Глава двадцать вторая. О путях праведном и ложном

Огни. Его огни. Она почувствовала.

Сияют в небесах, в искрах рассыпаясь. Озарилось небо ночное, месяц белый скрылся в разноцветном пламени.

Наконец-то он понял. Сердце екало от каждого нового громогласного взрыва, когда осознавала головушка: больше нет пути назад. Либо он прознал, либо оставил, как есть, а ей не останется ничего, кроме как совершить преступление — довериться ему. Одной ногой соступив с праведной тропы, она держалась между верным и ложным.

Ох, в какой ярости была бы бабуля, узнай она обо всем...

— Осока! — послышался знакомый голос.

Она обернулась. Испуганная, едва отошедшая от пожара на Агнанеи, Солнцеслава прижала уши к голове. За ней — Манаса, покровительница умов, и ее верные слуги. Даже Карунава, взволнованно переводящая взоры от взрывов на князевых избранниц и обратно. Они пережидали бурю на верхних островах, но теперь их позвали спуститься.

Осока же вглядывалась внимательно в горящие ярко-зеленые глаза Солнцеславы. Искала та ответа: что делать, как поступать. Понимает ли Солнцеслава, что значит праведность? Что значит стоять между двумя разными путями — предначертанным предками и манящим-искушающим?

— Хочешь ли ты сделать что-то праведное, Солнцеслава? — спросила вдруг Осока, вопреки давящим взорам птиц.

— Что? Что за уловка вновь кроется в твоих словах? — не изменяя себе, спросила Солнцеслава, оглядываясь на следящую за ней Манасе.

— Ты понимаешь, о чем я, — ступила к ней Осока и посмотрела свысока, сама не замечая того. — Ты знаешь, что правильно. Праведный путь или ложный? Что выберешь?

Сложила Солнцеслава маленькие ручки у груди, взглянув в ноги взором тяжким, задумчивым. Выбор сделать придется, и даже не Осока то решила. Ей оставалось лишь озвучить, что — она знала — стоило озвучить. Что крутилось в мыслях Солнцеславы.

И самой Осоки. Наверное, поэтому-то и хотелось узнать честный ответ. Каков будет выбор Солнцеславы? А какой — Осокин?

Солнцеслава молча подняла взор. Сдвинув брови, она, оглянувшись, на неровных ногах прошла к краю и, гордо расправив крылья, спрыгнула.

Осока улыбнулась. Ложный, но манящий путь выбрала. Позавидовала Осока тому, как легко это далось Солнцеславе.

Позади послышался оклик. Увидев — наверное, впервые — гневно распушившуюся Манасу, Осока отошла назад и, отдавшись всеобъемлющей воле Матушки, упала вниз.

Ветер шуршал сквозь перья, в ушах свистел, теребя пушистый мех. Вытянула руку Осока, наслаждаясь свободой — свободой выбрать между праведным и ложным, которую она подарила кому-то другому. И немного — совсем чуть-чуть — себе самой.

Вздохнув, Осока ощутила холод чудес в груди. Он все еще здесь... И не думал уходить, конечно же. Вздохнув, она собралась с силами: пускай остается, ведь он дает ей силы.

Обернувшись, Осока раскинула руки и крылья. Бабуля говорила: крылья, что насыщены чудесами, соберут вокруг себя стихию, только дай толчок. И Осока подтолкнула, собирая вокруг себя каплю по капле родную водицу, бегущую к ней со всех небес. Весь мир, как будто весь мир принадлежат ей одной! Здесь, тут, там, водица журчала сквозь звезды и ветрá, добиралась до нее из последних сил, становясь чем-то целым и единым. Шевельнув пальцами, Осока обнаружила, что родная водица и впрямь собиралась за спину, становилась крыльями. Крыльями огромными, крыльями необъятными. Крыльями, которым суждено стать дождем.

А вот и Агнанеи. Так близко, совсем скоро земля. Наконец, поймав ветер, Осока отправилась в полет, а крылья — по небесам раскинула, окропляя ими все, что под ними оказалось.

Пошел дождь. Опускаясь под силушкой ветров ночных, видела Осока, как крохи с земли вышли из своих домов. Они плясали, ловили капли, смеялись и пели, по-птичьи громко, по-птичьи звонко. Даже взлетели они, позволили себе, наконец, освободиться от оков.

Но одна точка заставила Осоку сбавить ход. Знакомая точка, осевшая на земле и смотревшая прямиком на нее. Забыв раздумать, Осока устремилась вниз, оставляя дождь за собой дорожкой холодной и влажной.

Приземлившись у сгорбившегося, но улыбающегося тельца, Осока едва коснулась ногами холодной земли и замерла, отчего-то взволновавшись.

Не ее это выбор... Как может быть ее? Она не верила, что может. Так нельзя... Сломя голову бежать сюда. Без оглядки и все на свете позабыв. Ей было стыдно за себя, и гнусное чувство ее обуяло, заставив остановиться, вымолвив лишь короткое.

— Что с тобой, Златоуст?..

Улыбнувшись, он попытался подняться, но, споткнувшись, остался стоять на одном колене.

— Ну... Эти взрывы не появляются сами по себе, знаешь ли, — усмехнулся он и, подползши, протянул ей руку. — Поможешь?

Взяла его ладонь Осока. И вся сжалась внутри. Вот так, простой усмешкой, он ее склонял ко лжи. Так просто, так легко...

И так желанно.

Притянув его голову и плечи к себе, прижала их к животу Осока, укрывая и шепча во встрепенувшееся Росомашье ухо:

— Я соскучилась.

— Я тоже, — не медля ни мгновения, отозвался Златоуст, смущенно прячась в ее одеждах. — Прости, что тогда оставил тебя, рассорившись...

— Но... ты же теперь веришь мне? — осторожно спросила Осока, слегка ослабляя объятия.

— Конечно, и тогда верил. Просто...

— Не нужно ничего больше. Просто верь, и все.

Отстранившись, Осока отпустила Златоуста и выглянула ему в глаза. Светились они огнями, разрывающимися в небесах.

Не дав ей и слова сказать, вдруг подскочили два крылатых и, взяв Златоуста под подмышки, с добродушными улыбками обратились к нему на удивительно разборчивом говоре:

— Ты же огни выпустил, а?

Скромно кивнул Златоуст, и те обрадовались, крылья аж затряслись.

— Пойдешь с нами? Может, нашими милыми птицелюдками тебя не заманим, но песня там какая... Из ваших зверица поет, да как хорошо! Давно не слышал эту песню...

Склонила голову Осока. Солнцеслава как прилетела — сразу в самое пекло с песнями да плясками? Ай да Солнцеслава! Избрала путь и ему же следует. Зависть белая Осоку охватила, и даже поглядеть на это чудо захотелось.

— Ну, что же, пойдем, — уловив настрой Осоки, ответил птицам Златоуст. — Если хочешь, отправляйся вперед, я догоню.

Насупилась Осока. Как же без него?

— Не волнуйся, я никуда не уйду. Найду тебя, как только дотопаю.

Все же согласившись, Осока отвернулась и, разбежавшись хорошенько, вспорхнула. Звуки песни привлекли ее, приманили. Вдалеке скапливалось все больше и больше птиц, поглощая маленькую деревеньку. Вверх поднимались разноцветные костры да краски-порошки. Едва вздохнув, Осока узнала запах толченых цветов.

Увидев знакомые лица, опустилась Осока у самого костра. Там, среди ярких языков пламени жаркого, плясала Солнцеслава, щебеча что-то да насвистывая. Со всех сторон ей подыгрывали барабаны да дудки, старые-старинные, но звучащие древними чудесами.

Рядом сидели Бажена с Луном. Бажена, наивного Луна подначивая, запивала веселье чем-то теплым и по-странному желтым. А сам Лун заворожено наблюдал за радостной Солнцеславой, прерываясь, лишь чтобы ответить Бажене.

Дернулось Баженово ухо, и Осока поняла, что ее заметили.

— Ну вы и устроили со Златом! Представление так представление! — рассмеялась Бажена. — Будешь? Говорят, мол, называется «фени». Вкуснятина, я такого не пробовала в жизни!

Понимая, что пока летела подмерзла, поразмыслила Осока и, позволив себе улыбку, села рядом.

— А давай.

— Ого! Не узнаю тебя, Болотная Ведьма, — простецки ответила Бажена, но сумела попасть в самое сердце.

Что ж за дурацкий выбор... Наверное, Осока и вправду слишком расслабилась, поэтому было хотела отказаться, но ей уже всунули в руку кружку.

— Вижу сомнение в твоих глазах, поэтому держи. — Бажена удивительно ловко вскочила на ноги. — Пока страх мал, надо его залить побыстрее. А я за новым схожу, меня не так легко напугать. Лун, проследи-ка, чтобы она все-все выдула!

Кротко кивнув, посмотрел Лун на Осоку, которой оставалось только вздохнуть: теперь уж выбора как-то и не осталось.

Стоило Бажене уйти, как на мгновение повисла тишина. Осока решила испробовать «фени» загадочный и, сделав глоток, чуть не выплюнула обратно. Ух, как горько! Похоже на настойку от волнения и страха.

— Мне тоже не понравилось, — пробормотал Лун.

Взглянув на него, Осока удивленно вздернула уши. А его не так просто услышать за этим гомоном! Сперва Осока на него долго смотрела и лишь через очередные несколько мгновений молчания догадалась, что он что-то хочет спросить.

— Я вижу... У тебя ко мне дело, — состроила таинственный ведьмовской голос Осока.

Получилось не очень. До бабули ей дорасти надо...

— А, ну, — тут же вскочил на месте Лун, завиляв хвостом, — есть такое... Хотел спросить по поводу времени там.

— На Ахасе?

— Да.

— А что?

Наивно хлопая глазами, Осока никак не могла понять, чего же он хотел. По поводу местной жизни? Или Манасы?

— Солнцеслава... Как ей, понравилось среди них?

Ах, вот оно что! От души отлегло. Спокойно выдохнув, Осока призадумалась. Может, стоит ему поведать? Все, что ей так или иначе удалось обнаружить. А он и своими мыслями поделится.

— Мне кажется, ей гораздо больше нравится петь да плясать, — выдала Осока, ловя на его лице намеки. — Даже сама она мне так и сказала...

— Прямо так и сказала?! — неожиданно воскликнул Лун.

— Ну да, — удивленно отстранилась она. — И, похоже, ей было не очень приятно это признавать.

— Вот оно как... — тихонько отозвался он, уткнувшись в колени.

И снова молчание. Решив сделать еще глоток, Осока попыталась. Запах горечи ее настолько отвратил, что она даже кружку поставила и отодвинула.

— А мне она ничего не говорила, — сказал вдруг Лун. — Ну, говорила другое...

— Что же? — навострила ушки Осока.

— Что она...

До ушей донесся звонкий вскрик. И лязг оружия. Песнь Солнцеславина оборвалась на полуслове, сама она подскочила к Луну и, взяв его под руку, молча обратилась к Осоке взором. Поразмыслила Осока и, ощутив зеркальца жар, выдохнула:

— Я схожу проверю. Оставайтесь тут.

Петляя меж испуганными птицами, Осока вырвалась вперед. Ей навстречу бежали, с криками. Что же там произошло?

Заступив на границу деревни, раскрыла Осока рот. Теперь небеса укрылись под иным дождем... Дождем из летящих к ним птицелюдей. Быстро-стремительно они достигали земли и вступали в схватку с местными, едва взявшими в руки вилы. Где-то среди них Осока видела и браво размахивающую мечом Бажену, яростно прорывающуюся сквозь врагов и защищавшую безоружных.

В страхе посторонилась Осока. Так быстро... Этого стоило ожидать, но чтобы их прибыло так много?..

Услышав знакомый голос, она вмиг обернулась на него. Увидела она, как прижал Златоуст к стенке дрожавшего и напуганного Нидахасая. Кузнец тоже здесь? И ничего не делает?! Почему?

И, судя по всему, ответы на эти вопросы хотелось знать и Златоусту.

— Ты чего встал, как вкопанный?! Разве не видишь? Твоему народу угрожает опасность!

— Я... не могу...

Осока медленно подошла со спины Златоуста. Чувствовала она, как злоба поднимается, жарче становится. Увидев ее, Нидахасай побледнел.

— Я... Если бы я мог! Я ничего не могу сделать теперь, правда! — воскликнул он, дрожа. — Вы видели, что случилось с Удангукамой?..

Обернувшись к Осоке, Златоуст лишь покрепче прихватил Голубя за шкирку, пустив в ход коготки.

— Удангукама была безумна, а ты еще не утратил способность мыслить, — возразила Осока.

— Но... — было ответил Нидахасай, но не стал говорить. Вместо этого он опустил голову, взгляд его остекленел. — Я всех уже подвел однажды... И ты знаешь, почему мне больше не стоит брать на себя ответственность.

— Теперь Тсеритсы Болотной Ведьмы здесь нет, — заговорил уже Златоуст. Осока удивленно вскинула ухо: он запомнил? — Тебя ничто не останавливает.

Удивленно покосился на Осоку Нидахасай. Ей осталось только вздохнуть и пояснить:

— Златоуст все знает. И, да, я с ним полностью согласна.

Похоже, наконец, Нидахасай не выдержал. Руки его задрожали, а взгляд — потемнел.

— Да почему вы не пойдете и не достанете кого-нибудь другого?! Что я вам сделал?! Я пытался! Ничего не вышло, из-за меня случилось столько плохого, что я в жизни не исправлю всего! Почему я, ну почему я должен опять все брать в свои руки? С меня довольно! Хватит!

Сощурилась Осока. Она его понимала. Понимала, когда долг зовет, а ты уже наворотил столько, что возвращаться на праведный путь нет сил зверолюдских.

— Может, потому что это твои ошибки и ты обязан их исправить? — вымолвила она сквозь мысли тяжкие. — Может, потому что в тебе есть сила их исправить?

— Нет... Не-е-ет... — простонал Нидахасай, обмякнув на руках Златоуста.

— Это твой путь, Нидахасай-кухнец из рода Голубей-ангелов. Твой праведный путь, который ты обязан закончить.

Осока, наконец, поняла. Если праведный путь есть и у всех, то не все могут с него сойти. Как этот когда-то наивный птенец, навсегда изменивший судьбу своего народа, и как она, чью жизнь определило ремесло Болотной Ведьмы.

Осознание пронзило Осокуболью. Или то было не осознание? Судя по лицу Златоуста, тут же ее подхватившего,то было не осознание. Освобожденный Нидахасай убежал, только пятки сверкали. НоОсоке было уже не до него: боль от пронзившей бок крохотной иглы взяла свое.