ты её знаешь.

В душе что-то всколыхнулось. Осока едва заметно дёрнулась.

Скривилась лицом Ведана. Отвращение? Слёзы?

— Посмотри, в какое чудовище Тсеритса её превратила, — почти нежно, но твёрдо говорил Царь. — Из маленькой румяной малышки — в дикую сироту. А ведь она так долго искала нас, чтобы прийти в один день...

— Милада... Моя маленькая, — потянула руки княгиня.

Милада? Её звали Милада?

Отпрянула Осока. С непривычки. В глазах Веданы стояли слёзы.

Но её руки... Такие тёплые. Наверное, мягкие. У бабули всегда были сухие и тонкие руки.

Болотная Ведьма отступила на шаг. Нет, она же... Эти руки — они чужие. Князевы.

— Вот видишь, Ведана. Ты ей не нужна.

— Но... Я... — растерянно укрыла рот руками княгиня. Слёзы окропили изящные пальцы.

— Я знал, что так будет, — поднялся с престола Царь, медленно подходя и обнимая жену за плечи. Болотная Ведьма отступила дальше — опасно приближаться. — Тсеритса не просто украла её. Не просто убила. Уничтожила. Милады не стало в тот миг, когда её вынесли из дворца, Ведана. Как я тогда и сказал.

— Чудовище... Она чудовище... — опустила уши и закрыла глаза Ведана.

Она говорит обо мне? — промелькнуло в мыслях Осоки.

«А это важно?» — ответил знакомый голос Болотной Ведьмы.

— Ведана, иди в опочивальню. Я скоро приду.

Бросилась княгиня к Царехранителям, один из них её выпроводил. Второй же смотрел пристально на Болотную Ведьму, искал подвох.

Вновь взглянув на Царя, приметила она, что тот не терял уверенности. Но куда же ему? У него дворец, полный тех, кто за него умереть готов.

Только он не знал, что Болотная Ведьма имела дар, перед которым весь Неизменный дворец — ничтожен.

— Хочешь ли ты сохранить свою жизнь? Ради Веданы, пожалуй, я не стану тебя казнить.

— Как тебе могло подобное прийти в голову? — склонила голову Болотная Ведьма, чувствуя, как спину прожигает взор Царехранителя.

И, видимо, других. Спрятавшихся. Несложно догадаться, что Царь не станет оставаться всего-то с одним Царехранителем и Болотной Ведьмой наедине.

— Мне нужен только осколок. То, что твоя бабка, — сжала Болотная Ведьма ремешок от обода в ладони, — украла из казны. Осколок всегда принадлежал великокняжеской семье. Верни то, что тебе никогда не принадлежало.

— Нет.

— Так не терпится попасть к этой ничтожной воровке-бродяжке? Ещё одно слово, и я...

— Не смей её так называть!

Вскрикнула Осока, не выдержала. Ярости скопилось достаточно. Осколок засверкал, ослепил светом. Закрыла глаза Осока, слёзы полились рекой. Нет! Хватит! Он оскорблял бабулю достаточно! Он поплатится, наконец-то, поплатится навсегда! Он и весь его поганый род!

Всю жизнь она копила ярость. Злобу. Ненависть. Эта тварь, и его отец, и отец его отца — они не достойны ходить по Матушкиной земле. По земле, с которой они извели бабулю...

— Твоя душа будет стелиться под ногами, а бабушка будет смеяться над тобой с небес!

Не слышала Болотная Ведьма своего голоса. Только знала, что кричала. Кричала слова и не слова.

Тело чудесами полнилось, разрывалось. Горячая, как расплавленный огонь в печи, ненависть вскипала и обуяла боль, раздирающую на части. Она наконец-то отомстит! Отомстит ему за всё!

Верховетвь-река... Дожди... Повинуйтесь воле Болотной Ведьмы! Накройте дворец и весь Звёздград с головой! Затопит их, задушит, вытравит... Как бабушку, которая только бежала от всех вас! Она не виновата, её выгнали, её затоптали, догнали и задушили. Теперь и вы все задохнётесь!

Волховские нити пытались её опутать-оплести. Но что они против осколка? Знала Болотная Ведьма, умела их рвать, сквозь сети прорываться. Ниточки оборвались-обрубились, и больше её достигнуть не пытались.

И не пытайтесь! Самим же хуже...

Вдруг появилось нечто... Другое. Знакомое. Тенью метнулся испуг за яростью, но та его утихомирила. Ещё немного — и никакого страха. Ничего. Только тёплый звёздный свет...

Накрывала с головой водица. Бушевала и сметала. Брызги омывали лицо. Улыбалась Болотная Ведьма, скалилась. Эта воля, это раздолье... Ненависть, когда-то прячущаяся в укромном уголке, подобно выпущенному из клетки чудовищу, поглотила всё.

И её тоже поглотит.

Вдруг рука опустилась на плечо. Рука? Дрогнула Болотная Ведьма и обернулась. Взор этих глаз — болотце, переходящее в озерцо — прорвался внутрь. Сквозь ненависть. Сквозь ярость и злобу.

К маленькой, испуганной Осоке.

— Осока... Наконец-то я тебя нашёл.

Позади показались знакомые лица. Клыкастая улыбка, скачущие усики-палочки и вдумчивые серебряные глаза.

Посторонилась было Болотная Ведьма... Не смогла. Рука была сильнее.

Или она просто не могла воспротивиться?

— Что... Что вы тут забыли? — пролепетала она и вновь, не своим голосом прикрикнула: — Уходите, пока не поздно!

— Ну уж нет. Не теперь! — твёрдо воскликнула Бажена. — Ладно, наш увалень тебя в прошлый раз отпустил, но теперь — не сбежишь, поджав хвостик.

И впрямь — выглядели они серьёзно. С места не двигались. Осколки сверкали в их руках, держащихся за руки, тела их были наполовину невидимы — на миг Осоке показалось, что это наваждение. Но они были здесь, и она их чувствовала.

— Вы погибнете! Уходите! Я не остановлюсь!

— С чего же к тебе в голову пришла мысль, что ты обязана заканчивать? — умоляюще вскинула руки Солнцеслава. — Опомнись, прошу!

Рвался огонь в душе. Могла кинуться на них Осока, но не хотела. Недвижимая, ответила она уже плача:

— Я не смогу это остановить! Уходите, прошу!

— Мы сможем, — уверенно кивнул Лун. — Ты остановила нас, когда мы могли всё разрушить. И мы тебе поможем.

Помогут? Разве они могут?..

Не остановить было осколок. Осока заплакала, укрыв лицо ладонями.

Они не должны были... Но они пришли. Сюда. Ради неё. Не ради Болотной Ведьмы, а ради Осоки.

Неужели в ней что-то есть, кроме долга?

— Послушай, Осока. Прошу, взгляни на меня, я хочу видеть твои прекрасные глаза, — прошептал Златоуст.

Не могла она воспротивиться. Убрала руки и взглянула в глаза его чистые и преданные. Плакал он, как и она.

Почему же он плачет? Провела она по его щеке пальцами, стирая мокрые дорожки, вглядываясь в преданный, такой удивительный взор.

— Слушай, Осока, — говорил он мягко. — Если тот, за кем ты следовала, больше не с тобой, ты вовсе не обязана следовать за ним и дальше. Твоя жизнь не должна строиться вокруг чужого разуменья. По-настоящему любящий никогда не принудил бы тебя сделать то, что тебе не хочется, что вредит тебе.

— Отбросить боль и принять прошлое — это не страшно, — выглянула из-за его плеча Бажена. Златоуст уступил ей место. — Самое страшное уже случилось, дальше будет легче.

— И сделай, наконец, выбор! — выскочила вперёд Солнцеслава, всех расталкивая. — Выбор в пользу своих желаний, а не чужих, навязанных тебе. Это твоя жизнь, и только ты лучше всех знаешь, как её прожить!

— Не бойся оплошать или потерпеть неудачу, — осторожно подступился Лун. — Ведь даже если весь мир будет против тебя, твои верные друзья всегда будут с тобой.

Ослабела Осока. Бушующая волна отступила, вспенилась и вновь стала спокойной рекой. Ей хотелось плакать и смеяться, упасть и вскочить, умереть и жить...

— Я люблю тебя, Осока... Мы все любим, — улыбнулся Златоуст. За ним улыбнулись и Бажена, и Солнцеслава, и Лун.

И Осока тоже улыбнулась. Вот она. Её настоящая жизнь.

Обратилась Осока к небесам. Они были далеко за потолками дворца, но и здесь были нарисованы те звёзды, которые она хотела увидеть.

Бабуля... Прости. Не за то, что Осока не смогла. А за то, что больше не захотела смочь.

Ведь она другая. Теперь — и навсегда.

Пускай под небесами запомнят всего одну великую Болотную Ведьму. И её маленькую и безызвестную, но бесконечно счастливую внучку.

Медленно и нежно Осока обняла Златоуста. Он обнял её в ответ, осторожно и ласково, как только он умеет. Потом стиснули их крепкие руки Бажены. Поворочала их неугомонная Солнцеслава. И скромно прикоснулся к ним Лун.

— И я вас люблю, — пролепетала Осока.

В объятиях и осколки их, наконец, объединились.

Вдруг остановилось время. Замерли Царехранители, готовые снести головы когда-то князевым избранникам. Замер Царь, спрятавшийся за престолом. Замерло солнце за окном.

— Ого! — выглянула Бажена в окно. — Что за чудеса? Осколок?

И впрямь — соприкоснулись осколки. Теперь уже парило в воздухе сверкающее зеркало чудесное, угловатое, но теперь цельное.

— Надо отсюда выбираться, пока не поздно, — смекнул Лун и уже было двинулся к дверям, но Златоуст вспомнил:

— Подождите! Не можем же мы отдать Царю зеркало!

И вправду. Как бы Осоке теперь не было плевать на этого зверолюда, зеркало не должно было ему достаться.

— Если я что-то и поняла за наше путешествие, так это что в зеркале благословения слишком много власти для одного, — произнесла Солнцеслава и потянулась было за зеркалом.

Но то лишь повернулось, с места не сдвинулось.

Вдруг что-то — свет, похожий на руку — проник в комнату сквозь звёздный потолок и забрал зеркало. Посторонилась Осока, прыгнув в руки Златоусту. Прежде не видывала подобное Осока и не слыхивала о таком! Наверное, во всём мире не слышал никто...

— Выходите, мои милые, — донёсся голос из ниоткуда, будто в голове. — Вас ждёт награда.

На миг все опешили. Осока не торопилась отпускать руку Златоуста.

— Ш-што это было? — прошепелявил тот, прижимая к ногам хвост.

— Мне кажется... Только если это возможно, — пробормотала Солнцеслава, рванувшись к дверям.

За ней рванул и Лун, быстро её настигнув. Осока, Златоуст и Бажена — побежали следом за ними.

Преодолевая дворец, Осока дивилась, как это время так могло просто взять и остановить ход. Капля, падавшая на пол, зависла в полёте. Бегущий Царехранитель стоял на одной ноге, готовый в два шага преодолеть путь до дверей, но так и зависший. Журчащие ручейки спускались к Верховетви-реке, но остановились, точно замёрзший лёд.

Добрались до дверей друзья быстро. А как выскочили — так же на месте и остановились.

В небесах, с самих небес свисала Она. Будто наклонялась к младенцу в колыбели. Её длинные волосы развевались, звёзды светились на её коже. Её мягкие черты и ласковая улыбка вмиг растапливали сердце. Смотрела она на своих детей, прищурившись, точно очень рада была их наконец увидеть.

— Матушка-Природа... — выдавил опешивший Лун.

— Подойдите ко мне, мои милые.

Дружно они подошли, совсем не боясь. Осока прекрасно понимала: Ей можно доверять.

Вытянула Она прекрасную свою руку, изящную ладонь, тонкие пальцы. Встав бок к боку, друзья взглянули на Неё, зная, что Она наверняка захочет их коснуться.

Подушечка каждого пальца коснулась их голов. Почувствовала Осока прилив сил, какого никогда в её жизни не было и быть не могло. Точно и тело, и чудесная сила, и душа её очистились во мгновение.

— Вы проявили себя достойно, мои любимые дети, — звучал Её нежный голос. — Златоуст обрёл дом. Бажена справилась с болью. Солнцеслава нашла свой путь. Лун перестал быть одинок. Осока захотела жить.

Когда блаженство спало, они вновь смогли взглянуть Матушке в глаза. Они были одарены бесконечной любовью. И не было ни слов, ни чувств, какие могли бы выразить их благодарность.

— Вы увидели мир. Узнали многих государей, пусть и не всех. Услышали множество моих имён. Но самое главное — вы поняли и нашли себя. И нет ничего важнее, — голос гладил их, как гладила бы мягкая Матушкина рука. — Поэтому я хотела бы наградить вас своим особым даром. Но с даром этим придёт большая ответственность. Готовы ли вы его принять, мои дети?

— Да! — ответили они так слаженно и быстро, чего и сами не заметили.

— Теперь вы — Хранители Осколков. Вы — безграничны. Вы — вне времени и вне пространства. Вы вечны и всеобъемлющи. Ваше тело теперь — лишь средство. Вы можете являться в мир, к друзьям и родственникам, а можете жить подле меня, на далёких небесах. Спускаться в мир, когда захотите, и покидать его, когда захотите. Засыпать на века и просыпаться в новое время. Ваши чудеса, дарованные осколками, остаются навсегда. Но силы эти даны вам не просто так: теперь вы выберете того, кто достоин моего благословения. Или тех, кто достоин. Познав себя, вы обрели способность познать и других. Познавайте их и приводите ко мне, чтобы они стали великими.

И с того самого мига жили их души долго и счастливо.