Глава десятая. О ведьмовской скрытности

На Та-Ааи постепенно наступала ночь, темная-мрачная. Здешние звезды не светили, нет, они сияли, точно резали глаза. Благо Златоуст видел плохо, и вся эта кошмарная картина сливалась для него в кашу, пока он на ней не сосредотачивался. То есть старался не сосредотачиваться, потому что тяжело не обращать внимания на нечто, что занимает добрую половину взора. Либо пески, либо месяц остроконечный.

Когда он был совсем маленьким, а в семье еще царили уют и покой, мама рассказывала, что месяц в пятнах потому, что месяц поспорил с солнцем, кто из них краше, и солнце запустило в месяц грязью. А еще говорила, что месяц — это на самом деле корова, засыпанная снегом.

Никогда Златоуст не думал, что будет так скучать по снегу.

Он все никак не мог привыкнуть, что из его воспоминаний начинает пропадать грусть, взращенная тоскливыми годами. Сердце щемило по-прежнему — ведь не может просто так уйти боль, не распрощавшись, — но не было более слез, наворачивавшихся на глаза при одном воспоминании о светлом и далеком детстве. Неужели он вырос? Он и так всегда был достаточно взрослым, как он считал. Умел принимать решения и удары судьбы с гордо поднятой головой. Но и в его кольчуге может быть брешь, Златоуст наконец-то смог себе это простить.

И благодаря кому? Благодаря этой маленькой, слабенькой, сжавшейся у костра Медведице. Казалось бы, кому, как не ей, быть вечно согретой? Она и впрямь не походила на Медведицу ничем. Ни статного вида в ней нет, ни властного глубокого голоса, ни даже тех простых вещей, что зверолюдей зверьми делают — даров природы, позволяющих им выжить в любую беду, в любые мор и голод.

Зато в ней был ум. И она им очень гордилась. Златоуст не мог противостоять: она и впрямь знавала многое, хоть и не всегда могла вовремя вспомнить или распорядиться тем, что имела. А еще лезла в пекло из-за всякой чепухи.

Наверное, пришло то время, когда можно об этом поговорить.

Златоуст грузно поднялся и потянулся, наклонив шею. Позади послышался смешок.

— Не сломайся, великан, — клыкастый рот Бажены растянулся в улыбке.

— Как бы ты не сломалась. У тебя все тело уже в порезах, — мрачно отозвался Златоуст.

И как она выживала? Уже который день беспробудно лезет с кесарем Деменцием в драку, а он ее снова и снова побеждает. Неужели не понятно, что он умелее, что он всю жизнь учился биться, а ты и училище-то не окончила?

— За меня не переживай. Лучше иди, куда шел, — беззлобно буркнула та и кивнула в сторону Осоки. — Сжалась в три погибели, бедняжка. Обними ее хоть, мо́лодец.

— С каких это пор тебе такое любопытно стало? — хвост растерянного Златоуста уже успел начать подкоп, но хозяин нашелся-таки с ответом: — С младшим кесарем переобщалась и соблазнилась?

— Не понимаю, о чем ты, — уже обиженно ответила Бажена и добавила, поведя бровью: — Если ты хочешь знать, в богатырской жизни всякая там любовь — не главное.

— Когда в очередной раз уставишься в голубые глаза этого сказочного царевича, поговорим, хорошо?

— Не выдумывай, лучше скачи к своей ненаглядной.

— С чего ты вообще решила, что Осока... — начал было Златоуст напряженным шепотом, но Бажена его тем же шепотом перебила:

— Может, я и не зверка в том понимании, как она видится большинству из вас, но зверициным нюхом меня Матушка не обделила!

Ухмылка пройдохи у нее, не иначе. Но Златоусту ли судить?

Бажена привстала с лежанки и, дернув его за хвост, тихо пожелала:

— Удачи, княжич Чудомир, пригрей уж свою Милолику-чудесницу!

Златоуст осунулся, припомнив эту давнюю сказку про княжича-храбреца и его любимую, которую тот спасал из лонгского полона. Златоуст что, так похож на Медведя-княжича?

Так или иначе, надо идти. Да. Надо бы. Златоуст вздохнул. Ну и зачем Бажена ему наговорила глупостей? Теперь у него это весь разговор в голове вертеться будет.

Но раз решил — куда отступать? Возможность упускать — худшее, что он может сейчас сделать. Поэтому Златоуст, отогнав сомнения, почти ринулся вперед, но шаг сгладил, иначе напугает Осоку и на нужный лад точно не настроит. Прошествовав к ней, Златоуст застыл на месте и, только когда столкнулся с недоумевающим взором той, спросил:

— Кхм. Могу присесть?

— Не спрашивай, — вдруг ответила та, и Златоуст остался стоять в недоумении.

— Как хочешь...

— А-а-а... Я не то имела в виду, — засуетилась она. — Садись. Не надо спрашивать.

Так поджав губы, что те стали казаться ниточкой, Осока только ближе подвинула колени и уставилась куда-то в воздух, между коленями и грудью. Златоуст неуверенно опустился рядом, как бы ненароком подглядев, куда это Осока с таким вниманием смотрела.

Книжечка. Та самая, которую она так внимательно читала в Уайтленде. Ну, это единственная книжка, которую он видел в ее руках. Потрепанная, с пожелтевшими от времени страничками, она была, казалось, затерта до дыр.

Но дальше Златоусту увидеть не удалось, потому что книжка захлопнулась прямо под его носом. Осока неодобрительно смотрела на него, сощурившись. С ее глазами-миндалинами это выглядело даже грозно.

— Не надо.

— И что же такое там может быть? Тайна того самого дракона, о котором ты почему-то знала еще до того, как мы его обнаружили?

Она его ошарашила, и он ее ошарашит. Зуб за зуб!

— О чем ты? — с искренним непониманием округлила глаза Осока, отодвигаясь от него.

Но убежать далеко ей не удалось: мохнатый хвост Златоуста уже обвил ее и притянул к хозяину. Златоуст повел ушами: удалось ее подловить, и быстро!

— Не притворяйся дурочкой, — не похоже, что она притворялась, но надо было проверить. — Водный дракон. Которого мы победили в Эллиадии. У которого был осколок. Ты знала о нем заранее, не так ли? Я ведь тебе так ничего о нем и не рассказал. Ни тогда, ни сейчас.

Осока сперва насупилась. Потом исподлобья взглянула на Златоуста, будто он виноват во всех бедах на свете. И, вдохнув и выдохнув, прижав книжечку к груди, точно сокровище, с до смешного неуверенным и напуганным видом вскрикнула:

— Это было давно и не правда!

И, вырвавшись из объятий хвоста Златоуста, неуклюже перекатилась по песку, отплевалась, вскочила и со всех ног поторопилась к берегу моря. Если бы не удивление, Златоуст бы в миг ее нагнал и поймал, но несколько мгновений он сидел, уставившись на то место, где до этого была Осока.

Такого откровенно детского ответа он точно не ожидал. Она ведь даже не попыталась с ним спорить!

Злой, как тысяча кикимор, Златоуст поднялся и потопал следом за Осокой. А что, если бы тогда им угрожала опасность у водного дракона? А она все знала и скрыла от них? Что за ничем не обоснованное недоверие?! С другой стороны, с чего бы ей им доверять? Она их всех в первый раз в жизни видела. Но ведь залог их путешествия в общем труде! Погубила бы их всех из-за каких-то никому не известных помыслов — сама погибла бы в лапах чудовища.

Видимо, чтобы скрыться от него, Осока забежала в море и, прорываясь сквозь тягучую воду, шла все дальше и дальше, остановившись только тогда, когда вода достигла ее пояса. Думает, он ее там не достанет? Да в два счета!

Но когда она обернулась, расхотелось Златоусту за ней гнаться. Разочарование терпкое разлилось в его сердце, точно расплавленное железо. Ну и как с нее что-то спрашивать, когда она дрожит, как мышка, загнанная в угол? Златоуст чувствовал себя теперь злодеем. Она что, нарочно это делает? Да куда ей...

— Выходи оттуда, — спокойно, но достаточно громко сказал Златоуст. Ему было трудно сдержаться, чтобы не прикрикнуть, но он не давал себе спуску.

Похоже, Осока помотала головой. Отошла еще дальше. Теперь ее жалкие пожитки, привязанные к поясу, плавали по водной глади.

Златоуст услышал смешки. Обернулся. Та-аайцы и вондерландцы, сидевшие вокруг костра, вдруг все обернулись к нему, ухахатываясь. И, конечно же, Бажена хохотала громче всех. Рядом — как своевременно! — оказался кесарь Деменций.

— Деми говорит, они смеются, потому что ты не можешь совладать со своей невестой!

— Что ты им наговорила?! — взъелся Златоуст, его слова сопроводил громкий смех. — С ума сошла?!

— Да ладно, это же шутка!

— Шутка?.. — негромко проговорил младший кесарь, но и этого было достаточно, чтобы чуткое зверолюдское ухо услышало. — Приношу свои извинения, я неправильно понял...

— Деми, ты такой наивный! — расхохоталась пуще прежнего Бажена.

Внутри Златоуста полыхнуло пламя. Да что она творит?!

— Бажена, еще раз так сделаешь, я тебе...

Услышав плеск, Златоуст, тяжело и раздраженно вздохнув, обернулся. Осока убегала!

Ну, убегала настолько, насколько ей могла это позволить морская вода.

— Осока, постой! — сам было хотел ринуться в воду Златоуст, но оступился: сапог тут же пропитался водой. — Это всего лишь шутка! Я попрошу кесаря Деменция, чтобы он объяснил им все, слышишь?

Но Осока и не думала останавливаться, будто и не слышит Златоуста вовсе. Да что за несуразица?! Неужели она голоса разума не слышит?

— Чем дальше будешь идти, тем вероятнее, что твоя книжка промокнет!

Это все же ее остановило. Осока застыла на месте, прижимая к груди свое сокровище. Но на Златоуста по-прежнему не смотрела, в воду уставилась.

Дрогнула. Сердце Златоуста остановилось от ее вида.

Она же и так мерзла, а теперь еще и в воде, в своей плотной поневе, которая наверняка облепила ей ноги. Впервые в жизни, наверное, Златоуста волновала такая мелочь, но он не мог просто стоять и смотреть.

Скинув кафтан, Златоуст бережно сложил его на берегу. Осколок припрятал во внутренний карман, который только Златоуст знал, как открыть. Он туда нередко складывал деньги, когда жил в Дубравном княжестве. Думалось ему, воров здесь не меньше, чем на родине.

— Стой на месте! — приказным голосом воскликнул Златоуст, входя в воду.

Не так уж и противно! Привыкнуть можно. Как ни странно, вода оказалась теплее, чем днем. И что его заставило думать, что вода холодная? Дрожь Осоки, наверное.

А от холода ли она дрожала? Не от страха ли? Укол стыда пронзил Златоуста насквозь.

— Не уходи! Я сейчас доберусь до тебя, и мы поговорим.

Но Осока не уходила. Стояла на месте все в том же положении, только пуще осунулась, головой зарываясь в плечи. Чуткое ухо Златоуста услышало гулкое, недовольное Медвежье мычание.

— Расслабься, я тебе ничего не сделаю. Я хочу по-го-во-рить.

Слишком близко Златоуст подходить не решился. Вместо этого он застыл в двух хвостах от Осоки. Может, он сможет ненавязчиво намекнуть ей, что можно возвращаться. Придется подбирать слова.

Затянулось молчание. Златоуст, выпрямившись, поглядел на звезды, на их отражение в воде. Месяц искажался в водяной ряби, исходившей от дрожавшей Осоки.

— Хм... А почему ты не можешь просто взять и раздвинуть воду? Я понимаю, ты объясняла это Солнцеславе, но я так и не понял...

— Дело даже не в том... — скромно повела плечом Осока, бросив на него взгляд, в котором, кажется, промелькнуло любопытство. — Я пробовала управлять морской водой...

— И что?

— И у меня не получилось. Могу управлять только пресной.

Она попыталась изобразить улыбку, но это у нее никогда не получалось. Видно, притворяться — не ее конек.

— А я могу управлять огнем, если я могу делать взрывы? — склонил голову набок Златоуст, одно ухо направив в сторону Осоки, чтобы четче слышать ее бормотание.

— Н-нет... Прости.

— За что ты извиняешься? — то ли удивленно, то ли раздраженно бросил он. — Ты же не виновата в законах вильей силы!

— Ну... Да, наверное, ты прав.

Похоже, она и впрямь с ним соглашалась. Как это работает?

— Я тебя не понимаю.

— Это в порядке вещей.

— Я не это имел в виду...

— А я это.

Разговор уходил куда-то не туда. По крайней мере, Златоуст перестал его понимать.

— А откуда ты знаешь? — шуточно подначил ее он. — Может, я особенный!

— Знаю. Бабушка мне об этом рассказывала, — гордо заявила она.

С этими словами она крепче прижала книжку. Златоуст вспомнил: она говорила о своей бабушке. Что бабушка была Болотной Ведьмой и Лошадью. Последнее он до сих пор не до конца понимал, но тогда лишних вопросов задавать не стал, а теперь в нем загорелось любопытство.

— Это бабушка написала твою книжку, да?

Осока не ответила, лишь опять губы поджала. Ага. Он поймал ее.

— Это твой учебник?

— Что?.. — недоумевающее сдвинула густые брови она.

— Ну, учебник по ведьмовству. От бабушки. Я правильно понял?

Златоуст понял: попытки заглянуть ей в глаза не тщетны. Потихоньку она оборачивалась. Полушагами, но вот-вот встанет к нему лицом.

— Ну и зачем тебе это? — неожиданно резко выдала Осока. — Хочешь все мои тайны выведать? А я тебе вот что скажу: если бы вы мне раньше сказали, что к дракону собираетесь, я бы предостерегла вас. А вместо этого я узнала обо всем последней.

— Ты нас обвиняешь?! — оскорбился Златоуст и хотел было припомнить ей, кто ее всю дорогу тащил, но осекся.

Она им жизнь спасла. Не было честным ее в этом попрекать. И вправду, он и сам помнил, что ей ничего не рассказал.

— Я забыл, потому что за нами постоянно гнались. Мне было просто не до этого!

— Я понимаю, — тихо признала она. — А что мне было делать? Мы гнались так, будто нас вот-вот поймают. Мне и самой было не до этого.

Говорила она спокойно, не обвиняя, но и не оправдываясь. И даже задерживалась на глазах Златоуста несколько раз.

— Я не хотела, чтобы вы умерли! — вдруг воскликнула она. — Я бы нашла предлог, чтобы не рассказывать о книге, но подготовила бы вас! Зачем мне губить тебя?

Казалось, она сейчас расплачется. В этот миг Златоуст испытал самый болезненный укол вины: чего же он ее доводит? Да плевать на эту книгу! Это не стоит ее слез.

— Осока, — сказал он тихо, но твердо, — я обещаю не смотреть в твою книжку, пока ты мне сама не разрешишь. Хорошо?

Испустив «угу» так, будто сбросив с себя оковы тяжелые, Осока вдруг подалась вперед и врезалась в грудь Златоуста, точно пытаясь сбить его. Но в самом деле ей то не было нужно: она лишь уперлась ему в грудь и, сопя так, словно пытается сдержать слезы, задрожала. Он обнял ее, неловко и смущенно. Все-таки довел ее до слез... Дурак.

— Спасибо, — сказала она и, упершись в него подбородком, подняла взор.

Она улыбалась. От души отлегло! Он ее не обидел.

— Ну же, пойдем. А то одежда будет солью вонять даже после стирки, если нам удастся ее в ближайшем времени постирать, — усмехнулся Златоуст, огибая рукой плечи Осоки.

Она скромно кивнула, но в ней, видимо, все же нашлись силы смотреть ему в глаза. Наверное, после такого сложно будет кого-то убедить, что Златоуст о ней заботится, потому что...

И впрямь, почему?

Но Златоусту меньше всего хотелось сейчас искать ответы. И задумываться о том, кто как посмотрит. Какая разница? Справится как-нибудь.

Выбравшись на берег, Златоуст всем телом ощутил дуновение ветра. Осока под его боком тоже дрогнула, но теперь от холода. Завидев свой кафтан, Златоуст высвободил Осоку из объятий и, бегло подняв кафтан с песка, встряхнул его. Протянув Осоке свою самую дорогую одежку, он чувствовал гордость: предусмотрел же!

— Мне ночью не холодно, а тебе, как я погляжу, прохладно. Можешь носить, сколько хочешь.

— Я... Я не могу... — пискнула она, отворачиваясь.

— Я не предлагаю. Я настаиваю.

Златоуст растянулся в довольной улыбке.

— Ты похож на объевшегося кота, — буркнула Осока, но кафтан все же взяла.

— Кто бы говорил, мышка!

Осока вскинула бровь, но не ответила — лишь накинула кафтан.

— А насчет книжки... — начала Осока, выжимая поневу, но Златоуст и сам знал, что она скажет:

— Дай угадаю. Ведьмовская тайна?

— Именно.

И Осока направилась в шатер, гордо вскинув уши. Златоуст бы сказал ей что-нибудь вслед, да не мог. Оставила она его с носом. И он, кажется, этому был даже рад.

Давным-давно разнеслись по Берскому Царству сказания о Чудомире, князе Дубравного княжества (чаще его называют княжичем, поскольку лишь в конце истории он становился князем), храбреце с добрым сердцем и чистой душой. Он всеми силами старался предотвратить опустошающую войну с Империей Лонг, а когда война все же состоялась — участвовал в ней и прослыл великим богатырем. Один из немногих князей, кто удостоился чести называться богатырем. Милолика-чудесница — его невеста, которую он спасал из полона Империи Лонг.