Глава двенадцатая. О гордо поднятой голове и пушистом хвосте

День за днем то ли жар спадал, то ли нежная Осокина кожа привыкала к местному теплу, но становилось ей прохладнее. Даже кафтан расписной, теперь надолго поселившийся на ее плечах, не отягчал ее пути, наоборот, облегчал нараставшее беспокойство, точно воинский щит. Осока со временем ко всему привыкала, даже к сумасбродным та-аайцам, которые — стоило отдать должное — защищали их от любой напасти и не приближались, пока им не давали разрешения.

А что саму Осоку впечатлило, так это их охотничий дар: прожив всю жизнь в месте, что до сих пор наверняка кишмя кишит чудовищами, Болотная Ведьма знала цену развитой способности к укрощению. Чего стоит пойманная ими птица-импундулу! Бабуля пишет, мол, импундулу — невероятной силушки Матушкина тварь, преданная местным ведьмам до последней капли крови. Жаль, у берских ведьм было мало таких полезных помощников, все-то кролики да кошки, а что с них взять?

Особо Осоке приносило удовольствие наблюдать, как храбрецы подкармливают дикую птицу кровью звериной, смешанной со зверолюдской, отныне и навсегда привязывая ее к себе, приучая к иным порядкам. Сперва сторонилась птица зверолюда: пятилась, кряхтела, горланила, пытаясь отпугнуть. Но охотники знали свое дело и поили ее из мелких глиняных плошек с вязкой жидкостью, притягивая голову импундулу за шею длинную, густо покрытую перьями. Как ни странно, не увидела Осока ни одной хваленой молнии, что описывала бабуля. Похоже, пойманные импундулу частично теряют эту способность, поскольку та напрямую связана со взмахами крыльев, а охотники крылья птице перевязали.

Во время одного из кормлений ошеломленная Солнцеслава запричитала, будто мерзко это все выглядит, обряд этот заморский. Осока лишь усмехнулась: не ведьма ее спутница, не дано ей знать, что да как работает. Но Солнцеслава оказалась достаточно любопытна, чтобы сквозь отвращение и страх пересилить себя и отсидеть весь обряд целиком. И увидеть, как мелькают молнии неусмиренные в глазах импундулу. А Осока тем временем объясняла: то приручают та-аайцы дикую птицу, чтобы по прибытии та уже сама бросилась в руки ведьме, которой эта импундулу обещана.

Лишь спустя часы разговоров с неугомонной Солнцеславой Осока поняла: на лице застыла полуулыбка. Нравилось выдавать ведьмовские штучки? Осока было одернула себя: бабуля бы ни за что не позволила так вот разбалтывать все тайны их ремесла. Пришлось свести разговор к тому, что было необходимо для сказа. Где-то внутри Осока себя этим и оправдала: Солнцеславе же нужно предоставить Царю итоги своего похода, она бы не отстала. Но мерзкий червяк проедал мысли Осоки с того самого мгновения: нужно ли было рассказывать? Так и до дневника недалеко дойти... Вон, Златоуст уже увидел больше, чем следовало.

С того мига больше не появлялась Осока на обрядах. Все равно не ее дело.

Долго ли, коротко ли, добрался их отряд к границам очередного союза, но на этот раз последнего — Сай-смат, Песочного союза. Сай-смат был фараоновым сптом — подчиненными землями. Позабывшая о жестокости солнца, Осока вспомнила о нем снова, когда они вступили в пески союза (как любили говорить та-аайцы, путешествующие с севера в Сай-смат), что расположился в пустыне с непроизносимым названием — Мрв-сти-маав. Даже кесарь Деменций спотыкался в этом хитросплетении букв и назвал ее по-простому — Пустыня, толкающая ветра. Благо, ветер этот толкал спутников в спину, к сердцевине пустыни — А-Итн, по-берски Следу солнца.

Согласно местным сказаниям, та-аайцы верят в святость сердца местной пустыни, ведь когда Итн еще не была заперта в солнце, она оставила здесь след в напоминание о своем присутствии. Именно поэтому сюда и дуют все ветра, именно поэтому А-Итн — вулканическая долина, самое горячее место не просто на всем Та-Ааи, но и во всем мире, как сказал вондерландский принц, который не понаслышке знает о вулканах — жерлах, в которых кипит огонь.

Не знай Осока та-аайского жара, не поверила бы, что такие места существуют.

Но, благо, не пришлось путникам долго скитаться по пустыне: кесарский сын с Пантерой — поверенным фараона, которого звали Ахом — вывели войско к морскому берегу. Из целого спта им нужно было отыскать «у» — более мелкие земли, похожие на город с прилегающими деревнями. Если бы не Златоуст, который понятно все объяснил, у Осоки бы вскипела не только кожа, но и голова. У, до которого они шли столько дней, назывался Вхат — этим словом обозначалось благое место в пустыне, где много влаги и растут пальмы, деревья, похожие на огромных одноногих птиц с зелеными листьями-перьями на затылке.

Иногда Осоке казалось, что она попала то ли в сон красочный, то ли в бабушкину сказку на ночь. Не увидев собственными глазами, невозможно поверить, что такие диковинные вещи, диковинные зверолюди, диковинные животные и растения могут существовать.

Уже под ночь войско кесаря Деменция и фараона Косея подошло к стенам Вхата. Забавно, но Осока ожидала увидеть неприступные каменные стены города, откуда они только ушли, однако нет: их ожидали деревянные хилые заборчики из перевязанной веревками сухой травы. Редко мелькали несколько деревяшек, скрепленных веревками покрепче. Как это все устояло и зачем было нужно — Осока не знала. В голову приходили разве что догадки о том, что забор для них, как и для нее с бабушкой, служил не крепостью, а обозначением границы, за которую не стоило выходить. А зверолюди-то местные, хоть и были щуплыми на вид, опасливо выглядывая из окон своих глиняных домов с соломенными крышами и сверкая большими белыми глазами на темной коже, подкрепляли мысль, что не стоит соваться на их землю без спроса.

Бажена вдруг заметила: они были чем-то с ней похожи, у них такие же мохнатые, только поободранные хвосты, угловатые, едва закругленные уши. Либо же уши были большие, аляповатые, а хвосты — мохнатые, как у лисиц. Первых кесарь Деменций назвал Гиенами, а вторых — Фенеками. Отметив похожие черты, спокойно выдохнула Осока: хоть что-то похожее в этом страшном новом месте.

Но чем глубже они заходили на земли Вхата, тем больше зверолюдей высовывалось из домов, тем больше ночных гуляк попадалось им на пути. И если до этого они шли по голой степи, то начали появляться даже странные сухие поля, будто трава на них давно погибла. И даже деревья торчали из сухой земли — все те же пальмы, но зеленые, сочные. Неподалеку возвышались заросли высокой травы со светлым веником на конце — принц Деменций назвал ее слоновьей травой и попросил туда не ходить, не пугать пастухов с их скотом, что там пасется.

И, так или иначе, подобрались они к тому, приближение чего Осока ощутила с самого прибытия во Вхат: к неглубокому озерцу, что раскинулось от края до края и вокруг которого сияли разноцветные огни. Осока едва удержалась, чтобы не выбежать вперед: родная стихия манила ее, очаровывала. И когда кесарь Деменций отдал приказ войску расступиться вокруг озера, Осока сорвалась с места и, позабыв обо всем на свете, бросилась к воде, опустилась, стала водить руками по живительной влаге. Прохлада наполняла всю ее с кончиков ушей до пяток. Хвост застыл, распушившись. Осока даже мурашками покрылась и тонко заурчала от сладкого чувства, проникавшего сквозь нее.

Но слабый плеск не дал Осоке сосредоточиться и насладиться мгновением. Раздраженно вскинув голову, не заметила она, как злоба испарилась тотчас, ведь перед ней появились те, о которых бабушка так много писала.

Шаманки Вхата. Были и зверы-шаманы, но на глаза они появлялись лишь во время важных обрядов, гораздо проще были шаманки, что разгуливали каждый день среди простого зверолюда. Они и врачевали, и заговаривали, и с небесами связывали. Когда-то и ведьмы Берского Царства были так почитаемы, но позабыл народ свои корни. Та-Ааи же все помнил.

Шаманки были почти наги, но это не мешало их нарядам быть изысканными и красочными, подобно степным цветам. Их грудь была укрыта повязками из тонкой ткани с самыми разными рисунками, а кожа была исписана вихрями зелеными, красными, желтыми, синими, но более всего — белыми, светящимися, что выделяло их из всякой тьмы. По рукам и ногам были они увешаны украшениями, крупными, железными и золотыми, но шаманки носили их с гордостью, не опускаясь под тяжестью. Даже уши их всегда стояли торчком, несмотря на огромные, круглые, каменные серьги, вделанные в них, вкрученные литыми круглыми пластинами. Головы их были укрыты плотными платками, тоже совсем разных цветов.

Но выбивалось из всего ожерелье, точно такое, как носили жители загадочного города, откуда они ушли несколько дней назад. Настолько оно было угловатым, настолько топорным, что Осока нахмурилась, про себя цокнув. Фараону, видимо, было наплевать на многовековые порядки, лишь бы навязать свое. Ну и пусть! Всего-то ожерелье. Шаманки ведь не сдадутся под натиском этого сумасброда, так ведь?

А что хвалила бабуля и что Осоке более всего хотелось узреть, так это танцы шаманок. Но проводились они редко, во время прибытия хорошего гостя. Считался ли таковым кесарь Деменций? Осока искренне надеялась на это.

Пока же шаманки шли по кругу, обходили озеро в чинном спокойствии, взирали на припавших к их ногам воинов. Те подойти не смели: к шаманкам подходить не смел никто, пока те не дали своего разрешения. Осока застыла и села на ноги, убрав руки от воды. Что-то ей подсказывало, что шаманки этого не жаловали. Они ведь ходили по воде, точно то была ровная земля. Осока наблюдала за этим заворожено: она понимала, какой умелой должна быть берская чародейка, чтобы добиться такого. А на Та-Ааи каждая шаманка обучалась тому, что ни одной берской чудеснице и не снилось.

Приближались шаманки и к Осоке, и та застыла, глядя тем прямо в глаза. В отличие от та-аайских воинов, она могла не бояться или считала, что могла себе позволить вести себя гордо. Как-никак, Болотная Ведьма. Не какая-нибудь ученица Школы Чудесных Наук! Осока-то достойна их внимания.

Сердце билось все быстрее и быстрее, пока они шли. Осока уже начинала бояться, что ее не заметят. Того хуже — осмеют. Конечно, считать себя достойной она всегда может... Но правильно ли? Удерживала себя Осока, чтобы не склонить головы. Будут тыкать пальцами, будет так обидно... Может, она это заслужила...

Остановилось сердце, когда все шаманки, не одна, все, остановились напротив Осоки. Одна из них приоткрыла рот. В ее полной губе повисли несколько колец, но шаманка не опускала челюсти, держала губу гордо приподнятой. Она вышла вперед, посмотрела Осоке в глаза. Голова, казалось, уже сама готова была склониться к ногам шаманки, но Осока держалась — ради чести, ради имени, ради бабули, которая не склонила головы.

Рука шаманки приподнялась, Осока закрыла глаза. Она не хотела видеть, не хотела видеть, что с ней сделают! Наверняка ударит, покажет пальцем, бросит в нее что-то. Нет, не достойна Осока...

Вдруг густой мех на ушах опал. Слипся, точно на него вылили стопку меда. Осока открыла глаза, шаманка отстранила от нее руку, измазанную в чем-то чисто-белом и тягучем. Походило на густую сметану. Осока едва удержалась, чтобы не проверить. Вспомнив бабушкины советы, младшая Болотная Ведьма, ощутив, как ее щеки горят со стыда, плюнула под ноги шаманке. Та плюнула в ответ и пробрела дальше. Бабуля упоминала, что плевок у них означает приветствие равного по чести. Судя по всему, шаманки ее благословили и даже помазали.

— Ого, ого! — завосклицала Солнцеслава, стоило шаманкам отойти на несколько хвостов. — У тебя все уши теперь в какой-то белой мази! Это хорошо или плохо?

— П-пока не знаю... — пробурчала Осока, смутившись вопросу. — Но они плюнули в знак уважения. Значит, они посчитали меня равной себе.

— А еще приобщили к приветственному празднику, — появился из ниоткуда Златоуст, скрестив руки у груди. — Кесарь Деменций сказал, что ему это передал главный шаман Вхата. Вон он стоит.

Осока обернулась. И впрямь! Этот мужчина был крупен и увешен с ног до головы оберегами. Кто как не главный шаман.

— Постой! Как это — приобщили? — пискнула Осока, осознав, что Златоуст только что сказал. — Я должна им чем-то помочь?

— Нет, тебя просто пригласили к местной знати поразвлекаться, — объяснил Златоуст. — Потанцевать с ними, чудес натворить или чем там развлекаются ведьмы.

— Н-но я... Я разве могу? — округлила глаза Осока. — Я же местных обычаев не знаю, так нельзя...

— Так чтобы веселиться, разве нужно что-то знать? — подметила Солнцеслава и рассмеялась. — Ну ты и смешная, Осока Болотная Ведьма! Хочешь, помогу тебе?

— В каком таком смысле? — удивленно отстранилась Осока, когда Солнцеслава к ней склонилась.

— В самом что ни на есть прямом! — гордо заявила та. — Я могу им на барабане подыграть, выучить их простецкий наигрыш я могу за час, или даже подхватить, не глядя. Одной не так страшно будет, соглашайся!

— Солнцеслава, если хочешь напроситься к танцующим, так и скажи, — улыбнулся Златоуст. — Думаю, Осока в любом случае будет рада твоему сопровождению.

— Но я... — не успев договорить, Осока была перебита громким:

— Ура-а-а! Я тебя не подведу, Осока, можешь положиться на мое сильное певичье плечо: я помогу тебе пуститься в пляс!

Солнцеслава и сама заскакала на месте и тут же покинула озерный бережок, направившись к мирно беседующим Луну и Бажене. Оставшись наедине со Златоустом, Осока подтянула ворот кафтана и зарылась в него, прячась от осуждающего взора.

— Нельзя вечно прятаться, — строго, но как-то расстроено проговорил Златоуст ровным, назидательно-спокойным голосом.

— Я не прячусь. Я не выхожу туда, куда мне не нужно выходить, — попыталась гордо ответить Осока, но увидела, как брови Златоуста поползли вверх, и отвернулась. — Так нечестно! Я ведь не просила об этом.

— Ну, так получилось. Прими свою участь гордо, не нуди, — без тени шутки отозвался Златоуст.

— Я и не нужу, — пробурчала Осока.

— А сейчас что делаешь?

— Выражаю недовольство.

— Это и называется нудеть.

— Нет, не называется...

— Называется или нет, но тебе это не поможет, — произнес Златоуст, и Осоке пришлось с этим согласиться. — Расслабься и наслаждайся жизнью.

— Легко сказать...

— Поверь, нудеть и бежать тоже о-о-очень легко! — склонился к ней он и подцепил кончик носа пальцем.

Осока хотела было воспротивиться, но лишь тихо проревела и отвернулась, щеки запылали.

— Ну, раз ты так хочешь...

— Нет, этого хочешь ты, — довольный собой, улыбнулся Златоуст и, устало бухнувшись рядом, внимательно взглянул на Осоку. — Итак... А об этом месте ты что-нибудь знаешь?

— Я думала, ты пообещал мне не спрашивать, — раздраженно отозвалась Осока, скрестив руки у груди и злобно покосившись на Златоуста.

— Ну, как хочешь.

Его безразличие удивило Осоку и даже... оскорбило? Она почувствовала, что изнутри в нее что-то вгрызлось, подобно прожорливой маленькой зверушке. Желание назойливое роилось в мыслях, и слова сами сорвались с языка:

— Тебе что, совсем не любопытно?

Прозвучала Осока так жалобно, так наивно, что самой тошно стало. Но так хотелось... Так хотелось, чтобы он услышал. Он ведь слушал. Готов был слушать. Первый на всем белом свете ее об этом спросил.

И Болотная Ведьма — казалось бы, такая важная, такая мудрая — не знала, что делать.

— Но ты же не хочешь! Или все-таки нет? — хитро, но по-доброму сощурился Златоуст.

Оглянувшись по сторонам, он осторожно, медленно подвинулся. Вокруг почти никого не было — все разошлись, кто куда. В воздухе повисла мирная тишина, разбавляемая лишь стрекотом жуков и далеким эхом голосов.

Стоило Осоке прислушаться, в тот же миг оплел ее ноги пушистый хвост. Хвост шерстистый, но сухой. Причесанный, но шерстинки покалывали. Сложив свой маленький отросточек копчика, Осока с завистью смотрела, как кончик Златоустова хвоста подрагивал, а сам хвост — подтягивался, окружая теплотой, почти что жаром.

— Потрогай, если хочешь.

От предложения Златоуста Осока призадумалась. Стоит ли? Хотя, может, ему-то ничего и не стоит хвост его трогать? Осока точно не могла знать, что это значит, но хотелось зарыться в мех пальцами. Попробовать его на ощупь.

Глупое любопытство. Пальцы дрожащие коснулись хвоста, но тот не дрогнул, лишь улегся рядом. Хозяин смотрел куда-то в другую сторону, и Осока позволила себе расчесать шерсть рукой.

— Не больно? — пискнула Осока, ладонь ее неумолимо дрожала.

— А ты что-то делаешь? — удивленно повел ухом Златоуст. — Я вообще ничего не чувствую. Будь понапористее.

— На-напористее? — ошеломленно запнулась Осока, уставившись на хвост в недоумении.

Наверное, надо по-другому! Приложив все силы, которые у нее были, она запустила в шерсть пальцы, из-за чего дернула шерсть. От такого Златоуст на месте подпрыгнул с громким воем.

— Ты чего, оторвать его захотела?! Вот это я тебе не разрешаю, прости! — перепугано уставившись на нее, воскликнул Златоуст, но, как ни странно, хвоста не оторвал.

— Да с каких это пор вообще важно, чего я хочу? — разочарованно пробурчала Осока.

— Ах, вот оно как! Хотела хвост мой на зелья пустить? — с ухмылкой во весь рот подначивал он.

— Вообще нет! Я и не думала! — испуганно ответила она, прижимая руки к груди. — Я к другому сказала.

— К чему же? — любопытно обернул ухо в ее сторону Златоуст.

— В отличие от многих ремесел, ведьмовство не на желания опирается, а на долг, — серьезно вскинув подбородок, четко и ясно произнесла Осока. — Уважающая себя ведьма никогда не должна забывать о своей ответственности перед миром!

— Могу поспорить, ты это тоже от бабушки подцепила?

— Ну да. И что с того?

— А что тебе бабушка еще наговорила?

— Что вот это вот, — кивнула Осока на опутавший ее хвост, — срамно, и не достойно уважающей себя ведьмы!

— О, ну раз та-а-ак... — протянул Златоуст и было отвернулся, но не успел.

Она и сама не заметила, как стиснула его хвост в руках. Ну уж нет! Раз сел, пусть сидит с ней. Сам захотел.

Удивленно она подумывала, для чего нужен ей этот мохнатый хвост. Для чего нужно держать его. Но ведь он такой мягкий и теплый... И он... Он хвост Златоуста. Златоуст же сам предложил. Сам его предложил ей. Значит, пока она хочет, его можно трогать!

Осока никогда еще не радовалась исполнению желаний, но теперь не верила, что, возможно, когда-нибудь, если очень повезет, эти желания могут исполняться.

— Какая же ты смешная, Осока, — звонкий голос Златоуста в тепле мог сравниться лишь с его хвостом.

Опешив от такого, Осока только крепче прижала к себе хвост. Златоуст дернулся, но усидел на месте.

— Отпусти, Осока. Всего на мгновение. Я хочу кое-что сделать.

Она ненадолго призадумалась и все же его освободила. Раз она так много себе позволила, то и он вправе сделать что-то, что хочется ему. Не ей же одной желания загадывать.

На плечи легла рука сильная, крупная. Хвост оплел ноги, прижавшиеся к животу. Едва колючий подбородок коснулся макушки. Осока ощутила себя в тепле утреннего одеяла, когда хочется окунуться в дрему и нежиться в теплой темноте вечно. Закрыв глаза, щекой ощутила она мягкую тонкую рубаху, а под ней — почти горящее плечо.

— А так? Хочется? — спросил Златоуст, но вдруг совсем без смеха, а осторожно, точно ступал по тонкому льду.

— Д-да, — смущенно пробормотала Осока. — Подольше... Пожалуйста...

— Как тебе захочется, Осока, — уже радостнее отвечал он.

В его голосе она почувствовала улыбку. Она не могла точно об этом сказать, но ей было бы так приятно это знать. Знать, что он рядом и рад этому.

— Златоуст?

— Да?

— Я хочу, чтобы ты посмотрел, как я танцую. Обещай, что посмотришь.

— Хорошо. Обещаю.

— Спасибо...

— Это совсем не сложно, Осока. Не за что.

Она бы хотела ответить, как сложно давать обещания. Как сложно, когда их надо выполнить. Но не хотела. А сейчас — пусть хотя бы разок в жизни — сейчас и впрямь важно, чего она хочет.

И, наверное, стоило бы позволить себе то, что хочется, чуть подольше. Что Осока и решила сделать.