Глава четвертая. О настоящем доме, что в сердце

Горы. Не сравнить их ни с деревцами, чьи кроны, казалось, держали небеса, ни со стенами, подпирающими чертоги Природы-Матушки. Горы точно прорезали ходы в звездные дали, где живут Матушка и предки. Точно лестница, укрытая нежно-белыми облаками.

Во сне было теплее, чем здесь. Осока почти не помнила тот морок сновидения, но точно знала, что пребывать в нем было уютнее, нежели в снегах, где льдинки царапают щеки. А там... Там луг раскинулся... Цветы распускались...

И кто-то за руку вел... Кто-то знакомый, но кто...

Когда Осока очнулась, они заночевали, проснулись к обеду и продолжили путь. Ни утром, ни днем не являлись к ним больше феи, ни тени их присутствия Осока не приметила. Солнцеслава, которая, благо, о феях знала из Школы Искусств, объяснила: скорее всего, неподалеку располагалось фейское пристанище, которых в Природном лесу — пруд пруди. Покинув своих нянек-фавнов и защитников-кентавров, феечки решили прогуляться, понимая, что опасность им не грозит: эллиадцы чтят Защитников леса и никогда не мешают их повседневной жизни. Удачей то было, что феи решили прогуляться именно сейчас? А может, сама Матушка их сюда привела? Незнамо.

Толком не помнила Осока ничего про фей, крылатых крошек. Пока плелась позади, она достала из-за пазухи дневник предшественницы и, пролистав его, обнаружила: видела бабуля фей. В замешательстве была бабушка не многим меньше своей внучки: вроде бы феи эти и обладают силой удивительной, смертным простым недоступной, но какой — толком неизвестно. Но оговорила бабушка, что могут они чудесной силой наделять тех, кто их позабавит, ибо веселье и беззаботность чтят феи более всего. Так они, наверное, и пробудили Осоку ото сна бессилия, когда она все чудеса едва не растеряла и не умерла оттого.

Припомнив это, Осока чиркнула пером по чистой странице и запрятала книжечку подальше. Не стоит спутникам в этих записях копаться, ой, не стоит.

Так и шли они до самых подножий гор, избегая местных. Осока не уверена была, что тут вообще кто-то живет, но доверилась Златоустову слову, мол, эльфийский народ расположился к востоку и наверняка уже рыщет по своим землям в поисках беглецов. Осока не сомневалась ни в одном заявлении Златоуста: сама-то она ни в зуб ногой, куда тут идти, а у него явно было побольше знаний. И как бы они выжили без такого провожатого? Трусиха-Осока не могла не восхищаться способностью куда-то идти, не боясь сделать шага. А Златоуст был уверен во всем: здесь обойти, там нас могут подловить, тут стоит спрятаться. Осоке бы такую уверенность!

Но вот они до подножий дошли. Остановились в крохотном разломе переждать буран, съежились от холода. Осока подойти ни к кому не решалась, хоть все и сжались в маленький ком, чтобы согреться. Только когда Златоуст отступил и коснулся ее боком, Осока не стала противиться и с по-ведьмовски ехидной усмешкой спросила:

— Что предлагаешь предпринять, удалец-Златоуст? Здесь не спрячемся, все входы-выходы наверняка заставлены.

— Дай подумать, — ответил тот, сморщившись от накативших мыслей.

— Матушка упаси... Мы в западне, да? — запричитал Лун, ежась.

Ему-то, небось, хуже всех приходится, он же Ящер. А Ящер того и гляди, от холода рассыпется. Или просто заснет. Осоке не приходилось иметь дело с чешуйчатым народом, но сама она знала, что происходит с ящерицами, когда тех морозит.

— Придется твоей голове побыстрее вскипеть, а то понесешь на спине теперь Луна, — проговорила она, дрожа от свистящего ветерка, что загуливал к ним в разлом.

— Иди сюда, обниматься будем! — весело воскликнула Солнцеслава, наваливаясь на бедного Луна сверху.

Тот же вздрогнул, опустил взор, но отступать не стал. Неужели настолько теплая эта Солнцеслава? Конечно, не тонкий листок, как Осока, но и не кровь с молоком, как Бажена. Да и та свернулась калачиком, от ее кольчуги веяло морозом.

— Надо разведать обстановку. Лун? — проснулся вдруг Златоуст.

— Б-боюсь, я н-не с-с-смогу... — прошипел тот, обвиваясь хвостом. — М-мороз меня с-с-сгубит...

— О, я тебя совсем не согреваю? — взметнула светлые брови Солнцеслава.

— Б-благодаря тебе, я еще не ус-с-снул... — попытался ласково улыбнуться Лун, но его губы задрожали прежде, чем он обернулся к Солнцеславе.

— А это уже значительная сложность, — глухо произнес Златоуст, пальцами обхватив подбородок. — Значит, сам схожу. Я в Белоподножье как-то выживал, и здесь выживу.

Осока и сама не заметила, как съежилась еще больше. Он ее всю дорогу нес, откуда у него силы горы свернуть? И отпускать его одного нельзя, опасно это.

— Раз я мешком картошки у тебя на плечах валялась, может, теперь отплачу?.. — едва начала Осока, но Златоуст тут же строго вскинул руку:

— Куда отплачивать? Ты нам жизнь спасла. Посиди, подумай о кореньях.

— О кореньях? Откуда коренья в горах?

— Не знаю. А о чем еще думают ведьмы?

Бровь Осоки дернулась вверх. Сколько еще этот дурень будет так относиться к ее ремеслу?

— Не ссорьтесь, время ведь утекает с каждым мгновением! — воодушевленно зазвенел голосок Солнцеславы.

— В кои-то веки она права, — буркнула Бажена. — Одному тебе идти нельзя, Злат. Но я тебе не помогу: кольчуга будет звенеть, как колокольчики на празднике.

— Я могу, я могу! — запричитала вдруг Солнцеслава. — До чего любопытно в приключении поучаствовать!

— Ты уверена, что сможешь обойтись без восклицаний и вести себя тихо? — удостоверился Златоуст.

— Безусловно! Не задевай мою честь столь откровенными замечаниями.

— Что ж, насколько я осведомлен, Кошки — очень ловкий народ. В крайнем случае, убежим мы с тобой быстро.

— Ура! Идем на приключение!

— Да-да... — встав и пройдясь по пещерке, Златоуст остановился у выхода, когда к нему подскочила Солнцеслава. Осока заметила, как тяжело он всех оглядел, и тяжело вздохнула. — Никуда не уходите. Мы быстро, туда и обратно.

— Не заработай проблем себе на хвост, — с улыбкой пожелала Бажена, приобнимая Луна за плечи.

— Будем молитьс-с-ся Матушке за вас-с-с, — пискнул Лун из-под большой руки Бажены.

— Удачи, — коротко бросила Осока, пронизывающим взором окинув спину Златоуста.

Остались они одни. Молчание отягощало и без того грузную тишину, что разбавлялась лишь свистом за стенами разлома. Бажена, как могла, согревала дрожащего Луна. Осока сидела вдали, в углу, изредка посматривая на сжавшихся спутников.

— Как-то скучно, — пробормотала вдруг Бажена, напугав тем самым Осоку. — Слушай, а что ты такого услышала от Злата? Видно, что-то важное.

— А ты думаешь, раз это что-то важное, я стану об этом рассказывать? — огрызнулась Осока, злобно оскалившись. Холод ее раздражал, а глупые вопросы — еще больше.

— Ну, не знаю, не думаю, что он был бы против. Все-таки мы с ним вчера очень задушевно поговорили, — добродушно улыбнулась Бажена.

— А мне откуда знать, как вы хорошо поболтали? Да и не мое это дело, спроси у Златоуста сама.

— Не с-с-сорьтесь, умоляю... От этого только холоднее... — пролепетал Лун.

— Мы и не ссоримся. Я просто спросила, — безразлично пожала плечами Бажена. — Я не заставляю. Просто мне не наплевать на судьбу товарища.

— Мне тоже не все равно, поэтому я не говорю, — объяснила Осока. — А теперь попрошу оставить меня.

Отвернувшись на месте, Осока уставилась наружу. Вот Златоуст придет — тогда они и поговорят. Что за глупые вопросы? Неловкие, глупые вопросы!

Вспомнив кое о чем, порыскала Осока за пазухой и достала книжечку, разворачивая ее на нужной странице. О, ну почему, почему она не догадалась об этом раньше?

Бросившись к сумке, точно голодный зверь за добычей, Осока залезла в поклажу чуть ли не с головой. Листья дуба... Не то! Труп крысы... Фу, пора его уже выбросить, он промок! Так-так-так... Немножко пепла, каменной пыли, опилок и искорки. Выскочив наружу, Осока отыскала у себя на поясе свободную склянку и сложила туда все необходимое. Добавив всего капельку воды от вил, Осока сдобрила отвар водой из бурдюка и, осветив его зеркальцем, протянула склянку Луну с быстрым:

— Пей и ищи их! Это тебя согреет на пару часов.

Лун даже не нашелся с силами, чтобы кивнуть: лишь взял отвар застекленевшими пальцами и выпил его одним глотком.

В глазах его мелькнуло пламя. По телу прошлась крупная дрожь — с головы до кончика хвоста. Вскочив на корточки, Лун протянул склянку Осоке и с блаженной улыбкой выдохнул:

— С-с-спасибо! Большое спасибо! Я не забуду твоей доброты...

— Раз не забудешь — иди и помоги Златоусту. То будет твоя плата, — важно вскинув голову, ответила Осока и указала на выход пальцем.

Без лишних слов выскочил Лун наружу. Осока и Бажена остались одни. Отойдя от удивления, Бажена похлопала глазами и выпалила:

— Что ж, хороша твоя силушка. Только что ты о ней сразу не вспомнила?

— Зелий так много, а я одна, — в свое оправдание ответила Осока, хотя понимала, что сама виновата в своей плохой памяти. — Тебе тоже сделать?

— Не-а! Знаю я, что заключать сделки с ведьмами — значит, остаться у них в долгу, а долг ведьме закрыть не так-то просто, — со знанием дела отчеканила та.

А ведь права она — подумала Осока. Как бабуля завещала: Болотные Ведьмы помогают только за плату.

Но разве не нарушила ли это Осока уже не в первый раз? Задумывалась ли она об этом, когда делала? Хотелось ли вообще что-то просить на самом деле? Гордость гордостью, а у дрожащей Бажены уже хвост коркой покрылся.

— Не нужна мне никакая награда, — пробормотала Осока в сторону, сделав вид, что ей совсем неприятно это говорить. — К тому же у теплой воительницы можно что-то просить, а замерзшая мне на что?

— И то верно! — кивнула Бажена, подвигаясь и улыбаясь от уха до уха.

Но не успела та распить отвару, как ворвался в разлом Златоуст, один и весь взмыленный.

— А где Лун и усатая? — тут же спросила Бажена, недобро хмурясь.

— Я так и знал! Этот обманщик за все ответит! — выдохнул Златоуст. — Осока, Бажена, быстро вставайте! Мы уходим отсюда!

— Кто, Лун обманщик? — вскинула уши Бажена. — Да разве он способен...

— Да какой Лун! Ваш Царь это устроил! — вскрикнул Златоуст. — На выход! Мы узнали, как пробраться куда нужно, только Солнцеслава привлекла всю стражу и теперь скачет от нее по углам. Лун ее вытащит, а нам надо идти.

— Втроем? Против дракона?! — возмутилась Бажена, выскакивая на улицу.

— Др-р-ракона?.. — удивленно прорычала Осока.

Об этом-то ей и не сказали! Так вот, зачем им в горы! Бабушка рассказывала об этих крылатых змиях. И если это тот самый змий, о котором думала Осока...

— Они потом присоединятся, только запутают гномов...

— Мы и впятером не справимся, — мрачно пробурчала Осока.

— Чего-чего?.. — вскрикнул Златоуст. — Осока, ты что-то знаешь?!

— Да, и знаю, что с ним до сих пор никто не совладал. Он огромен...

— Огромен, да не без слабого места! — возразил Златоуст.

— Тебе надоело жить? — больше взмолилась, нежели возмутилась Осока, взяв Златоуста за руку. — Незамеченными нам не удастся уйти, так что украсть осколок не выйдет, а в честном бою мы для дракона — как мухи!

— Вот по дороге мне и расскажешь все прелести, а сейчас, Осока, мы выдвигаемся, — взял ее за руку тот. По телу Осоки прошелся жар.

Она хотела было что-то ответить, но Бажена их прервала:

— Хватит топтаться, я нашла выступ!

Осока и не заметила, как ее подсадили и подкинули на отвесную дорожку. Она и не помнила, как продиралась сквозь буран, укрываемая широкой спиной Златоуста. Осока лишь вспоминала, как бабуля говорила о водных драконах...

Она молилась, чтобы это был не тот дракон, о котором она думала. Иначе им точно несдобровать! Не тот это противник, чтобы быть с ним хотя бы на равных. Их всего пятеро, а сражаться из них могут и того меньше — всего-то трое. Осока даже если грудью ляжет — не сдержит это чудовище.

Но поздно думать: взбрело Златоусту с ним потягаться, придется помогать. Почему? Да Матушка Осоку знает! Долг ли это? Оттого ли, что постоять некому за Златоуста? Потому ли, что сказал он тогда, в забытье? Матушка знает! Без разницы!

Послышались незнакомые речи. Вскрик, лязг оружия, рев. Едва выглянув из-за спины Златоуста, увидела Осока, как Бажена мчится на недруга и сталкивается с ним. Налетает, отбрасывает на самый край дороги, сдерживает другого скрещенными топорами.

— Вперед! Я прикрою и догоню! — воскликнула Бажена, с рычанием бросаясь на коротышек, росточком ей по колено.

Разве что оружия их с широкими лезвиями могли запросто голову той отсечь. Но Бажена бросалась раньше, чем те могли что-нибудь придумать.

Златоуст же вновь схватил Осоку за руку и утянул за собой в темные ходы. Вернее, они, похоже, рассекали гору вдоль, судя по тому, как далеко уходила темнота. Осока едва поспевала за Златоустом, поэтому сжимала его руку со всей силы. А тому будто плевать: он огибал повороты, подпрыгивал, водил ушами и убегал от топота шагов. Осока не успевала и заметить опасность, как Златоуст уже уводил ее оттуда. Поэтому, доверившись его чутью, она отдалась во власть его бега.

Издалека слышался грохот, точно сама земля готова вот-вот разлететься на куски. Перед глазами мелькали блестящие камни — драгоценные камни, насколько Осока могла предположить. Похожи на звезды... Темнота, блестящие точки, и впрямь почти звезды. От страха Осока искала всего одну звездочку да не находила...

Опомнилась Осока, когда под боком пролетел вихрь.

— Надеюсь, ты их не поскидывала вниз, — кинул Златоуст, и Осока подивилась тому, что он все еще мог говорить, когда она сама уже задыхалась.

— Я же не убиваю, просто надираю задницы, — ответил грубый глубокий голос. Бажена?

— Судя по всему, мы близко.

— Похоже на то. Впереди охрана.

И впрямь, выскочили несколько низкорослых бородатых молодцев. Бажена затормозила с громким шорохом. Остановился и Златоуст, заводя за спину Осоку и звонко вскрикивая:

— Давай, Бажена! Я в тебя верю!

— Я вас не подведу!

Ведь только вчера, только вчера он говорил, что они здесь ради своей выгоды. А теперь... Меняется.

Однако подумать толком Осока не успела, снова они рванули в сторону, но бежали недолго, и очутились возле крупного прохода, ведущего вниз. Похоже, охрана прибыла отсюда, но осталось из них только двое. Откуда ни возьмись, у Златоуста в руке появился тот самый прибор, как он его назвал, ружье, и из ружья того выскочил снаряд. Возле самых ног гномов тот и взорвался, а сами бойцы оказались без сознания. Осока их проверила: слава Матушке, живы. Златоуст играл с огнем... Но как иначе?

Осока обратилась взором к проходу. Он выбивался из окружения, точно к нему и вели все дороги. Красные драгоценные камни над срывающейся дырой складывались в какие-то буквы, которых Осока не знала.

— Леди вперед, — поклонился Златоуст, по-вежливому вытянув ногу.

— Кто-кто? — переспросила Осока, сощурившись.

— Девица. В Эллиадии положено пропускать девиц первыми.

— Мы в Царстве родились, ты не забыл? Или уже по-эллиадски жить собрался?

— Собираться собирался, однако не теперь...

— Ну вот.

Осока кивнула, улыбаясь. Златоуст улыбнулся в ответ. Повеселил ее! Идти, правда, все равно страшно, но теперь хотя бы не кажется, что они обречены.

— А вообще, будет удобнее не разделяться. — Златоуст протянул руку. — Если позволишь...

Догадалась Осока, что он имел в виду. Отвернувшись, она пометалась взором по углам, но все же вложила в его ладонь свою.

— Попр-р-рошу...

— П-поштараюсь быть исключительно обходителен, — сшепелявив, Златоуст отвел ее за руку к проходу и присел в него, подложив под себя щит одного из стражников. — Знаешь, что наверху написано?

— Нет. И что же? — Подобрав сумку, Осока на дрожащих ногах села в щит.

— Что сюда сбрасывают тех, кому полагается смертная казнь.

Златоуст оттолкнулся хвостом, и Осока не успела испугаться, как они уже летели вниз.

По гладкому дну щит скользил с ужасным скрипом, от скорости Осоке пришлось спиной вжаться в мягкий живот Златоуста, который и сам от страха схватил ее за плечи. Но не похоже, что Златоусту не нравилось, он даже вскрикивал. Осока не могла точно сказать: в ее голове все перемешалось, и только красные светящиеся камушки мелькали перед неясным взором. По лицу бил ветер, а их еще и кружило, так что отлетавшими камушками било и по груди, и по бокам, спину доблестно защищал кричащий от восторга Златоуст.

Но спустя всего пару мгновений в глаза забил яркий свет, и они выскочили с громким стуком. Больно ударились низом, но не сильно. Осознав, что она наконец на земле, Осока оторвалась от Златоуста и обернулась с округленными глазами. А он, прохвост, улыбался от уха до уха!

— Ч-чего такое?..

— А что? Разве не весело? — наклонил голову он.

— Я не успела понять...

— Ладно, не стоит тут задерживаться.

Осока встала на колени и огляделась.

Вот это — точно звездное небо. Только в камне. Крохотные голубые точки сияли сверху до низу, наполняя пещеру светом. Лишь дальний угол скрывался во тьме.

Но стоило опустить взор, как Осока застыла в изумлении. Сколько их было! Несчастных, что погибли здесь. Не один, не два скелета — целые горы складывались у стен пещеры. Немые взоры черепов леденили душу. Оружия и доспехи отражали свет камней над головой.

Дыхание сбивалось. Они погибли здесь. Быстро, неожиданно, не в свой срок. Осока будто видела смерть. Она слышала, как натужно они дышали, когда умирали, слышала, как все медленнее бились их сердца.

— Осока.

Обернувшись к Златоусту, она только заметила, что ее бьет сильной дрожью.

— Успокойся.

— Легко сказать, тр-р-руднее сделать...

— Просто успокойся.

Он не собирался объяснять. Осока злобно обернулась к нему:

— Это что, так просто, по-твоему?

— Вот ты и успокоилась.

И впрямь! Дрожь перестала ее бить. Так быстро? Он что, колдун?

Или просто большой хитрец?

Улыбнувшись, Златоуст осторожно поднялся на ноги и вновь достал из-за спины ружье.

— Ты тоже это слышишь?.. Сядь за камнем.

Осока метнулась туда, куда Златоуст кивнул. Сжимая руками зеркальце, Осока прислушалась.

Дыхание. До этого она не замечала... Грузное, но ровное дыхание, тяжелое, как тысячи валунов, шумное, как самый громкий шепот. Дыхание окутывало, уши обволакивало. Короткий хвостик заметался по полу.

— Златоуст, я слышу. Это он, да?.. Златоуст?!

Осторожно выглянув наружу, Осока удивленно выдохнула: он шел вперед, точно завороженный, к какой-то блестящей вещице.

Осколок! Лежит просто так, посреди зала. Сыр в мышеловке! Но не мог же Златоуст так просто на это попасться?! Да и шел он чудно́: медленно шурша ногами по земле, повесив хвост, точно неживой.

Хотела окликнуть Златоуста Осока, да застыл крик в ее горле. Из тьмы показалась морда, чешуйчатая морда, огромная неописуемо. Наверное, нераскрытая пасть была шириной с Осоку целиком. Пластинки, точно из стали отлитые, сверкали в свету камней. Ноздри вздувались, испуская ветер, качающий завороженного Златоуста вперед-назад. А глаза голубые, пронзительные впивались в самую душу Златоуста.

— Златоуст, постой! Услышь меня!

Но нет, он не слышал. Зачарован он осколком! Но почему же Осока так спокойно смотрит на эту штуковину?

Неужели это тот самый Избор?..

А тем временем чудовище уже разинуло пасть. Клыки его размером с Бажену! Вот бы Бажена была здесь, она бы... А что она? Она что-то может против этого чудовища?

Зато Болотная Ведьма сможет. Не так давно смогла ведь остановить горящий шар! И сейчас сможет сделать... Что бы то ни было. Или не сможет?

Осока услышала бурление. В самой глотке чудовища. Да, она сможет!

Выскочила Осока из укрытия и полетела вперед, точно на крыльях. Ноги уже не ныли, страх разъедал. Долой страх! Болотные Ведьмы не боятся!

Только Златоуст коснулся осколка, как раздался взрыв. Осколок взорвался! Но не сломил Златоуста: выдержал тот, да упал на землю.

Скрестив руки, Осока вылетела впереди лежащего Златоуста. Стоило ему коснуться осколка, как бурление прекратилось и послышался грохот. Осока плотно закрыла глаза и приготовилась.

Вода рванула, как из водопада. Осоку чуть не сорвало с места, да зеркало чудесное спасло. Поток, величиной в саму Осоку, разделился и полетел в разные стороны, ни каплей не задевая Златоуста. Но дрожали руки, дрожали, точно Осока камень держит, камень больше нее самой. Иссякали силы, даже не капля за каплей, а точно выпивал ее кто-то, как жаждущие выпивают воду из чаши.

На последнем издыхании была Осока, как прекратился поток. Или нет? Осока упала на колени, голова вскружилась, но уши-то не обманывали: вода все еще лилась из глотки чудовища, но в другую сторону, а вскоре и вовсе иссякла. Отвернулся дракон, но почему?

Осока взметнула голову и изумленно раскрыла рот. Бажена встала ногой меж зубов твари и колотила его топором по щеке, пытаясь достать до глаза. Она что, оттолкнула собой эту голову непомерную? Возможно ли это?

Издала Бажена рык незверолюдский, но звериный, и поняла Осока: силушки у той в Крепком Кулаке много непомерно. Дикой силушки, которая только у тварей лесных есть...

Но Осоку толкнули в плечо, и она опомнилась, когда над ее ухом пронеслось ветерком:

— Отнеси Златоуста к стенке. Мы постараемся помочь с драконом, но ему мы помочь не сможем...

И унес ноги Лун вперед, только пятки сверкали. Обернулась Осока: рядом со Златоустом стояла Солнцеслава, не зная, как подступиться. Осока и сама растерялась, ведь от Златоуста исходил пламенный жар, а от тела его поднимались искорки.

— Он... От него исходит пламя! Ты же Болотная Ведьма, сделай, что положено! — перепугано вскрикнула Солнцеслава.

— То не от него пламя исходит, а от его души. Он проходит Избор, Солнцеслава, — произнесла Осока, взяв Златоуста за плечи. — Помоги отнести его за камень.

— Угу... А что такое Избор? — пискнула та, беря Златоуста за ноги.

Бегом они забрались за ближайший камень, вскакивая на подпрыгивающей земле. Осока уложила Златоуста к себе на колени и достала из сумки тряпку и воду вил, вылила ее тому на лоб.

Вылила все те две капли, что остались. Как она умудрилась все истратить, когда водица понадобилась больше всего?!

— Нет, нет... — запричитала Осока, роясь по карманам, но не смогла найти ни капли вильей воды.

— Что случилось?.. — прошептала Солнцеслава.

— Во время Избора зверолюд открывает в себе стихию вильих предков. А стихия дарует чудесные силы, которые с ног на голову переворачивают тело и душу, чтобы проверить, готов ли зверолюд их принять. А без вильей воды тело так просто не успокоить...

Солнцеслава ахнула.

— И что же нужно делать?

— Придется душу успокаивать. Прикрой меня.

— Что? Я?! Я не умею...

Но Осока дослушивать не стала: подняла Златоуста, облокотила его широкую спину на камень и выровняла, схватила за щеки и оперлась руками на грудь, чтобы та не упала. Не открывал глаз Златоуст, но до крови сжимал в руке осколок — тяжело ему давался Избор.

Тело всяк успокоить может, а душу... Болотная Ведьма в себе не сомневалась. А Осока боялась. Боялась, что может убить прекрасную душу Златоуста. На ее совести то будет. Но будет на совести и то, что она его не спасла, когда могла!

Закрыла глаза Осока, сосредоточилась, и пропал весь мир вокруг. Зеркальце чудесное теплело, а все под ногами исчезало. Дышала Осока, не забывала. Как бабуля говорила, когда Осока сама Избор проходила: «Не сходи с ума, иначе другой тоже сойдет». И не позволяла новая Болотная Ведьма страху взять над собой верх.

Исчезло все. Перестали ощущения быть. Мир перестал быть. Осока лишь дышала, размеренно и тихо.

Открыла глаза Осока. Все белым-бело. Ни конца, ни края. Лишь пол под ногами, и тот белый, кажется, что он есть, но нет его. По всему небытию раздаются стук и крики. Стук о глухую дверь и крики зверчика.

Осока не знала, как идти вперед. О том не говорила бабуля, мол, сама поймет. Только не понимала. И смотрела.

Дверь стоит посреди белого ничто и горит изнутри ясным светом. За ней раздается глухой смех, за ним — разговоры. Зверчик-Росомаха в обносках, до странного знакомый, бьется о дверь кулачками и зовет кого-то.

Открылась дверь, показалась из-за нее Росомаха-зверка, лицо ее скрылось за дверью, лишь щека видна румяная, волосы длинные. Взяла незнакомка зверчонка за руку и оттолкнула, закрыла дверь и продолжила смеяться, разговаривать. Недолго, совсем недолго тот полежал и, поднявшись на дрожащих руках, подполз к двери и начал стучать в нее, тише, осторожнее, приговаривая что-то, едва не плача.

Да что эта зверка себе позволяет?! Осока возмутилась от несправедливости и полетела вперед: не пошла, поплыла по полу. Обида и злоба накрыли ее с головой: ты мать, зверка, мать! Не смеешь ты так поступать!

Врезалась Осока в дверь, столкнув зверчонка и разбив деревяшку на куски. Вслед за этими кусками Осока повалилась наземь, но боли не почувствовала, будто знала, что надо упасть, но боль не пришла. Стихла злоба, ведь исчезли разговоры, исчез смех. Тишина.

Маленькая ладошка коснулась плеча, и Осока вскочила, уставившись в лицо зверчонку, что стучал в дверь. Изумилась Осока, ибо узнала эти черты: то был Златоуст, только совсем кроха. Глаза его светлые были наполнены слезами, а ушки прижались к голове.

— Что же ты делаешь, зве́рица? Зачем тебе это? — спросил он надрывно.

— Разбила на куски эту дверь. А что, что-то не так? — притворилась удивленной Осока.

— Там были мама с папой. А теперь нет их... А я так хотел внутрь, — он тяжко вздохнул, посмотрел на Осоку грустно, но не произнес более ни слова.

— Зачем же ты хотел внутрь, если мама гнала тебя обратно?

— Наверное, не люб я ей больше... Наверное, я плохой, моя сестричка гораздо лучше меня: она маленькая и миленькая, и радует маму каждый день.

— Расскажи-ка, что случилось, Златоуст, чтобы я помогла тебе, — взяла его Осока за руку и постаралась улыбнуться так ласково, как только могла.

— А откуда ты мое имя знаешь?

— Я тебя знаю. Просто ты меня не помнишь.

— Как же так? Если знаю, должен помнить!

— Расскажи, что случилось, и вспомнишь. А пока давай собирать эти кусочки, они нам еще понадобятся.

— А зачем?

— Будем новую дверь собирать.

— Чтобы к маме попасть?

— Может быть, может быть. Не расскажешь, что случилось, — не узнаешь.

Уперто надулся зверчонок, но все-таки решился поведать:

— Я очень люблю маму. Очень-очень. И она меня когда-то любила, но вот когда в доме новый звер появился, которого она мне сказала звать новым папой, больше она меня не любила, — говорил он медленно, подбирая куски двери. Осока следила за ним, ползая по воображаемому полу и помогая собирать. — А когда папа ушел, у меня и сестренка появилась, стало голодно, потому что мама у меня купец, а с ней перестали торговать, мол, раз она такая... эм... непоштоянная, на нее нельзя положиться. Мама говорила, что нет у нее для меня денег, кроме как на еду, поэтому не покупала мне подарки. Я не жаловался, это же не мама виновата. Я сам себе мог заработать: помогал соседям за денюжку, служил у кухарки в одном богатом доме. Но меня оттуда выгнали, потому что мама раньше с хозяевами дружна была, а как новый дядя дома появился — они рассорились и не хотели с мамой дел иметь. Но ничего, я многим занимался. Я покупал деревянных лошадок у хорошего торговца и продавал их путникам. Они говорили, что я очень умен и в гору пойду. А я не хотел в гору идти, зачем мне гора? Я хотел, чтобы маме хорошо было, я не скалолаз. Я домой деньги носил, покупал маме подарки, платья там и бусы. Она благодарила, но забывала потом о них, мама была так занята, это я понимаю, тут легко забыть. Свои деньги мама тратила на сестренку, сестренка же маленькая, она сама заработать не может. Я понимаю. А еще мама покупала дяде подарки. С дядей было весело болтать, но когда приходила мама, он почему-то очень злился на меня. Но это редко, я дома немного сидел, я больше работал. Мама же так любит мои подарки!

Осока услышала стук воды о дерево. Одинокая слеза слетела с щеки маленького Златоуста.

— Давай-ка сюда куски. Будем с тобой строить дверь.

— Думаешь, мама будет довольна? — ушки зверчонка встрепенулись.

— Не знаю. Узнаешь, когда достроим.

Тот закивал и, ухватив куски, принялся подбирать их, ставить прямо на воздух. Осока дивилась: чего только не происходит в разуме?

Понимала теперь Осока, о чем говорил Златоуст во сне. Складывались детали картины. Чтобы мать бросила ребенка на произвол судьбы, обменяв на другую жизнь... У Осоки не было матери. Она не знала, каково это. Но понимала, как ему больно. Она сама потеряла...

— Ну, как? Последний кусочек остался? — спросила Осока, силясь улыбнуться.

— Ага.

Златоуст вставил последний кусочек в дверь, и трещины вдруг засветились. Другой стала дверь, с узором другим. Не узнал зверчик эту дверь и тут же открыл ее, а за ней — белый свет.

— М-мама... Мама! Ма-а-ама! — закричал он, но не было за светом никого, пуст был тот свет, но мягок и нежен.

— Нет ее там.

— Ты сказала, что мы строим дверь к маме! — слезы обиды застыли в глазах Златоуста.

— Жаль, но мамы там не оказалось. Но я и не говорила, что окажется. Видишь, мы в итоге построили другую дверь. Тебе не нравится?

— За ней нет мамы...

— И впрямь, за ней ничего нет. Но ты можешь туда принести что-нибудь, привести кого-нибудь.

— Но за ней нет...

— И никогда не будет, Златоуст, — строго взглянула ему в глаза Осока.

Екнуло ее сердечко, когда залился слезами маленький Златоуст, когда его детские ручки принялись вытирать мокрые щеки. Осоке было больно, не больнее, чем ему, но она за него закручинилась, и по ее щеке тоже пробежалась слеза. Но не больше: Болотная Ведьма не позволяет себе легкомыслия.

— Послушай, — мягко прошептала Осока, положив ладони на щеки Златоуста. Тот не воспротивился, но посмотрел на Осоку так печально, что она едва не сорвалась вновь, — не все в жизни бывает так, как мы хотим. Люди меняются и уходят. Даже если ты их любишь всем сердцем. Нужно уметь отпускать.

— Но неужели она правда меня не любит? Неужели я не могу стать для нее лучше? — пролепетал он.

— Она не оценит. Она больше не может оценить. Прости ее и отпусти, если правда любишь.

— Я не хочу! Не хочу, не хочу, не хочу! — заверещал он и попытался вырваться, но Осока его сдержала.

— Придется! Придется, Златоуст, она ушла, она живет новой жизнью, оставь ее в покое! Она больше не может тебя любить!

— Почему? Потому что я плохой? Я стану лучше!

— Не станешь ты для нее лучше, потому что она этого не видит! Она не хочет видеть, потому что ты для нее — лишь воспоминание, груз ответственности. Пока ты не забудешь, что она была, пока не отпустишь ее!

— Не хочу... Не могу... — с новой силой заплакал Златоуст, но Осока вытирала с его лица слезы.

— Можешь. Поверь, когда-нибудь, через много-много лет, она вспомнит тебя с улыбкой. Но сейчас она не видит. Дай ей время, отпусти ее. Забудь и будь счастлив.

— Ну неужели... — голос стал грубеть. — Неужели все, что я делал, я делал зря?

Из зверчика начал Златоуст становиться зверцом. Не удивлялась Осока, а лишь понимала, что действуют ее слова.

— Ты искал дом, Златоуст. Дом, где тебя ждала мама. Но ты забываешь самое важное, — она положила руку на его широкую грудь. — Твой дом не в других. Твой дом не в вещах, не в деньгах и не в другой стране. Твой дом в твоем сердце.

Закрыв глаза, Осока коснулась лбом лба Златоуста и почувствовала, как вновь пол уходит из-под ног. Осколок вынули. Осталось только проснуться...