Мальчик, которого все забыли

Мальчик, которого все забыли

https://ficbook.net/readfic/7198194

Направленность: Слэш

Автор: Herr_Goth (https://ficbook.net/authors/322919)

Соавторы: Helga041984

Фэндом: Роулинг Джоан «Гарри Поттер»,Гарри Поттер(кроссовер)

Пэйринг и персонажи: Сириус Блэк/Гарри Поттер, Сириус Блэк III/Гарри Поттер, Гарри Поттер, Сириус Блэк III, Родольфус Лестрейндж, Рабастан Лестрейндж

Рейтинг: NC-21

Размер: Миди

Кол-во частей: 8

Статус: закончен

Метки: Отклонения от канона, Больницы, Приключения, Психологические травмы, Даб-кон, Нездоровые отношения, Волшебники / Волшебницы, Двойное проникновение, Тюрьмы / Темницы, Грубый секс, Первый раз, Насилие, Изнасилование, Групповой секс, Underage, Кинки / Фетиши, Секс с использованием посторонних предметов, Ангст, Драма, Фэнтези, Психология, Дарк, Ужасы, Hurt/Comfort, Жестокость

Описание:

После смерти Седрика Диггори на 4 курсе против Гарри сфабриковали дело об убийстве, и теперь он заключён в Азкабан безо всякой надежды покинуть его. Помощь приходит лишь спустя шесть лет, но готов ли он принять её?

Примечания автора:

Ахтунг, Гарригад

========== Часть 1 ==========

Итак, теперь он видел своими глазами возрождение Волдеморта и знал, что тот возродился; лишь бы всё поскорее кончилось, и можно бы было донести эту простую истину до остальных! Увы, едва темные чары рассеялись, и он предстал перед глазами преподавателей и всех прочих, кто следил за турниром, всё обернулось иначе. А самое худшее — что тело Седрика Диггори, лежавшее перед десятками глаз, и то, что до этого они отправлялись в лабиринт наедине, не оставило ни у кого сомнений.

Сомнений в том, что это именно он убил его.

Он, Гарри Джеймс Поттер. И он был должен вновь предстать перед Визенгамотом — но кто знает, будет ли магический суд так же благосклонен к нему во второй раз? Дамблдор качал головой с сомнением в тот единственный раз, когда зашел навестить его.

Но всё это было после, а сейчас Гарри слышал лишь удивленные возгласы толпы, видел общий шок, страх, недоверие. Волдеморт? Какой ещё Волдеморт, мальчик мой? Рядом из ниоткуда взялись авроры, магическая полиция, несколько людей в штатском. Палочку отняли почти сразу, объяснили, что надо изучить её на заклятья. Тело Седрика вначале закрыли чем-то тёмным, потом и вовсе унесли, а сам Гарри стоял в немом ступоре, не в силах сказать ничего. Ещё несколько часов назад, наблюдая за тёмным ритуалом, он готов был рыдать, готов был кричать во всеуслышанье, чтобы все узнали о новой угрозе, а теперь им овладело оцепенение, и оставалось лишь безразлично наблюдать, как мельтешат кругом люди, кричат что-то друг другу, скептически поднимают брови, спрашивают даже что-то и у него (он не отвечал), берут отпечатки пальцев... Такая глупая и бессмысленная суета в сравнении с тем, что он видел недавно!

Ровно до тех пор, пока ему не завели руки за спину и не повели куда-то прочь. Навстречу людям из аврората вышел было сам Дамблдор — но и он отступил перед вежливым и уверенным их отпором.

— Учитывая сложившиеся обстоятельства... — начал один, но его быстро прервал второй, более уверенный:

— Думаю, вы понимаете, что мальчику будет безопаснее у нас. По крайней мере, пока всё не выяснится.

— Но когда это выяснится? Как долго? — спросил директор.

Гарри заволновался по-настоящему. Смерть? Неужели его подозревают в смерти Седрика? Да нет же, они, наверное, просто хотят уберечь его от воскресшего Тома Реддла, вот и желают спрятать... Так ведь, правда?

— Мы начали расследование, — вот и всё, что я могу сказать. Мы не знаем, сколько оно протянется. Случай экстраординарный, понимаете сами, — пожал плечами этот эксперт, уводя Гарри с собой.

А потом всё слилось в вихре трансгрессии. Они перенеслись куда-то, должно быть, в Министерство Магии, но вовсе не в главный вестибюль, скорее куда-то к служебному входу. Долго шли серыми коридорами, поворачивали куда-то, спускались вниз по ступеням, отпирали стальную решетку, ругались с каким-то пожилым магом, походившим на Филча, и наконец остановились у глухой железной двери.

— Побудешь пока здесь, — сказал ему эксперт каким-то совершенно безразличным и не допускавшим возражений голосом, и завел его внутрь, после чего ушел.

Дверь захлопнулась. Гарри опустился на жесткую скамью и взглянул по сторонам, хотя разглядывать было особенно нечего: неровные серые стены, наглухо запертая дверь, лежак из досок, на котором он сидел, да маленькое окно под потолком, зарешеченное так, что сквозь прутья не просунуть и руку. Самая угнетающая обстановка. И кто мог подумать, что очень скоро он станет вспоминать её чуть ли не как райский курорт?

Но пока что он не знал ничего. Безвестность и невозможность достучаться хоть до кого-то раздражали неимоверно. Охранник, дежуривший у торца коридора, приходил несколько раз в сутки, приносил воды или поднос со скромным завтраком, но молчал в ответ на все расспросы. Оставалось гадать, что происходит за стенами его темницы, нашли ли Волдеморта или хотя бы его след, поняли ли, кто убил Седрика? Но ни одному из этих чаяний не суждено было сбыться, и пока Гарри пребывал здесь, спрятанный от чужих глаз и от всяких посетителей, бывшие слуги Лорда готовились убрать с пути своего господина досадное препятствие в виде неугомонного мальчишки. Яксли, принесший клятву Тёмному Лорду задолго до его пропажи, сумел подчинить министра с помощью Империо. Прочие Пожиратели Смерти из числа тех, кто служил в Министерстве, готовили подлог и всячески помогали убедить магическую общественность (а главное — сам Аврорат) в том, что слухи о возвращении Волдеморта — не более чем фантазия, и Седрика Диггори мог убить лишь один человек — сам Гарри Поттер.

Пришедшему на третий день аврору Гарри был рад, как родному отцу. Тот привел к нему профессора Дамблдора. Пояснил, что беседовать они смогут лишь в его присутствии, и призвал не смущаться ничем и поговорить откровенно, как на допросе. Гарри бросился было рассказывать обо всем, он почти кричал, описывая в красках ужасы, пережитые им в ту ночь... Директор сочувственно кивал головой и грустно улыбался, но не обещал ничего. Лишь попросил успокоиться на прощание — и всё. «Я боюсь, профессор, что вы сыграли дурную роль, без конца напоминая мальчику о печально известном тёмном маге и той роли, которую он сыграл в его судьбе. Вот мальчик и бредит Волдемортом», — заметил аврор, выйдя под руку с Альбусом Даблдором за стены камеры предварительного заключения.

— Но вы полагаете...

— Думаю, сомнений нет.

— А Петтигрю?

— Откуда вы знаете, что мы его схватили? — с улыбкой поинтересовался эксперт, но тут же серьезным тоном добавил: — Да. В общем и целом, он подтверждает наши выводы. Но есть и новые сведения: мы узнали о той роли, что он сыграл в убийстве родителей Гарри, — и эти показания снимают вину с Сириуса Блэка.

— Слава богу. Я могу сообщить ему о том, где находится теперь его крестник? Он может посетить его?

— Думаю, да. Может... Если захочет.

Слова эти были сказаны не зря.

Если у Гарри и была возможность убедить крёстного в невиновности, то исключительно в первые дни, а то и часы — после Сириус, честный и прямолинейный, но, увы, не слишком вдумчивый, сделал вполне очевидный вывод, который вполне совпал со скандальной статьей в «Ежедневном Пророке», где утверждалось, что юный герой, Мальчик-Который-Выжил, убил — по неосторожности или из зависти —своего соперника на Турнире Трёх Волшебников. И когда после этого он навестил его в камере, то просил лишь об одном: признаться во всём честно.

— Гарри, я прошу тебя, не лги! Не лги ни себе, ни мне!

Ему не разрешили войти, и они смотрели друг на друга через решётку. Сириус возвышался над ним, мрачный, сильный, безумно любящий его... и потому бесконечно недоверчивый. Он протянул ему тёплую руку, погладил, заглянул в зелёные глаза своего крестника:

— Как ты мог? Скажи честно, это была ошибка, верно? Ты переусердствовал с силой заклятья, а может, он сказал что-то обидное, и ты не сдержался, как летом с тётей?

— Я не убивал его! Это был Волдеморт. Петтигрю провел какой-то обряд и воскресил его! Видишь этот порез? Ему нужна была кровь врага, плоть слуги и...

— Нет, Гарри. Петтигрю там не было. Его поймали и долго вели допрос, сумели узнать даже то, что это он предал нас тогда, когда погибли твои отец и мать. Неужели ты думаешь, что он не признался в чём-то ещё?

— Он лжёт!

В глазах Гарри стояли слёзы. Сириус смотрел на шрам, который можно было посадить где угодно, и качал головой.

В следующий раз они увиделись лишь на суде.

Визенгамот собирался не слишком часто, и уже второй раз за год он собирался ради Гарри Поттера, и с самого начала по лицам пожилых именитых магов было ясно, что в этот раз зарвавшемуся мальчишке его выходки не спустят. Бумаги обвинения содержали ясный и однозначный вывод: никто иной не мог послужить гибелью Диггори, кроме Гарри. Анализ последнего заклинания его палочки держался под секретом, но слухи шли, что и там всё больше чем однозначно, и Седрика убил именно он. В зал проходили один за другим друзья, однокурсники, учителя, совсем незнакомые маги... Множество взглядов падало на скамью за черной решеткой, где сидел бывший герой, но ни один из них не был добрым.

Глупая надежда, которая жила в его душе все эти дни в ожидании суда, начала испаряться, как серый снег под лучами горячего апрельского солнца. Процесс ещё не начался, а в глазах своих друзей и учителей он уже прочитал приговор, и впервые за всю жизнь молился. Молился о вынесении смертного приговора, поскольку знал, что дементоров он просто не вынесет. Тогда на леденеющем Чёрном Озере он понял, что даже вызвав самого мощного патронуса, он не сможет защититься от их пагубного воздействия. Так пусть всё пройдёт быстро.

Конечно, нужно было потребовать себе адвоката, желательно частного, директор, хоть и был уже убеждён в виновности Гарри, в справедливом суде точно не отказал бы. Можно было кричать в голос о своей невиновности, наверное, умолять, но Гарри не мог этого сделать. Что бы там ни видели в нём другие, Гарри Поттер был не лидер и не боец. Не так он был воспитан. Снейп был не прав. Не наглец, а по жизни ведомый. Так ведь было безопасней: не задавай вопросов дяде, и не будешь бит (наверное), не зли тётю, и возможно, на ужин даже подкинут котлету, а не только варёную зелёную фасоль. Предлагают идти спасать «философский камень», значит так надо, вытаскивать глупую девочку из подвала, где обитает гигантский змей? Так друг же просил! И так было всегда и во всём. Гарри Поттер не умел жить без чётких инструкций, не умел доказывать свою правоту, не умел внятно объяснять позицию. По сути, он так и остался забытый и покинутый в том чулане, в котором жил до одиннадцати лет.

Глядя на заплаканные глаза Молли Уизли, на бледного от злости Рона, Гермиона не пришла на этот суд, на директора, с ужасом смотревшего на некогда любимого им ученика, он понял, что это всё. Конец! Взгляд его упал на крёстного, в глазах которого горело всё безумие Блэков. Сириус смотрел не с разочарованием, а с лютой ненавистью. И от этого становилось очень и очень больно. Он даже ещё не знал, что сегодня Сириус Блэк окончательно растопчет его душу и лишит веры нет, не в людей, а в эту жизнь. Гарри окончательно поймёт, что в жизни мало смысла, что никто никому не нужен, и лучше иногда просто уйти. Если, конечно, эта возможность уйти у него будет! Но её не было. Прямо за его спиной у решетки стояло несколько надзирателей, которые следили, как бы заключенный не выкинул какой-нибудь фокус. Нет, Гарри не стал бы рваться наружу — он с фаталистским спокойствием принимал всё происходящее и искренне надеялся до сих пор, что старшие сами разберутся. А они не смогли. Подлог доказательств был устроен весьма искусно, и те, кто должен был следить за их достоверностью, либо оставались равнодушны, либо изначально находились на той стороне, которая считала, что опасному мальчишке лучше сидеть в Азкабане, пока Тёмный Лорд набирает силу.

Толпа вокруг шумела, люди суетились и в зале, и возле судейского стола, притаскивали кипы бумаг, обменивались записками или просто непонятными выкриками с судебными терминами... Гарри не разбирался в этом и потому совершенно не понимал происходящего. Он очнулся только когда раздался громкий выкрик.

— Встать! Суд идёт!

Все поднялись с мест. На своё место на возвышении проследовал невысокий человечек в черной мантии и длинном седом парике, насупленный и недовольный чем-то. Гарри не знал его, хоть и вспоминал смутно что видел где-то этот профиль с крючкообразным носом, но где, при каких обстоятельствах, так и не вспомнил.

— Заседание объявляется открытым...

И начался процесс. Он следовал строгому регламенту, хоть и казался Гарри затянутым и совершенно хаотичным. Вставали за трибуну одни, выходили другие, зачитывали какие-то бумаги, до такой степени наполненные канцелярскими выражениями, что понять истинной их сути не смог бы и взрослый маг, не то что подросток. И это тоже была часть той завесы, за которой скрывали ложь.

Откровенно говоря, когда вызывали на допрос свидетелей, Гарри успел порядком упасть духом. Не мог поверить: как, когда случилось так, что все эти люди будто таили в себе уверенность в том, что гибель Седрика Диггори — его рук дело? Неужели они не были его друзьями, добрыми знакомыми, неужели они в самом деле считали его убийцей, неужели хотели, чтобы он попал в Азкабан? До сих пор он даже не допускал всерьез этой мрачной перспективы, но теперь все клонилось к этому. Руки похолодели от ужаса, стоило только представить себе такое. Он пытался спорить с ними с места, возражать...

— Подсудимый Поттер! Если вы не хотите остаток суда провести под обездвиживающим заклятьем, будьте добры сидеть тихо, — оборвал поток его возмущений судья.

— Хорошо, но поймите... — попробовал возразить Гарри.

— Тихо, тебе сказали! — Охранник рявкнул над ухом так, что впору было оглохнуть, и Гарри замолчал.

— Вам будет дано слово. Помолчите.

Увы, когда до этого слова дошло, уже успели зачитать и протокол изучения его палочки и последних испускаемых ею заклинаний, и невзрачный человечек-эксперт произнёс Гарри приговор задолго до судьи: "Последнее заклинание — непростительное... Могу я назвать его вслух, Ваша Честь? Да? Хорошо. Авада Кедавра", — и все ахнули так, словно Гарри хотел убить не только Седрика, но их всех заодно. В его адрес полетели возмущенные вопли, проклятия, Сириус вскочил с места и подбежал к нему. Он с легкостью прорвал оцепление и отбросил охранника в сторону, а остальные двое не смогли его оттащить, как ни пытались, а он всё кричал что-то ему... Нет, Гарри не надеялся на слова поддержки и доверия, но это:

— Да лучше бы Волдеморт убил тебя! Лучше бы ты умер тогда же, сразу, вместе с родителями! Как ты мог! Гарри, неужели!

Это оказалось выше всяких остававшихся у Гарри сил. Он закрыл лицо руками, чтобы только не видеть этой ненависти на лице крёстного, которого считал последним родным человеком, что оставался у него. Почему!? Почему он ему не верил? Ведь они стали близкими за этот год, ведь он так любил его... И кто, кто мог подумать, что это будет так больно — осознавать, что тебя оставил последний оплот надежды?

Наконец Сириуса увели, порядок и тишину кое-как удалось восстановить, и процесс пошёл своим чередом — но Гарри его уже не слышал из-за своих слёз. Непростительная слабость! И потому сейчас он ненавидел себя вдвойне. Всё переворачивалось от слов Сириуса раз за разом, точно он не уходил никуда, а до сих пор стоял рядом и продолжал кричать, что он, Гарри, сошел с ума, что напрасно он ему верил и лучше бы всё закончилось тогда, ровно четырнадцать лет назад. Его трясло от боли, и он отвернулся ото всех, уткнувшись лицом в стену, чтобы скрыть собственный слёзы. С трибуны доносился знакомый мягкий, спокойный голос, сейчас отчего-то дрожавший не то от напряжения, не то от неуверенности.

— Гарри всегда был славным, честным малышом. Я не верю в его злой умысел.

— Ваше мнение, господин Директор, можете оставить при себе.

Дамблдор! Конечно, это он. Неужели и директор не заступится за него?

Гарри вслушался.

— И, Ваша Честь, если только это возможно, я хотел бы вас попросить не приговаривать мальчика к высшей мере наказания. Замените её сколь угодно долгим сроком; мы должны быть гуманны...

Ах, вот как. "Сколь угодно долгим сроком...". Гарри зашелся в очередном рыдании. Ну почему директор тоже поверил им? И почему он не понимает, что заключение много позорнее и мучительнее смерти? Он больше не слышал никого и ничего. Если уж Альбус Дамблдор не хочет ему помочь, что говорить о прочих.

Чья-то рука протянулась к нему, потрясла за плечо.

— Поттер! Подсудимый Поттер!

Гарри отмахнулся от этих назойливых просьб, как от надоевшей мухи. Выходить на трибуну, пробовать что-то объяснять, кричать всем во всеуслышанье, что Волдеморт возродился? В лучшем случае над ним посмеются, в худшем — сочтут лжецом или сумасшедшим; и потом, он знал, что не мастер красивых речей.

— Подсудимый отказывается от последнего слова? Хорошо. Суд удаляется для вынесения вердикта.

Здесь, как бы ни были сильны эмоции и желание закрыться ото всех, Гарри отвлекся, утер лицо и даже успокоился ненадолго. Его снова трясло от волнения, но в этот раз он с нетерпением ждал, когда судья возвратится и объявит решение. Ведь может же быть так, что он рассудит честно, что никто не видел происходящего, что палочку у Гарри могли отнять, что всё это — лишь роковое стечение обстоятельств, а не прямые доказательства его вины? Может, ведь правда? Может?

Нет.

— Объявляется приговор. По совокупности рассмотренных доказательств...

Гарри почувствовал, как холодеют руки от страха перед этим монотонным негромким голосом. Вот она, его судьба, которая решится сейчас. Ну, что же?

—... суд принял решение: Гарри Джеймс Поттер, вы приговариваетесь к пожизненному заключению в Азкабане и штрафу в размере...

Но кого интересует размер штрафа? Главное было сказано: к пожизненному!

Гарри вскрикнул, хотел вскочить и почувствовал, как земля уходит из-под ног. Потом всё потемнело и скрылось в совершеннейшей темноте. Всё уже стало совсем неважно; всё было безразлично. Его грубо привели в чувство, дав пару пощечин и заставив понюхать чего-то тошнотворно пахнущего, наверное, нашатыря, а затем увели из зала прочь от возмущенной до бешенства толпы. Он едва мог идти: ноги подгибались от слабости, и охранники грубо ругались, когда им приходилось волочить его по полу. Трансгрессия в этот раз чуть не разорвала его пополам. Они приземлились на скалистом маленьком острове прямо у подножья тюрьмы. В лицо били резкие злые порывы ветра, выстуживающие напрочь любое тепло. Стоял серый день, и дементоров поблизости не было, но место и без того способно было убить всякую надежду и веру в будущее. Голый скалистый берег, серый песок, свинцовое море, — одним словом, безжизненный и лишенный клочка растительности пейзаж.

Гарри завели внутрь.

— Доложите коменданту о новом заключенном. Вот его документы.

— Сейчас он спустится. Пройдите на досмотр.

Как ни странно, встретили их не дементоры, а самые обычные надзиратели. Мрачная эта работа наложила отпечаток на их лица, и Гарри все они казались какими-то гоблинами, а не людьми.

— На нижний ярус его, в северное крыло. Там как раз сейчас пусто.

— Но мальчишка может устроить побег, как тот...

— Он не анимаг! А побег ему не устроить: с той стороны обрыв,— раздраженно отозвался комендант. — А наверху у меня особый контингент: там такому сопляку долго не протянуть. Его сожрут в два счёта.

И оба, и комендант, и охранник, переглянулись между собой и мрачно рассмеялись.

Его заставили переодеться и отвели по приказу коменданта куда-то вниз. Каменная лестница была вся скользкой от влаги: видно, нижний ярус был на уровне моря, и вода просачивалась отовсюду. Воздух стоял сырой и затхлый, на полу кое-где темнели непересыхающие лужи, стены расцветали в разводах и бледной плесени. Ровного ряда камер, как Гарри воображал себе их, не было: похоже, замок изначально не предусматривался под тюрьму. По сторонам виднелись наглухо запертые двери, но их, похоже, уже многие годы никто не отпирал. Его завели в единственную дальнюю темницу, заскрипела дверь за спиной...

И он остался один в холодном полумраке.

Первое время просто лежал на твердой узкой лежанке, рыдая от безысходности, потом задремал ненадолго, утомившись, но очень скоро проснулся в холодном поту. Кто-то выл, протяжно и тоскливо, прямо за стеной. Гарри вскочил, от страха бросился в сторону... И понял, что камера незаперта. Но как так? Разве заключенные могли спокойно гулять по всему замку? По рассказам Сириуса он не помнил этого. Неужели надсмотрщик оказался настолько беспечен? Невероятно. Мальчик вышел осторожно в коридор. Вой продолжался, усиливая тревогу. Кругом стоял сумрак, но постепенно Гарри смог разобрать тот путь, которым его привели, прошел по нему обратно... Напрасно: дверь вверх, на лестницу, была заперта; тогда он вернулся назад и направился дальше по коридору, в конце которого виднелся свет. Он прошел до конца и увидел узкое окно, бойницу, а за ней — далёкий другой берег и море до горизонта. И с берега этого к замку приближалась неспешно, вытянувшись в воздухе, длинная черная фигура... Дементор! Стало ясно, откуда доносился пронзительный вой.

Гарри снова вскрикнул и побежал назад, к своей камере, точно испуганный мышонок, и ещё очень и очень долго боялся возвращаться сюда и даже смотреть наружу.

Остаток ночи он провел, вздрагивая от ужаса при каждом шорохе. Патронус без палочки было не вызвать, и любое шипение или плеск волны казались звуком, что возвещает приход дементора; вот-вот ему казалось, что черный силуэт вырисовывается в дверях. Он уснул под утро. В этот раз его разбудили шаги, тяжелые и вполне себе весомые. Он вздрогнул, сжался на постели, думал притвориться спящим. Это оказался тот же охранник, который с совершенно невозмутимым видом прошел к нему, молча поставил на пол миску с пустой похлебкой и вышел. Заперлась дверь там, наверху.

Варево выглядело мерзко и даже отсюда, с постели, доносило тошнотворный запах чего-то несвежего, почти протухшего, и Гарри отвернулся, уткнувшись лицом в доски, на которых лежал. Его считают преступником все, даже этот равнодушный охранник, но разве можно согласиться с этим? И разве не лучше покинуть это место сразу? Даже если ради этого придется расстаться с жизнью — что ж, все, что было ему дорого, у него уже отняли. Не о чем и жалеть. И Гарри укутался посильнее той рваной тряпкой, что заменяла здесь одеяло, и решил больше не вставать.

Боль и горечь навалились с такой силой, что он казался себе придавленным их тяжестью. Но и замкнуться и долго носить в себе эту ненависть, как сделал Сириус, Гарри так и не смог.

========== Часть 2 ==========

Но он напрасно думал, что здесь на него всем будет наплевать.

На третий день один из охранников, зашедший с миской, заметил:

— Совсем ничего не есть — не дело, мистер Поттер. Так вы долго не протянете.

Гарри дёрнул плечом по старой привычке, как бы прося оставить его, но после всё же повернулся к непрошеному сочувствующему.

— А зачем мне это? Все поверили в то, что я — убийца, будто так и надо. Все предали и забыли тут же. Никто не хочет поверить в правду! — выкрикнул он и уткнулся обратно в лежак, чтобы скрыть вновь набухшие в глазах слёзы, и добавил глухо, почти неслышно: — А если так, и меня считают преступником и убийцей, и не дали мне даже оправдаться, то мне больше незачем жить.

Охранника Гарри не видел, думал, что тот уйдет, но нет: он поставил миску с едой, подошел к нему, постоял и вздохнул еле слышно.

— Но, может быть, правда откроется им однажды, и тогда они поймут всё? И им вновь понадобится избранный, тот, кто победит неназываемого — а вы их не дождётесь.

Слова были полны сочувствия и желания ободрить, насколько охраннику позволяло его положение, и Гарри хотел бы ему поверить и отозваться, но душевные силы, похоже, оставили его ещё на пороге тюрьмы.

— Вы добры, сэр. Вот только вряд ли так случится. Но если я всё же умру — передайте им, что я не держу на них зла... Что я всех прощаю. И директора, и друзей, и крёстного. Хорошо?

Охранник кивнул почти незаметно, но на лице его было невеселое, горькое выражение: похоже, он не мог поверить, что Мальчик-Который-Выжил, так легко сдался.

Но, как выяснилось, смерть, тем более добровольная — не такое уж лёгкое дело. И если разум его хотел расстаться с жизнью, то инстинкты цеплялись за неё. Временами он вскакивал, точно забывшись, кидался к принесенному охраной скудному завтраку, съедал всё быстрее, чем успевал опомниться, чувствуя в сжавшемся за время заключения желудке болезненные спазмы, и тут же жалел о своей слабости. Организм не устоял и через неделю пребывания в этом жутком месте подросток уже съедал без остатка всю ту подпорченную гадость, что приносили ему охранники, а потом ещё часа два боролся с тошнотой, пытаясь удержать всё то, что съел. Первое время есть хотелось просто безумно, но потом тошнота стала сопутствовать ему почти всегда; строго говоря, он мог гордиться своему равнодушию. Слабость стала его вторым постоянным спутником, и Гарри часто с трудом находил силы даже для того, чтобы подняться с лежанки и дойти до дурно пахнущей дыры в полу у наружной стены своей камеры, чтобы справить нужду. Впрочем, это требовалось не часто. Ему казалось, что силы покидают его, а сознание гаснет сильнее с каждым днём, но долгожданный конец так и не приходил, и Гарри лежал, гадая, отчего он ещё не умер: ведь ждать было нечего.

Конечно, он сдался. Для того, чтобы выжить в подобных условиях, нужно было иметь железную волю, недюжинный ум и жажду выжить. Волей-неволей вспомнился Эдмон Дантес, как раз в год своего поступления в Хогвартс Гарри читал «Граф Монте-Кристо». Главный герой не сломался, он хотел жить, нашёл в себе силы на побег, но ведь его ждали: старик-отец, невеста, команда. А кто ждёт его? Родители! Они точно ждут, так что охранник был не прав. Нет никакого смысла дожидаться неизвестно чего.

— Чудес не бывает, — прошептал Гарри и отвернулся лицом к холодной, «плачущей» стене.

Так прошёл один месяц, а может быть, не один, или целый год. Трудно было сказать. В камере всегда либо царил влажный, подвальный сумрак, либо глухая полночь. Никто не зажигал здесь огня, никто не приносил света. Даже в солнечный, прекрасный июль температура в камере не поднималась выше пятнадцати градусов. Солнце, всходившее на восточной стене, как раз там, где размещались помещения охраны, медленно окрашивало лазурную морскую гладь, и в окна казарм, к которым дементоры и близко не подлетали, падали его палящие лучи. Ближе к одиннадцати часам дня его лучи добирались до камер, расположенных на башнях. Тогда в бледном свете на сыром топчане потягивался Рабастан Лестрейндж, он же окриками будил Беллатрису и Рудольфуса. Начиналось обычное утро, Пожиратели, заключённые в камеры, расположенные друг напротив друга, завтракали и начинали общаться. Как ни крути, но осуждённые за одно дело, посаженные в одну тюрьму, они оказались в более выигрышном положении, чем те, кто попал сюда за мелкие преступления или вообще случайно, как Гарри. Дементоры не сломили их дух хотя бы только потому, что последователи Неназываемого стали друг другу поддержкой. Беллатриса вдохновляла всех своими пламенными речами о величии Тёмного Лорда, показывала метку, наливающуюся новой тьмой, и ей верили. Верили и ждали освобождения. Дементоры не страшили их.

Потом, ближе к обеду, в конце коридора, в своей камере начинал петь Долохов. Он обладал красивым баритоном знал множество песен своей родины, на которой никогда не бывал, а ещё рассказывал пошлые анекдоты. Далее эстафету подхватывал Август Руквуд, и в ход шли разные шотландские баллады и сказания, и так продолжалось до прихода дементоров. Потом всё стихало на этаже. Беллатриса очищала сознание, поэтому дементоры не особо на неё действовали. Долохов сидел с таким лицом, что казалось, если он поцелует дементора, то выпьет его душу, или что там у него. Руквуд просто зажмуривался. У него не было особых страхов, и эти твари портили ему настроение. Начиналась лёгкая хандра.

Амикус Кэрроу успокаивал Алекто, и так было до того момента, пока дементоры не уходили.

Когда появлялась охрана, начинался большой, но хорошо отрепетированный спектакль. Беллатриса гремела цепями и толкала речи, суля небесные кары тем, кто заточил её. Алекто Кэрроу плакала, Амикус зло смотрел на всех подряд. Рабастан Лестрейндж просился к маме, Рудольфус пел какие-то странные песни, а Долохов сидел с таким же спокойным выражением на лице. Наскоро распихав миски с едой по камерам, охранник уходил, и «светские» беседы начинались по-новой. Выжить в Азкабане было можно, но только с поддержкой. Бывшие однокурсники, затем соратники, и нынешние товарищи по несчастью хорошо усвоили — хочешь выжить, помогай выжить другому...

Гарри слышал временами, как ветер доносит смех и выкрики остальных заключенных; со временем научился даже различать их, жалел, что не видит ни одной живой души рядом, в то время как эти люди могут общаться друг с другом спокойно... Однажды, когда те ссорились особенно громко, он услышал, как они называют друг друга "Руди", "Рабастан" и "Белла" — понял, кто они, и больше не жалел.

Солнце, продержавшись бледной тенью не более трёх часов, уходило дальше, наконец достигая северной стены, в окна которой дул стылый, пронизывающий ветер и бились шторма. Здесь оно мельком заглядывало в камеры, оставляя лишь бледно-серый свет минут на сорок, и уходило дальше. В камерах на северной стороне было всегда темно.

Зрение, и без того слабое, стало садиться, очки отобрали ещё перед судом да так и не вернули. Отдаленные вещи превращались в размытые силуэты, но Гарри не слишком сильно страдал от этого: он и без этого часто уходил внутрь самого себя и замыкался в мире образов прошлого, и неясные тени напоминали ему то одну, то другую деталь из старого быта. Нет, плохо видеть оказалось куда легче. А когда по вечерам за стеной раздавался протяжный пробирающий насквозь вой, Гарри задумывался неволей, что если ослепнет насовсем, то дементор уже не сможет украсть его душу и высосать жизнь через глаза. Радость он не высосал бы и сейчас — её не было. Оставался один лишь голый животный страх перед этими созданиями и перед тем, что последние секунды после встречи с дементором будут ещё ужаснее, чем теперешнее существование, — кто знает? Гарри в это верил. Вдруг он не умрет, а сойдет навсегда с ума и, хуже того, будет испытывать ужас этой встречи вечно? Он подтягивал острые худые колени к груди, сжимался сильнее, пряча лицо, и не поднимал глаз на страшный черный дверной проем, откуда эта тварь могла показаться. И эти глухие ночные часы, проведенные в безотчетном страхе, способны были свести Гарри с ума.

Так тянулись друг за другом долгие шесть с лишним лет.

Сверстники Гарри там, на свободе, росли, превращались в молодых женщин и мужчин, а он оставался всё тем же подростком, запертым в темных стенах. Но не одни лишь голод и страх разрушали его.

От вечной сырости и тумана, стоявшего по утрам в камере, Гарри начал подкашливать. Сперва он принимал это за простуду, но минул месяц, третий, другой, кончилась и зима, если только в этом месте можно было различить разные сезоны, — а кашель не проходил: хуже того, начал сопровождаться лихорадкой. В груди будто бы ватой всё закладывало. Иногда наступали дни и часы, когда новая эта болезнь отступала, и дышать можно было спокойно: тогда он обыкновенно проваливался в сон без сновидений, как в черную пропасть. Просыпался Гарри с жестоким кашлем, долгим и выматывающим. Он хватал ртом воздух, сплевывал соленую мокроту, привычно замечал в ней прожилки крови, снова вдыхал поглубже — и мысленно просил лишь об одном: о скорейшем прекращении всех мучений: о Смерти. В освобождение он не верил. Запретил себе даже думать о нем, чтобы не травить душу бессмысленной надеждой. По временам ему казалось, что он и вовсе забыл, как думать и мечтать: все мысли сливались в сплошной неразличимый серый поток слов, за которым он не следил. Желания его стали самые простейшие — встать, не упав на пол, съесть все, чтобы не стошнило, прокашляться надолго, чтобы не болело в груди... О чем-то более сложном он и не думал. Простив всех отрекшихся от него на суде старых друзей, он изгнал их из разума, и не вел с ними ни полемики, ни мысленных бесед. Хуже всего в одиночном его заключении было то, что Гарри и разговаривать-то ни с кем не мог, и некому было поддерживать в нем ни надежду, ни даже эту способность мыслить, что дает человеку возможность двигаться вперед и развиваться.

Тот единственный охранник, что уговаривал его когда-то давно поесть, дежурил на его ярусе редко, и почти не разговаривал, поскольку беседы с заключенными были ему запрещены, а в те редкие дни, что ему удавалось увидеть Гарри, он стремился прежде всего хоть сколько-то позаботиться о нем. Видя, как тяжело ему стало вставать, он кормил его быстро с ложки, укутывал теплее, тайком принес ещё старого тряпья, чтобы укрываться... Но всё это были лишь слабые попытки ободрить его, и слишком часто этот добрый человек замечал, что мальчик (а для него он навсегда остался мальчиком, хоть по возрасту и не был уже им) лежит без сознания или же в лихорадочном состоянии, бредит и ничего кругом не узнает. Но что он мог сделать?

А за стенами Азкабана события шли своим чередом. Волдеморт медленно, но верно возвращал себе прежнее могущество и искал подступы к тому, чтобы захватить власть в Министерстве, понемногу через доверенных учителей насаждал свои порядки в Хогвартсе, и не торопился, зная, что самая сокрушающая сила обрушивается внезапно, но перед этим движется голубиными шагами. Спешить ему было некуда, да и не хотел он обнаруживать себя, пользуясь тем, что никто не верил в его возвращение, и маги оставались в неведении, разобщенные меж собой. Ровесники Гарри уже закончили Хогвартс, дела пятилетней давности давно забылись, и лишь Сириус Блэк иногда вспоминал о том, как страшно и безумно поступил его юный крестник. И понимал, что несмотря на сказанное тогда в запале, не может изгнать память о Гарри из своего сердца. Больше того, он уже обо всем жалел, пусть и не желал себе во всем признаться. Его чаяния не сбылись бы, если бы молодая служащая Министерства Магии, миссис Гермиона Уизли, приводя в порядок архивы, не обнаружила бы однажды странную несостыковку в протоколе допроса Питера Петтигрю...

И из этой тонкой нити раскручивался целый клубок. Конечно, она участвовала здесь не одна, а с помощью директора Дамблдора; и в один ужасный для себя день Сириус Блэк узнал, что всё это время мог ошибаться. По крайней мере, стало совершенно ясно, что пожизненное заключение Гарри Поттера было мерой несправедливой и неоправданной. Прошение об освобождении было подано, приказ подписан — а Гарри ничего не знал.

До тех самых пор, когда его не повели куда-то прочь из стен подвала, где он провел эти шесть лет. Но ему было уже, в общем, всё равно. Он не только не надеялся ни на что, но забыл и само слово "надежда", и двигался наверх с большим трудом, без конца спотыкаясь.

— Шагай давай! — охранник зло подталкивал Гарри вперёд. Впервые с момента его заключения его вывели из камеры. Куда и зачем его вели, никто не удосужился рассказать. Ноги плохо слушались. Отвыкшие от каких-либо нагрузок, распухшие до самых щиколоток и теперь дико болевшие, они казались какими-то тонкими ветками, с уродливыми узлами. Сквозь белую кожу просвечивали синие вены. Хотелось прислониться к стене и присесть. Вялость, апатия, желание прокашляться, пусть и до крови, как и последний год, подтачивали силы. Он пошатнулся и чуть не упал, но кто-то схватил его за тонкое запястье и намеренно выворачивая дёрнул руку вверх. Гарри вскрикнул от боли.

— Без фокусов! Не то руку сломаю.

Десять минут петляний по коридорам и отворилась железная дверь, из которой пахнуло жаркой, влажной сыростью и потом — типичные запахи для любой мужской раздевалки.

— Мыло и полотенце возьмёшь на полке. У тебя полчаса. Всех касается! — его грубо втолкнули внутрь и дверь сзади захлопнулась. Гарри всё никак не мог поверить, что его привели мыться, и судя по температуре, здесь есть горячая вода.

Распухшие пальцы с трудом развязали завязки на застарелой тюремной робе, она с тихим шелестом скользнула вниз, с трудом, будто бы глубокий старик он нагнулся и снял тяжёлые, грубые ботинки, спустил штаны...

Глаза нестерпимо слезились от света, так во всяком случае убеждал себя Гарри, и в куске полированного металла, заменявшего зеркало он увидел себя. Шесть лет назад в стены этой мрачной тюрьмы зашёл цветущий подросток. Сейчас в отражении был измученный узник. На худом, скелетоподобном теле выделялись распухшие от ревматизма колени, кисти рук мелко дрожали, кожа на локтях была сухой и шелушилась, под зелёными как у кошки глазами залегли чёрные тени, отросшие, спутанные колтунами волосы падали на глаза, облепляли щёки. Несколько прядей серебрилось. Зато рост совсем не изменился. Он так и не вырос, что не удивительно, при отсутствии нормального питания и солнечного света. Как был сто шестьдесят пять сантиметров, так и остался. Лёгкий ловец, который больше никогда не будет летать, не погонится за снитчем. Зрелище было отвратительным и жалким. Гарри застонал, глотая и сдерживая слёзы.

Но, как ни странно, нашлись здесь и те, кто вовсе не считал его отвратительным и не заслуживающим внимания.

Он вздрогнул, когда на его обнажённое плечо легла тяжёлая рука. Высокий, худой и жилистый мужчина с меткой пожирателя на руке заглянул в его зелёные глаза и тихо, вкрадчиво произнёс:

— Какого птенчика нам сюда прислали. Очень симпатичный, ты не находишь, Антонин?

— Август, оставь доходягу. Иди сюда, и так времени мало, так хоть в душе погрейся!

И Руквуд было отступил, но всё поворачивался на узенькую спинку юноши, который даже не мылся, а просто стоял поникнув головой под горячим душем. Вода смывала со скуластого, заострившегося лица слёзы, но его всхлипы были слышны.

— А он ничего, — вдруг заметил стоявший ко всем спиной Рабастан. Более устойчивый к воздействию дементоров, холода и плохой еды, он вдруг почувствовал томление. Мысли на тему "Будь здесь девка, тогда бы..." плавно перетекли в разряд, что девку сюда и вовсе необязательно.

Он повернулся к Гарри и всем стал заметен внушительных размеров член.

— Уважаю! — присвистнул Рудольфус, а его брат подошёл к юноше и положил горячую руку на трясущееся мелкой дрожью плечо.

— Тяжело тебе? Ничего, — голос был хоть и ласковый, но какой-то ледяной. — Хочешь, я о тебе позабочусь? А ты мне немного ласки подаришь?

Гарри дёрнулся и отбросил руку с плеча. Он не придал значения словам Лестрейнджа, но какой-то холодок закрался в его сердце. Сейчас он осознавал, что произойдёт что-то ужасное, хотя до сегодняшнего дня казалось, что ужаснее ничего не будет. Оказалось будет.

— Лучше не сопротивляйся, — Рабастан прижал Гарри к стене, и юноша задохнулся от ужаса. Он при всём желании не смог бы воспротивиться. Не было сил. Про что ему толкует этот страшный мужчина Гарри так и не понял. Решил, что его сейчас изобьют и попытался осесть на пол, чтобы защититься от возможных пинков. — Ну что ты, щеночек, испугался? Будешь на сегодня моей сучечкой. Ребята, помогите мне.

Сильные руки подхватили Гарри и поставили на четвереньки. Пока ещё всем было любопытно, получится ли у Рабастана хоть что-нибудь. В полном оцепенении Гарри почувствовал, как гладят его тощие, совсем ещё безволосые ягодицы и все гладкое, лишенное всякой растительности худое тело.

— Ох, как же он на девку похож, — прокомментировал Антонин. — Пожалуй, я тоже немного приласкаю мальчишку.

Гарри вскрикнул от боли и неожиданности. Два пальца, смазанные едким, жгучим мылом просунули ему в кишку и попытались расширить узкую дырку. Гарри захныкал, застонал и вскинулся, брыкаясь, но тут же был прижат к полу. Рот заткнули ладонью, которую он тут же попытался куснуть.

— Зараза! — Кэрроу отдёрнул руку. — Ничего, сучка, я тебя отучу кусаться.

— Если времени хватит, — подал голос Мальсибер.

— Хватит. Какой же он тугой, узенький, новенький. Нужно его растянуть, — и с этими словами Рабастан грубо, разрывая нежные складочки пропихнул ещё два намыленных пальца в зад мальчишки. Гарри захрипел, из глаз хлынули слёзы. Так больно! Он не понимал даже, что с ним творят: от непривычной духоты сознание помутилось, и происходящее слилось в сплошной круговорот, в котором он даже плохо ощущал собственное тело, за исключением того, что всё оно стало одним сплошным источником боли. Тем временем насильник, нисколько не считаясь чувствами жертвы, резко раздвинул пальцы в разные стороны. Остальные пожиратели уставились на тёмный, кровоточащий уже провал ануса, пульсирующий вокруг четырёх пальцев, разрывающих его изнутри.

Лестрейндж ещё немного подёргал пальцы в разные стороны, вызывая животный неосознанный скулёж у обессилевшего Гарри, вытащил два пальца, вытер кровь о тощую ляжку юноши и приставил уже налитую, тёмно-красную головку своего члена к протестующему входу Гарри. Медленно надавил, входя в подвывавшего от боли юношу, и осторожно, чтобы не порвать себе уздечку, жёстко проходя по несмазанному, протолкнулся в него. Кровь медленно текла по внутренней стороне бёдер, а чужой член уткнулся в костлявые ягодицы Мальчика-Которого-Все-Бросили. Отчасти слабость и лихорадка послужили Гарри во благо, помутив его разум и не давая осознать весь ужас того, что с ним творили. Он понимал лишь, что эти пятеро собрались вокруг него, чтобы наказать его, и пытают, кажется, бьют, царапают до крови, и, похоже, насаживают на кол... Он часто терял сознание, но тут же от боли возвращался обратно, чтобы бессильно вздрагивать в их руках.

Послышался сладострастный стон. Мужчина толкнулся, сначала медленно, плавно, а уже через десять секунд резко и отрывисто, как кобель, дорвавшийся до течной суки. Он долбил Гарри безо всякой жалости, разрывая его ещё больше, пачкая кровью и выделениями свой член, ягодицы юноши. Огромная рука вцепилась в отросшие волосы на затылке Гарри Поттера, потянула, заставляя запрокинуть голову и задыхаться. С ослабшими больными лёгкими в спазме Гарри дышать становилось всё сложнее и сложнее.

— Скажи, что тебе нравится, сучечка! Ну, же! Говори!

— П-пожалуйста, — Гарри зашёлся в приступе кровавого кашля, — п-пустите меня. Б-больно!

— Ничего, скоро будет хорошо. Не напрягайся! — рука Рабастана спустилась к паху Поттера, нашарила вялый член и начала оглаживать его. Эффекта не было. Только Гарри скулил и плакал, вскрикивая, когда Рабастан с силой, оставляя царапины и синяки, дёргал его вялый пенис. В момент накатившего оргазма, Лестрейндж укусил Гарри за лопатку, оставляя кровавый след, будто метя свою суку. — Сученька, — удовлетворённо протянул он, похлопывая Гарри по ляжке. — Руди, оцени!

— Не откажусь, — вокруг Гарри уже выстроилась очередь. Каждый хотел получить свою долю удовольствия. Каждый ждал очереди, согласно своей иерархии у Тёмного Лорда. Последними в очереди были Август Руквуд и Амикус Кэрроу. Кэрроу заметно нервничал, опасаясь что ему не хватит времени. Долохов, хоть и был самым приближенным к Тёмному Лорду, уступил место братьям Лестрейнджам, просто потому, что в начале действия ещё не испытывал призыва плоти, а сейчас хотел насладиться ещё и зрелищем.

Юноша был красив даже в этом мерзком месте. Разорванный его зад, заляпанный кровью, манил отведать плотских утех с его владельцем. всхлипы, хоть и указывали на то, что юноша рыдает, казались такими сладострастными, что Антонин тоже решил приобщиться к всеобщему веселью.

Рудольфус долго критически разглядывал анус юноши, потом брезгливо сморщился, принёс кувшин воды и начал смывать кровь, засовывая пальцы в раскуроченное отверстие, растягивая его и вливая туда воду.

— Я, братец, в твоей струхне пачкаться не буду.

Именно поэтому, когда на Гарри снова навалилось мужское тело, вошедшее резко, поскольку сжать мышцы юноша уже не мог, ему показалось, что в кишки наливают кислоту, и он снова взмолился:

— Умоляю, оставьте... Не надо... Больно...

Это единственное, что он иногда бормотал. Каждый насильник в момент оргазма до крови кусал его, уродуя кожу. Его вертели как куклу, сношали грубо и жестоко, он плакал и дёргался, но что он мог против пяти сильных мужиков? Маленький, так и не выросший мальчик. Захлёбывался плачем, криком, кровавым кашлем и отчаянно хотел умереть.

До окончания водных процедур оставалось минут восемь. Кэрроу уже заметно нервничал, опасаясь, что до него очередь не дойдёт. Выход предложил Руквуд:

— А давай вместе!

— А не укусит, — усомнился Амикус.

— А ты не в рот. Вон Мальсибер его как разворотил, будто бы наша сучка щенилась.

Гарри, пребывавший в прострации, зашёлся в диком, переходящем в визг крике, когда два члена разом вломились в его истерзанное нутро. Руквуд, находившийся снизу принялся кусать тонкие ключицы, оставляя кровавые раны на тощем теле, а Кэрроу дёргал почти что мальчика за бёдра, вызывая вскрики и шепча гадости на ухо:

— Посмотри, Август весь в твоей крови. У тебя между ног всё в крови и сперме. Ты настоящая, течная сука. Интересно, можно ли кому-нибудь заплатить? Мы бы драли тебя каждый день.

С животным воем он кончил, наполняя кровоточащую рану, в которую превратился анус юноши новой порцией семени. Следом спустил и Август, как раз в этот момент в двери ударили кулаком и прокричали:

— Время окончено! Через три минуты чтобы все были одеты и построены!

— Испортил всю малину! — прошипел Кэрроу. — Помоги мне, — он кивнул Руквуду и не дожидаясь, пока член опадёт окончательно, спихнул с себя Гарри. Тот вскрикнул и в электрическом свете всем стало видно, что у парня между ягодиц появился хвост, вокруг которого поползло пятно крови и слизи.

— Бля! — Долохов грубо раздвинул ягодицы истерзанного юноши. — Вы ему кишку выворотили!

И верно, сантиметров десять кишки теперь выпадало между ягодиц парня. Глаза того замутились, но сознания он не потерял.

— Что делать?! — Кэрроу паниковал. — Нас приговорят! Нас всех приговорят!

— Нас уже приговорили. Живо тащи сюда одежду этого хлюпика. Главное, чтобы он сдох в камере. Если следов видно не будет, то никто не станет разбираться!

С этими словами Долохов, с самым сосредоточенным и жестоким выражением лица рвал на куски трусы Гарри. Получив три лоскута, он скомкал первый из них и начал им заталкивать выпавшую кишку обратно. Юноша задёргался, но его сразу прижали к полу и заткнули рот кулаком.

Кровь медленно текла, образуя на полу бордовые лужи. Пожиратель тщательно протёр пол и запихал тряпку в кишку Гарри. Глядя на то, как она медленно пропитывается кровью, он затолкал туда вторую, а следом и третью. Наспех смыв кровь с ног парня, посмотрев на припухший, будто бы Гарри был беременным, живот, он пожал плечами:

— До камеры должно хватить, роба всё скроет. Одеваем его — живо! Почему этому стало плохо, мы не знаем. Это понятно?

— Да.

Это было нестерпимо больно. Гарри усадили на лавку, одели и стали ждать охрану.

— Встать! — послышался злой голос. — Живо встать!

— Не... могу...

Он окончательно потерял сознание. Это было к лучшему. Охранник грубо, за ноги отволок его в камеру и бросил на холодном, мокром полу, где несчастный пролежал почти что сутки. Очнулся он от того, что ладонь, казавшаяся ему такой горячей и огромной, осторожно ощупывала его лоб. В липком, сером сумраке размывались силуэты и очертания. Даже казалось, что над ним склонился Сириус Блэк.

— Гарри... Нет, Гарри...

Он хотел ответить что-то, но получился лишь жалкий стон.

========== Часть 3 ==========

Направляясь сюда, Сириус до невозможности сильно боялся, что время упущено, и он встретит Гарри не прежним мальчиком, а молодым мужчиной и, что самое плохое, вконец опустившимся, готовым уголовником, укоренившимся в своей испорченности, спутавшимся с другими негодяями, которых держали здесь, может, привыкшим ругаться грязными словами и творить дурные вещи, может, даже симпатизирующим Пожирателям Смерти и другим убийцам — в конце концов, времени прошло много, и те могли убедить его в чем угодно: в том, что на свободе его все предали, он никому не нужен, и лучше всего перейти на сторону Того-Кого-Нельзя-Называть добровольно... Но то, что Сириус обнаружил, превзошло самые страшные ожидания. Начало было не таким страшным: комендант Азкабана отверг все его сомнения о том, что мальчик мог попасть под влияние других заключённых.

— Нет, он содержится в одиночной камере. В том крыле нижнего яруса нет больше никого.

Значит, Гарри терзало лишь одиночество? Оно не так страшно, когда ты можешь оборачиваться собакой и покидать четыре стены, но ведь Гарри не был анимагом. Некстати вспомнилось, как он сильно боялся дементоров, и вряд ли мог защищаться от них без палочки или закрывать надолго сознание: этот трюк сложен даже для взрослых магов, — и Сириус протяжно простонал, едва вообразив, как жутко должно бы быть мальчику все эти годы. Не с кем поделиться печалями и сомнениями, не с кем говорить. И даже он, последний родной ему человек, отказался от него!

— Скажите... Его навещал ещё кто-нибудь?

— Вы с ума сошли, мистер Блэк? Какие ещё посещения? Здесь вам не госпиталь и не пансионат. Охране запрещено вести с нашим контингентом разговоры, — возразил ему комендант, уже стоявший у входа. — Мы пришли.

Всё. Сейчас он увидит его, оттолкнёт, скажет: "Поздно, Блэк. Не очень-то и хочу покидать я эти стены. Знаешь, кому тюрьма...", — и Сириус сжался в нехорошем предчувствии. Дверь распахнулась, но за ней не было никого. Точнее, это сперва он никого не увидел — ни стоящим, ни сидящим... И только опустив взгляд на пол, он увидел распластавшуюся по полу будто брошенную туда случайно тряпку. Определенно, слишком плоско прильнувшую к каменной поверхности, чтобы укрыть под собой тело, слишком старую и рваную, чтобы вообще быть одеждой, — а потом он увидел светлое, почти белое лицо в грязных потёках пота и глубоких ссадинах. Невысокая тонкая фигура едва угадывалась. Сириус бросился к нему, уже не слушая коменданта и его возгласов: "Осторожно, мистер Блэк!", подбежал, опустился рядом, вгляделся в лицо... и с трудом узнал своего крестника. Что-то чудовищное должно было произойти, чтобы он так изменился. В облике его смешивались и детские черты, и несколько глубоких, почти старческих морщин, и проседь в волосах, и всё тот же наивно приоткрытый рот. Сириус отодвинул с глаз мальчика тёмную длинную прядь, прилипшую ко лбу, всю в остатках какой-то дурно пахнущей слизи, провел ладонью по выступающим скулам и подбородку, гладким, обтянутым кожей — не было ни тени щетины. Он точно замер в своём развитии и навсегда остался подростком. Но и это всё было неважно, и сейчас Сириус лишь хотел повнимательнее вглядеться в это лицо, — а Гарри не узнавал его. Он ожидал увидеть крепкого молодого мужчину, пусть грубого, ставшего здесь циничным и жестокосердным, — а увидел всё того же мальчика, со страшно заострившимися и тонкими чертами, мальчика, который стонал от боли, который казался едва вышедшим из детского возраста, хоть и был на самом деле намного старше. Сириус прижал его к себе. Глаза оставались сомкнуты, будто он не мог или не хотел открыть их.

— Гарри, мальчик мой! Очнись! Открой глаза, я прошу тебя.

Но Гарри уже не верил ему. Вначале он даже и не узнал Сириуса, а принял крестного за новый кошмар, закричал ему "Нет, нет!" — и зашелся в тяжелом кашле. Крёстный показался ему каким-то странным демоном, спрятавшимся за маской любимых когда-то черт, и мальчик закричал из страха, но быстро смолк, прервавшись из-за кашля. За грудиной всё отдавалось болью, воздух кончился весь и разом, и, как будто бы этого было мало, каждый тяжёлый спазм удушающего кашля отдавался болью внизу живота, как раз в том месте, где его «сажали на кол». Хотелось снова провалиться в черноту и никогда не возвращаться в реальность, полную физических страданий, боли и слёз. Он хотел прогнать видение, но сил не хватало. Снова из груди вырвался мучительный стон, а потом накатил рвотный спазм.

Он слишком часто сглатывал кровавую мокроту, организм устал и теперь пытался избавиться от неё. Рот заполнила горько-кислая, вязкая слюна и болезненный спазм, отозвавшийся почему-то во всём теле, скрутил его, заставляя остатки вчерашнего завтрака покинуть измученный организм.

Сириус Блэк, стоя на коленях над телом Гарри, с ужасом смотрел на крестника. Только сейчас до него дошёл весь масштаб катастрофы. В этом полуживом трупе едва можно было угадать того мальчишку, которого когда-то бросили в эту тюрьму, — и она отняла у него всё: и здоровье, и силы, и само желание жить. Сириус вглядывался в бледное лицо и не мог поверить, что перед ним Гарри. Чудовищно истощенный, с руками, тонкими, как ветки, в грязных лохмотьях старой тюремной робы, которая выглядела, как балахон дементора, но не могла скрыть ужасной худобы. Сириус пробовал протянуть руку, погладить его, но мальчик вздрогнул испуганно, а потом заплакал, точно он ударил его, и это было для Блэка страшнее любых обвинений, которые он мог высказать ему. Хотелось упасть перед Гарри на колени, вымаливать прощение, но даже этого он сделать не мог, поскольку тот не внял бы его мольбам. Крестник, похоже, собрался покинуть этот свет. Он только и успел, что подхватить парня под узенькую спинку и придать полусидячее положение, чтобы он не захлебнулся рвотой. Дождавшись небольшого перерыва между рвотой и кашлем, он стянул с себя тёплую замшевую куртку, накинул на плечи крестника, даря немного тепла и больше для самоуспокоения заговорил:

— Ты стоять можешь? Хотя, конечно же, нет. Сейчас, — он отвёл спутанные, слипшиеся волосы с лица крестника, — домой поедем. Теперь всё будет хорошо...

Сириус Блэк прекрасно помнил мрачные стены Азкабана. Страха он не испытывал. Войдя сюда снова он чувствовал только ненависть, да такую лютую, что даже не вызывая Патронуса, он напугал дементоров. Придя сюда за Гарри и предоставив Дамблдору самому разбираться с местной бюрократией, он поднялся вслед за охранником вверх по лестнице, неся до страшного лёгкое худенькое тело Гарри. Как же он надеялся натолкнуться на лютую ненависть из-за того, что не поверил крестнику. Ненависть — одна из ярчайших эмоций и она могла давать силы жить и бороться. Сейчас, глядя на измученного, сломленного юношу, Сириус Блэк готов был зарыдать от бессилия. Он прикусил щёку с внутренней стороны. Не было у него никаких моральных прав ни на слёзы, ни на сантименты. Гарри сейчас было очень плохо и нужно было помочь ему.

Кошмары вышли на новый уровень. Теперь Гарри казалось, что его куда-то несут. Каждый шаг того, кто тащил его, отдавался болью в израненном теле, каждое неловкое движение вызывало болезненный стон, а потом и вовсе пришло безумие. Послышался голос директора:

— Гарри, прости меня, но глаза я тебе завяжу.

Сил на то, чтобы возразить не осталось и лёгкая повязка скрыла от него мир. Он снова захныкал:

— Тише, Сохатик, тише. Это чтобы ты не ослеп. На улице солнечно.

В лёгкие ударил солёный морской воздух и ветер, в голове зашумело и Гарри снова зашёлся кровавым кашлем. Он не слышал, о чём переговариваются вокруг него, не понимал, что его куда-то несут, но когда его положили на дно лодки, — директор запретил трансгрессировать вместе с Гарри, справедливо опасаясь, что у мальчика не выдержит сердце, — он нашёл силы чтобы взмолиться:

— П-пожалуйста... Не надо больше боли...

Директор Хогвартса был сейчас мрачнее грозовой тучи. Уже второй его ученик провёл годы в Азкабане, хоть и не был виноват. Сейчас, глядя на Гарри, он думал о том, успеют ли они ему помочь. Мальчик, — язык не повернулся бы назвать его юношей, — сейчас был очень слаб. Казалось, что от него осталась одна лишь до крови оголённая душа, которая истает до конца при первом же порыве ветра.

Всю дорогу до госпиталя святого Мунго никто не проронил ни слова. Только Гарри изредка слабо вскрикивал и пытался прижать колени к животу. На несколько секунд он пришёл в себя и зашёлся в крике, когда почувствовал, как где-то далеко над заливом черной трепещущей тенью проплывал дементор. Тоже ощутив приближение твари, Сириус Блэк выхватил палочку и послал патронуса. Огромный серебристый волк бросился на тварь, и та со злобным шипением попятилась, а потом и вовсе скрылась в расщелине между камней.

В этом отделении больницы никто не бывал, поэтому если бы увидели здешнего целителя, то приняли бы его за врача-маггла в его белом халате, строгого, сосредоточенного, со внимательным взглядом и нижней частью лица, закрытой маской. Это было закрытое крыло больницы, в котором находились палаты для особо важных персон. Здесь не ходили посторонние, а палаты представляли собой три комнаты и кухню, если потребуется ресторанное питание. Здесь уж директор школы подсуетился, заставив их предоставить Гарри с Сириусом лучшее место. Главное достоинство таких палат было в том, что они были экранированы от магии, анимагов и подслушивания. Именно сюда и доставили Гарри Поттера. Их ждали. Высокий чернокожий целитель, пара санитаров с каталкой и медсёстры, не такие словоохотливые, но ждущие распоряжений. Сириус Блэк, глядя на этих волшебников вздрогнул, и неосознанно прижал Гарри к себе ещё сильнее.

— Н-нет... Н-не надо... Больно... — повязка на глазах вся промокла от слёз.

— Так, — послышался чуть хриплый голос, — кладите его на каталку и уходите. Там есть комната ожидания.

— Я никуда от него не уйду, — тихо прошептал ошарашенный Блэк. —  Я и так слишком долго отсутствовал, когда был так нужен ему! Сил моих больше нет. Позвольте, я останусь с ним.

— Ладно, но он после Азкабана, как мне сказали. Так что вас может ужаснуть его состояние.

— Оно уже ужаснуло меня при первом же взгляде! Да и обо всём прочем я догадываюсь, — и Сириус кивнул, давая понять, что сможет мужественно перенести любые дурные вести. — Не беспокойтесь, доктор, в обморок не упаду.

В смотровой было прохладно, и белые стены только усиливали это ощущение. По стенам стояли белые шкафы как с зельями, так и с обычными медикаментами. Бестеневые лампы с рассеянным светом ярко освещали пространство, а медсёстры, повинуясь жестам доктора, готовили инструменты.

— Думаю, мы притушим свет до минимума, чтобы можно было снять повязку с глаз. Смотреть буду в луче направленного света. Сестра! Направьте верхний свет на его тело, избегая лица.

Сквозь кровавый туман в голове, пульсацию боли в заднем проходе и противную слабость Гарри почувствовал, как с него аккуратно (этот факт привёл его в ужас, он ведь и не ждал ничего хорошего) снимают одежду, а потом, чуть прийдя в себя, услышал знакомый голос. Сверху над головой послышался потрясённый вздох Сириуса Блэка; Гарри попытался посмотреть на него, но только слёзы застили глаза и он не видел ничего.

Бродяга в ужасе уставился на Гарри. Худое тельце с резкими провалами между рёбер было покрыто до сих пор кровоточащими укусами. Виднелись четко следы зубов, и Сириус рад бы был думать, что они остались от зверей, но нет, в них четко угадывались человеческие резцы, и он сам зарычал с негодованием, как зверь. Как охрана допустила это? Отчего их никто не наказал? На худеньких руках, как раз на запястьях, отчётливо были видны следы жестоких и сильных пальцев, синяки, такие отчетливые и тёмные, что можно было угадать очертания ладоней того, кто удерживал Гарри, не давая ему сбежать. На острых ключицах блестели от запекшейся крови глубокие укусы, и всё тело носило на себе следы недавнего насилия: даже на левом бедре остался отпечаток ладони, покрасневший и крупный. Яички были синеватыми, явно от того, что их щипали, весь пах был исцарапан. Живот, на контрасте с ужасающей общей худобой, казался почему-то наоборот выпирающим, и формой в самом низу был какой-то припухший и неправильный — так, что это смотрелось дико, и не слишком походило на лишний вес или опухоль, и нельзя было и понять, что это было. Видимо, целитель задался тем же вопросом: он осторожно ощупал его, но быстро понял, что что-то совсем не так, и с помощью медсестер бережно поднял и перевернул тело.

Блэк и сам не понял, как по его щекам покатились слёзы. Первым порывом было найти и убить того, кто сотворил с Гарри такое, вот только ситуацию это не изменило бы, увы.

Шаркая ногами, будто бы глубокий старик, Блэк подошёл к Гарри и начал осторожно гладить его по лицу. Именно в этот миг Мальчик-Который-Всё-Ещё-Выживал открыл глаза. Он очнулся, посмотрел на крёстного и всё же смог прошептать:

— Хороший сон. Прощай, Бродяга. Я не сержусь, прощай.

Сириус вздрогнул и посмотрел на сына Джеймса. Смотреть в его страдающие полные слёз глаза было невыносимо больно от стыда — а ведь мальчик не произнес ни слова в упрёк ему! Сириус сжался. Его охватила горячая ненависть ко всему: к себе, к лживым экспертам, к надменным старикам из Визенгамота, к тем монстрам, что сотворили насилие над его мальчиком; он хотел бы кинуться на них, чтобы убить, но оставалось только смотреть и терпеть боль вместе с Гарри, словно она была его собственной. "Не смей, не смей отводить глаза, Сириус, ты меня слышишь? — со злостью говорил он в этот миг самому себе, — посмотри, что с ним стало! Из-за того, что ты был легковерен, что поверил самодовольным уродам из Министерства, а не ему, Сириус, хоть мальчик и умолял тебя не слушать их. Что сказал бы тебе Джеймс сейчас, а, будь он жив? Но тебе повезло, Бродяга, и он мертв и не может даже набить тебе морду за то, что ты позволил сотворить с его сыном! А ведь ты обещал заботиться о нём, помнишь ты или нет? Кто ты после этого?"

Сириус зарычал сквозь зубы от гнева, но быстро смолк, чтобы не пугать крестника. Он дотронулся до его руки, ослабевшей и неподвижной, осторожно сжал тоненькие пальцы с выпирающими суставами, согрел их в своей ладони.

— Я никогда больше не оставлю тебя, слышишь? Только потерпи немного, я умоляю тебя. Я был идиотом, я это знаю.

Что кроме этого он мог сказать в такой ситуации? А ничего. Поэтому просто гладил его по волосам и обещал, что всё теперь будет хорошо, что они всегда-всегда будут вместе.

— Мистер Поттер, вы меня слышите? — врач нагнулся к парню.

— Да, — как-то безучастно ответил Гарри.

Он не доверял ничему, что было сказано, он не верил и не осознавал, что попал обратно к друзьям, но ещё тогда, в душевой, прекрасно понял, что сопротивляться нет смысла, и не хватит сил, и потому лежал неподвижно и не просил больше ни о чем — даже о том, чтобы его прекратили мучить. Рука Сириуса согревала его и успокаивала, но крёстный уже не мог согреть его душу, поскольку Гарри запретил тогда даже мысленно произносить слово "Надежда". Запретил себе ждать и верить, и сейчас считал крёстного очередным видением, которое пришло лишь затем, чтобы посмеяться над его состоянием. Врачу он доверял ещё меньше; всё, что делали с ним на протяжении последних суток, слилось в непрерывную пытку, и человек в белом халате был очередным палачом, и в ответ на все его фразы Гарри кивал совершенно механически. Он даже не понимал, что тот ещё требует от него? Какого согласия? Мог бы брать своё, не церемонясь, не задавая вопросов, — а тот всё спрашивал, тряс за плечо, добивался ответа, тогда как юноше и слышать-то его было сложно.

— Я ваш лечащий врач, — вы позволите осмотреть вас?

— Как хотите, — будь у Гарри силы, он бы инстинктивно дернулся и воспротивился, а сейчас снова закашлялся, и только заплакал, когда ему развели в стороны колени, а рука в латексной перчатке, смазанная чем-то жирным, неприятным, но снимающим боль, коснулась его заднего прохода. Доктор ввёл несколько пальцев, нащупал препятствие и в небольшом извлеченном обрывке, пропитавшемся уже подсохшей кровью узнал вдруг кусок ткани.

— Ах вот оно что.

Он всё понял, но не стал говорить вслух из опасения поранить мальчика ещё сильнее: до сих пор тот считал, что его только избивали, а эта весть могла шокировать всех. Но просто извлечь заткнувшую прямую кишку пробку из обрывков тряпок он не мог: манипуляции стали слишком болезненными, и Гарри в голос зарыдал.

— Пожалуйста, потужьтесь, — мальчик подчинился, а доктор попытался ощупать нутро юноши. Ничего не получилось, инородное тело мешало. — Я сделаю вам укол, вы немного поспите, а я пока вас осмотрю.

Как только юноша расслабился и затих, доктор посмотрел на Сириуса Блэка.

— Помогите мне переложить его в кресло.

Хорошо, что Гарри этого не осознавал. Лекарством оказалось обычное успокоительное, которое с большим трудом, но всё же удалось ввести внутривенно, и только теперь, успокоив пациента, целитель наложил перманентные диагностические чары и принялся за дело.

Убедившись, что пациент дышит более-менее ровно, доктор приготовил устрашающего вида щипцы, ректальные зеркала и прочие инструменты. Страшнее картины Блэк ещё не видел, и пожалуй, это воспоминание дементоры вызывали бы в нём долго и со вкусом.

Сквозь сон Гарри всхныкивал, пока врач, смазав зеркало жирной жёлтой мазью, вводил его в задний проход. Повернув винт, он начал медленно раскрывать зеркальце. Ткани напряглись и образовали валик слизисто-розового цвета вокруг инструмента. Целитель вздохнул, ощупал пальцами поле деятельности и начал работать.

Блэк едва сдерживал подступающую тошноту, когда доктор ввел в кишку юноши часть длинного пинцета, сделал круговое движение, будто бы цепляя что-то, и потащил пинцет обратно. Сначала показался темный хвост, резко контрастирующий с хромированной поверхностью зеркала. Блэка замутило, он сначала решил, что это какой-нибудь паразит, но вещь была явно не живой. Доктор всё тянул и тянул, и только в конце стало понятно, что это грязная тряпка, пропитанная кровью. Вытащив ее, врач положил ладонь на живот Гарри, поморщился, понимая, что ещё не всё, и ладонью погладил ему самый низ живота, спускаясь к паху и надавливая, чтобы продвинуть всё, что осталось ниже, к выходу и извлечь. Хуже всего было то, что Гарри спал некрепко, а находился словно бы в полусне, и вздрагивал иногда всем телом после особенно активных движений, и распахивал на секунду-другую глаза, смотря прямо перед собой, захлебывался слезами и шептал:

— Пожалуйста, не бейте... Больно!

Он не понимал, почему крёстный творит с ним это, отчего помогает тому, кто, похоже, резал его на части, — и стал бояться его ещё сильней.

Сириус наблюдал за происходящим с дрожью, и каждый раз, как целитель вновь извлекал обрывки и лоскуты, он ощущал, как всё сжимается от боли, и сердце колет от чужой боли так, будто колют его самого. Врач по долгу работы выглядел невозмутимым, до обидного равнодушным с их с Гарри страданиям, заметил даже:

— Раз уж вы тут стоите, могли бы хотя бы подержать его или попробовать успокоить.

Сказано было бесцеремонно, но верно, и Сириус, грубо прикрикнув на себя за слабость, подошёл к крестнику и попытался дозваться его. Осторожно потряс за плечи:

— Он просто вылечит тебя. Слышишь?

Гарри только всхлипнул, но не знал, что сказать.

— Мистер Блэк, держите его. Я продолжу.

И Сириус ухватился за тощие плечи, удерживая его и проклиная себя за то, что становится в глазах Гарри, наверное, очередным насильником.

Навсегда он запомнил, как из его крестника достали три отвратительные тряпки. Он догадался об их предназначении: те твари просто хотели скрыть свое преступление, чтобы Гарри не выдал себя кровавыми потеками между ног. И смотря на действия врача, Сириус чувствовал, как замирает вместе с Гарри от боли, сжимая кулаки и царапая ладони. Он решил, что убьет тех, кто сотворил это, добьется их казни или выследит сам, став псом, — неважно! "Громкие слова, Блэк, — презрительно бросила ему совесть. — Ты не смог позаботиться о нем ни разу за шесть лет, не можешь облегчить его боль даже сейчас...". Это было верно. Не наступило пока время для этой мести. Надо было хотя бы спасти своего мальчика, а потом бросаться в бой, — и он опустил глаза на Гарри и снова взял его ладонь в свою, мягко поглаживая.

Живот мальчика после извлеченного почти сразу опал, и теперь доктор направил луч света прямо в утробу юноши. Он долго и тщательно осматривал пострадавшее место, попутно обрабатывая разрывы, затем вздохнул и тихо заговорил:

— Гарри, мне нужно осмотреть рукой. Я введу пальцы, а ты должен напрячь живот.

Но тот, само собой, был против. Очередная фантазия его мучителя? Нет, нет, только не это! Гарри был на грани истерики, начал вырываться. Всё происходившее в эти дни слилось в непрерывную череду мук, он ощущал, как в непрерывно ощущаемое открытой разорванной раной нутро засовывают руку. Больно было всё время, всегда и везде, и ладонь врача он не чувствовал, понимал лишь, что его держат силой, и напрягался от боли и слабого крика, а не от желания помочь. Сириус, проклиная себя, прижал его к креслу, пока доктор ощупывал парня изнутри. Но ничто не может быть вечным — и муки его крестника прекратились в тот момент, когда сознание покинуло его, и он провалился в милосердный обморок. Когда врач закончил осмотр, анус юноши был вывернут и уже не закрывался.

— Плохо, — резюмировал целитель, — нужно подтянуть связки и мышцы тазового дна. Общий наркоз он не перенесет, а местный — очередной вклад в его душевную травму... Вы же видите, в каком состоянии его психика? Так что....

— Пожалуйста, сделайте что-нибудь, — взмолился Сириус. — Он — всё, что у меня осталось...

— Хорошо, предположим, кишечник я сейчас вправлю. Ему нужен будет покой и самый тщательный уход. Страшнее другое. У парня голодное истощение, — ну, это вы видите и сами, а кроме того, явный туберкулез и ревматизм. И боюсь, я не дам вам ни точных прогнозов, ни обещаний на тему того, выживет он или нет.

— Что?

Сквозь уклончивый смысл этих фраз до Сириуса дошло вдруг, что он опоздал. Просто явился слишком поздно; просто слишком многое упустил. И мальчик дождался, но лишь затем, чтобы попрощаться и умереть здесь, с его рукой в своей руке. Кем он стал для него теперь? Ещё одним лицом в череде тех, что мучили его и не давали умереть, продлевая страдание. Как он вернет доверие и привязанность? Пусть он жив, но слишком истерзан, и всё, что останется нерадивому крёстному теперь, так это наблюдать за его угасанием, день за днём и час за часом, получая самый назидательный урок о том, к чему приводит равнодушие и недоверие. А доктор вздохнул и промолчал. Он мог бы сказать всем знакомые давно затверженные фразы о том, что делает всё зависящее от него, но знал, что они не утешат никого.

— Слишком много испытаний ему выпало. Вы поняли, что его, похоже, насиловали несколько человек разом. Он доставлен из Азкабана, верно? Тогда неудивительно, учитывая, что там содержится весь цвет магической преступности. Бывшие Пожиратели Смерти и прочий сброд. Скорее всего, перед вашим прибытием тюремное начальство решило скрыть то, в какой грязи и вони живут заключенные, вот и загнали всех разом в общий душ. Ваш крестник оказался самым слабым.

— О великий Мерлин, могу представить, что это за унижение и сколько боли...

— Как ни странно, я не думаю, что мальчик осознал сам факт изнасилования. Его сознание слишком замутнено — дементоры и без того разрушили его восприятие реальности, погрузив в бесконечный страх. Хотя он, безусловно, чувствовал всю боль... Но оказался слишком невинен, чтобы понять, в каком смысле им воспользовались. Может, считал, что его избивают.

Сириус после этих слов отвернулся, смахивая с лица слёзы, но потом понял, что их не скрыть, и повернулся обратно.

— Да, я тоже заметил. Он у меня словно бы всё тот же маленький мальчик.

— И ничего хорошего в этом нет, увы. Развитие остановилось, и кто теперь поручится, что оно не повернется вспять? Разрушаются его лёгкие, разрушаются суставы, а самое страшное — разрушается его разум. Он защищается от окруживших мальчика ужасов и может закрыться от этого мира навсегда. Вы уверены, что готовы взять на себя эту ношу? Или оставите его здесь?

— Что? Нет, нет, нет. Речь не идёт о том, чтобы я вновь его предал и оставил хоть на минуту после того, что он перенёс. Я буду с ним до конца.

— Хорошо, — врач вздохнул, будто не верил в выздоровление и мало на что надеялся. — Помните, что вы должны быть осторожны. Не напоминайте об изнасиловании, не давайте ему вспомнить о произошедшем. Может быть, он тогда забудет о том, что с ним сотворили. Будьте с ним добры.

— Об этом меня не надо просить, доктор.

— И ещё... Не надейтесь на слишком многое. Чудесных исцелений не бывает. Он вряд ли станет прежним и вернется к нормальной жизни.

========== Часть 4 ==========

— Раз уж мальчик всё равно в обмороке, стоит воспользоваться им для операции. Останетесь, мистер Блэк, или отдохнете? Мне кажется, предыдущего осмотра хватило с лихвой.

Это было правдой. Сириуса трясло от увиденного. Он представил себе, что Гарри должен был перенести, и одно лишь это осознание придавило его страшной тяжестью. Впрочем, Гарри этого не видел. В страшном забытьи, в котором он оказался, он видел только дементоров, которые собирались высосать его душу. Он застонал и этот стон все сказал Сириусу Блэку.

— Я останусь здесь, — он был бледен, губы его дрожали, но бросить Гарри он уже не мог.

— Хорошо, но давайте я сразу расскажу, как буду действовать. Предупреждаю, зрелище мерзкое. Я подошью все мышцы, и, учитывая его состояние, делать это буду под местной анестезией, так что его привяжут на случай, если он очнётся, и если, вы, мистер Блэк, считаете, что справитесь с этим жутким зрелищем, то спешу огорчить. Вас никто и близко не подпустит к пациенту во время операции. Вы будете сидеть в дальнем углу за магическим барьером и ждать.

Сириус Блэк не знал, что сказать, а врач продолжил:

— Я не даю дурных советов. Давайте поступим так: вы возьмёте сейчас губку и гель, поможете мне отмыть пациента, и пока будет идти операция, постараетесь обеспечить Гарри необходимым комфортом. Да, в палате есть всё, но казённое, обезличенное бельё, пусть и очень дорогое — это не лучший вариант. Ну как? Устраивает?

— Да, — сипло ответил Блэк после нескольких минут тягостного молчания. — Да, я понимаю. А можно спросить?

— Конечно.

— Я заметил, что кровь свежая, да и не прожил бы он долго с... с... — он не мог вслух высказать всю эту мерзость. — Сколько он так мучается?

— Более трёх часов, но менее полутора суток. Я хотел бы вас обнадёжить, но, увы, не могу. Если бы его лёгкие были здоровы... По-хорошему, я не имею права брать его на операционный стол.

— Доктор, Блэки умеют быть благодарными. Сколько?

Только целитель покачал головой и тихо ответил:

— Я не верю в чудеса, но сделаю всё в лучшем виде. Пусть хотя бы уйдёт спокойно.

Касания губки были такими нежными, мягкими, вода такой тёплой, а Гарри вздрагивал, трясся и пытался отстраниться, будто бы его кислотой умывали. Сириус что-то говорил ему, но юношу, с которого он пытался смыть всю грязь предыдущего дня, трясло от ужаса — кошмары не отпускали. Наконец, Сириус справился. Вымыл худое тело, с ужасом рассматривая свежие раны и застарелые шрамы, и всё никак не мог покинуть палату, пока доктор просто не позвал закончившего с делами Альбуса Дамблдора, и тот не вывел Сириуса.

От цепкого взгляда директора не укрылись так много говорящие следы на теле его ученика, но он не показал никакой реакции, только глаза как-то нехорошо сверкнули:

— Сириус, идём, надо подготовить комнату.

Директор, как выяснилось, уже подумал обо всём. Кровать была застелена не кипельно-белым бельём, а другим, не совсем обычным комплектом: красивого кремового цвета простыня, тёмно-зелёные наволочки и одеяло в тон им. На прикроватной тумбочке лежало несколько книг. Рядом с кроватью стояла кушетка, на которой было решено ночевать по очереди.

— Может, перебраться в мой дом? — тихо спросил Сириус, разглядывая комнату.

— Не стоит. Во-первых, трансгрессия не для него сейчас. Во-вторых, там вас могут побеспокоить: в прессе поднялась шумиха. У Гарри снова возникли толпы фанатов, пишут письма с требованием отомстить Тому, друзья Гарри по школе и квиддичной команде пытаются разыскать его. Переберёмся, когда Гарри можно будет трансгрессировать или пользоваться портключом.

Томительных три часа Сириус Блэк не находил себе места. Он перебирал пижаму, которую директор подготовил для Гарри, и всё никак не мог успокоиться. Полный боли и отчаянных слёз зелёный взгляд преследовал его, а отсутствие любых упрёков стало, как ни удивительно, самым большим упрёком для его совести. Наконец дверь открылась и санитары ввезли каталку. Гарри уже начал приходить в себя. Тонкими руками он цеплялся за края каталки, ошарашенно озирался, силясь понять, где он находится. Взгляд его упал на директора Хогвартса, затем на крёстного. И родные когда-то лица напомнили ему о прошлом, том самом, где он был счастлив, эти люди любили его, и которое он тщился выкинуть из памяти. Для чего они мерещатся ему? Напомнить, как низко он опустился? Он часто-часто задышал носом, но сдержать слёз не мог, поэтому просто зажмурился.

Прежде Сириуса отреагировал директор, вот его Гарри не испугался, хотя и прижиматься к нему не стал. Просто рыдал и трясся. Зачем его забрали из камеры? Пытать? Бить? Скорее всего, это именно так. Ведь позволил же крёстный его мучить.

И сейчас подозрения мальчика вновь оправдывались. Директор приподнял его за плечи, а Блэк начал натягивать на него пижамную куртку (со штанами решили пока обождать, ограничившись только тёмными боксёрами). На вечно мёрзнущие костлявые ноги натянули носки.

— Ну, Гарри, — предложил Сириус, — давай-ка переберёмся в кровать.

Поскольку никакой реакции не последовало, Сириус сам переложил Гарри на кровать и укутал одеялом. Тоненькое тело утонуло в мягких складках ткани, будто скрылось наполовину, и теперь вообще казалось незаметным на фоне подушек.

Снова появился целитель. Присел рядом с пациентом и протянул ему большой флакон с ярко-оранжевой жидкостью.

— Мальчик, вот это надо выпить. Тебе станет легче дышать, — Гарри недоверчиво покосился на флакон, бросил быстрый взгляд на директора, на Блэка, на краткий миг расправил плечи и тихо, но отчётливо прошептал новую фразу, заставившую всех содрогнуться:

— Хорошо, только не бейте.

То ли он не осознавал, где он сейчас, то ли больше никому не верил. Мальчик-Который-Выжил забрал флакон в трясущиеся руки и, с опаской косясь на Блэка, захлёбываясь, начал глотать горькое зелье. Он не хотел лечиться, он просто хотел, чтобы его не трогали. Больше не били.

— Мы не причиним боли, Гарри, — увещевал его Сириус.

Что касается директора, то тот молчал: он видел, что Гарри согласился от безысходности, поскольку не сомневался, что откажи он — и зелье заставят проглотить силой. А Сириус тихо застонал. Груз неизбывной вины давил на него. Не думал он, что доживёт до того дня, когда Гарри будет смотреть на него затравленным зверьком. Он не выдержал, просто погладил его по руке. Нежно, мягко, давая понять, что не тронет. Гарри задрожал и отпрянул, директор только покачал головой.

— Увы, мне нужно идти. Гарри! Не знаю, способен ли ты услышать и понять меня сейчас — будь сильным, мальчик мой, держись. Сириус! Ты остаешься при нем, но не изнуряй себя слишком сильно и не вини в случившемся. Позволяй себе подремать хоть иногда. — С этими словами Альбус Дамблдор поднялся, собираясь покинуть их. Вскоре они остались в палате втроём, включая целителя из местного персонала.

— Я так понимаю, сейчас вы будете ухаживать за ним? — поинтересовался целитель.

— Да, — подтвердил Сириус.

— Хорошо, тогда запоминайте. Через два часа его можно кормить. Совсем помалу. Зелья вам будут доставлять. На ноги ему подниматься нельзя неделю. От ванны придётся воздержаться, только душ. И...

Услышав про душ, Гарри подтянул острые коленки к подбородку, обхватил их руками и заплакал. Плечи его вздрагивали, горло судорожно сжималось и он ничего не мог с этим поделать.

— Пожалуйста, не надо снова в душ... Не надо!

Его едва смогли успокоить. Кое-как напоив бульоном, его ненадолго вынесли на балкон «погулять» и вдохнуть свежего воздуха, благо был уже вечер, солнце садилось за облака, и за зрение можно было не бояться. Сириус стоял рядом, поглаживая руку крестника, который оставался безучастен, только замер, словно ожидал от него подвоха ежеминутно, — и это вновь делало Сириусу больно. Через несколько минут Гарри вернули в кровать. Нужно было дать ему выспаться в нормальных условиях, но как только в палате погас свет, Гарри отбросил одеяло, сел, обхватив коленки руками и начал с ужасом вглядываться в двери. Сириус не сразу понял, чего крестник так боялся, и лишь по обрывкам фраз "страшно, так страшно" и "Сейчас он снова придет" с трудом догадался, что мальчик ждал появления дементора. Сириус сначала пытался понять, в чём дело, успокоить Гарри, уговорить его лечь спать, но всё оставалось без толку.

Гарри трясся как осиновый лист на ветру, но не слушал, что от него хотят. По лбу катилась холодная испарина, зубы его мелко стучали, и он сжался, обхватив себя руками: тонкие пальцы даже побелели от напряжения. Так страшно, так одиноко, так холодно. Разум изменял мальчику, и он видел не больничную палату, а знакомые стены камеры Азкабана. Почему его бросили здесь вновь? Сейчас появится дементор и станет ещё хуже. Боль отняла все физические силы, а дементор (само ожидание его) парализовало разум. Ужас не давал сосредоточиться ни на чем.

Вдруг что-то горячее коснулось его руки. Гарри посмотрел и увидел крёстного. Родное лицо, контур высокой широкоплечей фигуры, склонившейся над ним; и тот шептал что-то тихо и даже ласково, — и по этому доброму тону Гарри снова догадался, что всё это неправда, что всё это — лишь видение, обман, фантазия его больного разума. Не могло же быть так хорошо на самом деле? Разве крёстный не отрёкся от него? Значит, очередной призрак. Но страх так сковывал, что и призраку Гарри был рад. Он хотел что-то сказать Сириусу, но видение вдруг заговорило погромче:

— Ты боишься их? Весь дрожишь, — и теплая сильная рука легла на его плечо приятной осязаемой тяжестью, согревая Гарри. Крестный заметил: — тебе холодно. Ложись, я смогу тебя защитить.

Гарри покачал головой, но крёстный каким-то невероятным чутьём понял, что нужно сделать. Он обнял крестника, прижал к себе совсем как маленького, позволяя плакать у себя на груди, а потом лёг сам. Гарри оказался прямо на нём, и сверху Блэк подтащил одеяло, укрывая его плечи. Тело казалось невесомым и продрогшим насквозь, несмотря на все одеяла и подушки: мальчик просто-напросто не мог в них согреться. Но живое тепло, исходившее от крёстного, начало постепенно проникать и в него, а через несколько минут измотанный Гарри уже спал, вздрагивая и плача во сне.

Сириус же, лежавший рядом и успокаивавший его во время приступов, напротив, не смог уснуть до утра, и всё клял себя последними словами. Несмотря на нехороший прогноз целителя, он надеялся, что Гарри сможет оправиться от потрясения. Мальчик-Который-Выжил тем временем заснул и уполз под бок крёстного. Не от доверия, а просто потому, что там было тепло и хорошо. Он пристроил свои вечно болящие колени между бёдер Блэка, а тот, в свою очередь, взял его исхудавшие кисти в свои огромные ладони, согревая своим теплом Гарри. Под утро кошмары на время отпустили, и на пару с Гарри Блэк всё же смог заснуть. Впрочем, проспал он недолго. Часа через три у крестника начались сильнейшие, болезненные до крайности спазмы кишечника. Он подтягивал ноги к животу, охал и стонал, а Сириус не мог ничего с этим поделать. Доктор предупредил о такой реакции, объяснил, как делать массаж, чтобы снять спазм, но Гарри не давал к себе даже прикоснуться. Он метался по кровати, сминая бельё, разбрасывая подушки, и всё никак не мог остановиться и успокоиться.

Первыми вернулись в его сознание звуки этого мира: появились голоса, которые интересовались его мнением, но при этом их обладатели делали нестерпимо больно. Хотя что он мог ожидать? Его отдали на вечные муки и этого уже не изменить. Потом появилось осязание и обоняние. Он был готов списать всё своё состояние на галлюцинации, но ведь дементоры возвращали его в самые кошмарные моменты жизни, коих накопилось достаточно, но никогда не было видений, в которых он оказывался в тёплом месте, где с ним говорили, а крёстный не кричал ему, что лучше бы он умер. Единственный вывод, к которому пришёл Гарри, оказался в корне неверным. Он помнил, какой лёд стоял в глазах крёстного в день суда и понимал, что Блэк, считавший Гарри предателем, не пожалеет его. Осознав, что находится в кровати, по-видимому, даже в квартире (эта мысль шокировала), он вдруг вспомнил слова Дамблдора на суде. Ну конечно же! Это он заставил Блэка выкрасть его из Азкабана! Крёстный, наверное, действует только из брезгливой жалости. Объяснить логически, почему его, как он считал, беглеца, привезли в квартиру, зачем Блэк обнимает его, — он не мог. А новый приступ боли в низу живота вытряхнул из головы все рассуждения.

Но последовавшие события убеждали его исподволь в правдивости первых выводов. Вот крёстный с побелевшим лицом обнажает его живот, очевидно, чтобы стукнуть как следует, как это делал Дадли, если он орал и сопротивлялся.

— Н-не надо, ну, пожалуйста... М-мистер Блэк... — по бледным скулам, покрытым «ржавым» лихорадочным румянцем, снова лились слёзы. Что-то странное промелькнуло в глазах Сириуса Блэка, затаённая боль, тень прошлого.

Как же Сириусу было больно. В холодной, вонючей камере Азкабана, в бреду, Гарри назвал его Бродягой. Ни слова упрёка, ничего не проронил он тогда, а сейчас смотрел как на палача, и в глазах плескался только страх. Понимая, что выхода нет, Блэк силой заставил Гарри замереть, прижал бережно, но твёрдо, не позволяя вырываться, заставил распластаться на кровать, оголил ему живот, положил ладонь чуть выше пупка и начал круговыми движениями массировать впалую брюшную стенку. Юноша всхлипнул, дёрнулся пару раз, но в конце концов счёл за благо не противиться. Что толку? Крестный был сильнее его и крепче: не вырваться. И, как ни странно, хоть он и боялся, что его вновь будут мучить, и первые прикосновения испугали его, но постепенно, когда он привык к ним, эта боль ослабла, а затем и вовсе откатилась куда-то на задворки сознания, и вскоре Гарри просто поскуливал как побитый щенок, но всё ещё пытался отползти от Сириуса. Это задевало Блэка более всего.

Дверь открылась, и на пороге появился директор, левитирующий столик с завтраком. Из всех продуктов там и было-то: овощной бульон и жидкая каша, — но целитель сказал, что этого достаточно. От себя директор добавил лакричный леденец. Не вредно, а Гарри всё же ребёнок.

— Как он? — столик плавно опустился на кровать.

Вопрос показался обоим неуместен, равно как и ответ на него. Что могло случиться за одну ночь? Если мальчик не покинул их, уже можно было считать её удачной.

— Гарри, тебе надо поесть.

Но тот даже не пошевелился, он затравленно озирался кругом, но ничего не брал с подноса.

— Сами видите, директор. Придется кормить его силой, но я не хочу. Не хочу снова причинять боль моему мальчику.

— Гарри, — Альбус Дамблдор присел рядом на кровать, как давно-давно, в другой жизни, в больничном крыле. Ласково погладил его по плечу и начал рассказывать. — Мы знаем, что Седрика убил Петтигрю. Они использовали хроноворот, — мы узнали это после того, как открылась правда. Один из невыразимцев оказался сообщником Тома Реддла. С тебя сняты все обвинения, ты свободен.

Как же Гарри хотел услышать эти слова. Когда-то давно он надеялся, что все узнают правду. Ну, вот и узнали, только теперь Гарри не хотел ничего. Свобода? А куда он пойдёт в таком состоянии? К Дурслям, что ли? В итоге Гарри опустил голову, рассматривая изуродованные ревматизмом руки:

— Спасибо... Сэр, можно я посплю?

Силы стремительно покидали его. Новости не дали надежды, разворошили старые, незаживающие раны. Радости не было, надежды не было, и горячие мольбы о прощении, исходившие от крёстного, не тронули остывающую душу.

— Скорее бы конец, — прошептал Гарри, пытаясь сползти на пол. Он не хотел поганить кровать следами приступа кашля, который он уже начинал чувствовать. Сириус метался рядом, не зная, чем помочь. Он ухватил своего мальчика под мышки, помог ему сесть на постель, положив подушку под тощую спину; сопротивление оказалось таким слабым, что можно было не принимать его во внимание, — но от Сириуса оно не укрылось. Мальчик всего боялся, и сильнее всего — его самого, собственного крёстного. Ведь он любил его когда-то, верил, несмотря на все его выходки, — и что теперь? Всё разрушено. Крепость можно строить заново... Вот только у его мальчика нет больше на это сил. Но сейчас он был нужен ему, и готов был приложить любые старания. Даже если Гарри будет до конца дней отстранять его руку, даже если никогда не простит за предательство, даже если возненавидит его за то, что с ним сотворили там, в тюрьме, и здесь, в госпитале, и чему Сириус был косвенным свидетелем, — он останется с ним и выполнит долг до конца. Останется... Но что толку в его присутствии, если прямо сейчас его маленького крестника выворачивало от кашля, а он не мог помочь ничем. Он кинулся было в коридор, к дежурной сиделке, упрашивая дать обезболивающее, снотворное, расслабляющее — хоть что-нибудь, лишь бы дать Гарри возможность дышать спокойно! — но ему ответили отказом.

— Пациенту и так делали укол три часа назад. Постоянное воздействие наркотиков может вызвать привыкание... Ведь вы не хотели бы этого, верно?

— Но он же страдает! Он вдохнуть не может толком из-за этого бесконечного кашля, его выворачивает! Сделайте хоть что-нибудь!

Но стена равнодушия (точнее, компетентности и профессионального долга) казалась непробиваемой.

— Ему уже дали зелье, которое облегчает отхождение мокроты. Ваше дело — помогать ему освободиться от неё и ухаживать, мистер Блэк. Быть рядом. Вы же этого хотели?

— Но он же не может вдохнуть как следует! Дайте ему ещё вашего зелья, и чёрт с ним, с привыканием!

— Организм должен бороться. Второй укол погрузит его в кому, — безапелляционным тоном оборвал его выкрики дежурный целитель. — Вы этого добиваетесь?

— Нет.

Блэк опустил голову, ощущая бессилие и страх за Гарри.

— Так идите к нему и следите, как бы он не захлебнулся рвотой.

Указание оказалось лишним: дверь в палату уже захлопнулась, когда он закончил фразу.

Сириус метался вокруг, огромный, похожий на пойманного в ловушку льва, и охотно отдал бы что угодно, лишь бы облегчить участь мальчика — но тому уже ничего не было от него нужно. За те короткие минуты, что он выбегал, Гарри опять сполз с подушки и перегнулся через край постели, свисая с него вниз лицом. Кашель был так силен, что смешивался с рвотными позывами. На светлом полу виднелись желтоватые потеки с бурыми вкраплениями крови. Сириус подтащил легонькое тело назад, но теперь лег рядом, лишь бы не дать ему слезть, как тот порывался. Он приобнял его за плечи, устраивая на подушке, и проклинал себя, слушая, как тот кашляет. Он утирал Гарри рот от капель мокроты, давал сплевывать слизь в салфетку, утешал тихонько, упрашивая простить за то, что бессилен помочь в страдании. Долгий затяжной кашель отнял у слабого тела последние силы, и Гарри под конец уже просто хрипел, глотая ртом воздух, и Сириуса самого трясло от страха: что делать, если целитель отказывает помочь, а родное существо у тебя под боком задыхается?

Когда спазмы кашля прекратились, Гарри без сил закрыл глаза, и тело его расслабленно упало в подушки. Он больше не пытался оттолкнуть Сириуса, и тот обнял его. Они подремали рядом, и один согревал другого — надо думать, не слишком долго, но Сириус, открыв глаза и услышав, что кашель прекратился, был рад уже этому. Гарри медленно пришел в себя вслед за ним и медленно приоткрыл мутные, больные глаза, а потом всмотрелся в того, кто лежал рядом. В этот раз взгляд был осознанным, а не затуманенным лихорадкой, и Сириус смотрел на своего мальчика в ответ, боясь спугнуть, — улыбался немного и продолжал поглаживать по плечу. "Кем он видит меня сейчас? Демоном из кошмара? Дементором? Что, если он решил, будто я насмехаюсь над ним и над тем, что стало с ним теперь? Лишь бы не намекнуть ни на что по неосторожности", — и Сириус кивнул Гарри:

— С пробуждением. Ты в безопасности.

Мальчик промолчал. Он дернулся, но в этот раз не от испуга, а от того, что хотел приподняться, — но сил не оказалось, и ему осталось лечь обратно. Он приоткрыл рот, готовясь сказать что-то или спросить, но голос был так тих, что слова угадывались лишь по движению тонких губ.

— Крёстный? Это ты?

— Да, мой хороший, да, это я. Я больше тебя не брошу; ты не бойся...

По лицу протекла слеза, оставляя блестящую дорожку.

========== Часть 5 ==========

В самом начале лечения, прокричав в бешенстве целителю, что никакие силы не заставят его расстаться с крестником, Сириус боялся втайне, что не сможет дать мальчику нужной заботы. Что он мог, что он знал, сам проведший долгие двенадцать лет в Азкабане? Он мог понять пережитый страх и боль в стенах одинокой печальной крепости, но разве Гарри нуждался сейчас в словах «как я понимаю тебя»? Нет, ему требовались вещи куда более прозаические: лекарственные зелья по расписанию, еда небольшими порциями, тот, кто не будет брезглив для того, чтобы подсунуть ему судно и уговорить облегчиться в него. Сириус не был ни искусным магом, ни мастером ухаживать за больными, зато главное у него было — горячее желание.

Сперва он не был даже уверен, что Гарри в принципе узнает его, отличит от остальных и не примет за призрак прошлого, пришедший лишь помучить, и когда увидел, что тот узнал его, а главное — осознал, что крёстный рядом (и всегда теперь будет рядом!), это стало для него самым ценным даром в ответ на потраченную заботу.

Раз за разом и день за днём Сириус убеждался, как же он был нужен Гарри когда-то давно. Во сне или во время обмороков, когда к нему приходили пугающие видения, мальчик звал его, полузадушенным голосом выкрикивая «Бродяга! Крёстный!» — но стоило ему прийти в себя, как вся эта вера, берущая начало в давней детской памяти, исчезала как дым. Точно он до сих пор ждал подвоха от Сириуса, боялся, что тот оттолкнет его снова, скажет «Ты, это ты убил его!» — и потому доверялся ему не без дрожи. Скорее просто подчинялся, как тому, кто более силен и сможет заставить делать то, чего ты не хочешь. Завоевать доверие вновь оказалось самым тяжелым. В сотни раз сложнее, чем ухаживать и лечить. Но всё же Гарри привыкал к нему — пусть и так, как привыкают к чему-то постоянно находящемуся рядом, неважно, нравилось оно вначале или пугало. Привыкал к теплу, что исходило от тела Сириуса, к тому, что под его боком можно было устроиться поудобнее, согреться и ненадолго забыть о ноющей боли в коленях. Позволял переодевать себя и менять повязки, почти не вырывался, и когда на плечи ложились крепкие руки Сириуса, замирал, как крольчонок, попавший в капкан, пусть и трясся до сих пор от любых чужих прикосновений, памятуя, какую боль они причиняли. Сириус не желал тревожить его лишний раз, но ещё сильнее хотел избавить его от этой затравленности.

— Эй... Ты спишь?

Рука Сириуса легла на его лоб, привычно отодвигая прядь волос, липких от пота.

— М-м... Нет, — слабо отозвался Гарри. Он приоткрыл глаза, привычно увидел высокую тень рядом и вновь погрузился в апатичное состояние, похожее на сон с открытыми глазами.

— Не возражаешь, если я поухаживаю за тобой? Врач сказал, что в душ тебе пока нельзя, так что я оботру тебя влажной губкой. Не бойся, вода будет тёплая.

Влажной губкой? Вода? Воспоминание о льющейся воде — и всё худенькое тело встрепенулось, как от разряда тока.

«Я кретин!» — мелькнуло у Сириуса. Надо было просто набрать в таз горячей воды и приняться за процедуру, и крестник бы не заметил ничего, а теперь всё испорчено. Просто потому, что он не хотел лгать ему.

— Славный мой... Хороший... не бойся. Я не сделаю ничего плохого, не сделаю больно, только смою грязь.

— Я понимаю.

Гарри уткнулся в подушку и лег ничком, обнимая себя, точно хотел защититься от страшной предстоящей ему экзекуции. Не мучить его, прекратить? Но липкий пот, которым он покрывался во время сна, и испарина, и сукровица под бинтами, и плохо отмытая с прошлого раза грязь... Разве он позволит своему мальчику лежать так, словно тот до сих пор никому не нужен, нелюбимое и заброшенное дитя? Сириус поутешал его немного, прижал к себе, поцеловал в щеку, как смог дотянуться, и всё же начал. Теплая влага стекала с сухой тонкой кожи, оставляя мыльные разводы. Кровавую перевязку и промежность Сириус обходил, не дотрагивался. Туда ему даже смотреть было больно, ещё больнее — вспоминать о сделанной операции. Он бережно проходился губкой по светлой выцветшей полностью до белизны в вечной темноте Азкабана коже, по выступам рёбер и ключиц, смывая усталость и испарину от страшных снов, и движения его были сильными и уверенными. Постепенно Гарри подчинился им и не вырывался больше из-под сильной руки. Даже успокоился и затих, не скулил больше своё «Не надо»: поглаживания напомнили ему массаж, которым Сириус облегчал ему боль в животе. И если вначале Гарри дрожал, с ужасом предчувствуя самое плохое, то к концу плавные растирающие движения тёплой, гладкой и влажной губки его успокоили, и крёстный домывал его уже спящим, стараясь не спугнуть тревожный сон. В последнюю очередь он тщательно оттер въевшуюся грязь с его лица. Оставались волосы, но их было ни вымыть, ни расчесать: так сильно спутаны. Подстричь бы, но что скажет сам Крестник? Вряд ли он хотел ходить с длинными, точно ведьма.

— Гарри... Гарри, проснись, пожалуйста. Ну, не спи. Можно обстричь твой хвост? Волосы спутались, и их не расчесать.

Крестник вздохнул тихонько. Может, не хотел просыпаться, может, ему было безразлично, — и тогда Сириус, вооружившись ножницами, обрезал колтун и все длинные пряди. Прическа была не слишком ровной и напоминала ту, что носили мальчики-пажи, и волосы остались длинноваты, почти до плеч — но теперь их хотя бы расчесать можно было без боязни. И Сириус подровнял их, как мог, и порадовался, что в камере зеркал не было, кроме как санузла, но туда Гарри было без него не пробраться.

Внимание Сириуса полностью концентрировалось на Гарри, когда тот не спал: он то уговаривал его съесть немного, кормил сам с ложки, то пытался поговорить по душам, но мальчик не отвечал, да и страшно было лишний раз его растревожить. Но когда он дремал, и у Сириуса выдавалась свободная минута, все мысли его сводились к одному — к ненависти. То, что сделали с телом и душой Гарри, заставляло его белеть от гнева всякий раз, как он бросал взгляд на раны и синяки несчастного мальчика. Кто были те ублюдки, трахавшие его в Азкабане? Можно было догадаться, что не обошлось без бывших соратников Волдеморта, но кто именно из них был тому виной, нельзя было узнать иначе как от самого Гарри, но Сириус не хотел заставлять его вспоминать о пережитом. Тюремная администрация отделалась одним лишь письмом с невнятным обещанием разобраться и принять меры, — но разве можно было удовлетвориться этим? Направиться бы туда и вытрясти из коменданта всю душу, но для этого надо покинуть сейчас свой пост у постели мальчика, на что он не пошёл бы. Приходилось сидеть спокойно, ждать ответа и лишь вздрагивать каждый раз, смотря на промежность крестника, превратившуюся в сплошной кровоподтек.

Но смирение и покорность не входили в число качеств, хоть сколько-то присущих Сириусу Блэку. Он думал о способе узнать истину — и однажды он его нашел. Определенную роль в этом сыграл, конечно, и Альбус Дамблдор, появившийся очередным вечером разузнать о здоровье Гарри.

— Доброго вечера, Сириус. Что нового с нашим мальчиком?

— Всё то же. Еле уговариваю выпить чая или попробовать суп. Лекарства тоже не забываю... Сложно, господин директор.

— Ты устал?

— Устал! — разозленным голосом ответил ему Сириус. — Устал от того, что нельзя найти правды никогда! Всё спрятали, забыли, будто и не было ничего...

— О чем ты?

— Сами знаете, о чем! Все пишут, что разберутся в случившемся, что вернут доброе имя... Но кто побеспокоится о моем мальчике, Альбус? Вы ведь тоже знаете, что с ним произошло и отчего понадобилось вправлять ему кишки и зашивать сплошную кровавую рану! Знаете!

Дамблдор не отвечал. Смотрел на него, чуть приподняв брови, будто ждал. Чудовищно раздражающее выражение лица.

— Так помогите мне! Помогите узнать виновных!

— Но что сам Гарри?

— Какая разница, что «сам Гарри»? — передразнил его Сириус. — Преступление, эта мерзость, что чуть не разорвала его, все эти мерзавцы должны подвергнуться наказанию и в том случае, если бы он вообще считал, что ничего не случилось. Проблема только в том, как вытащить эти воспоминания, не заставляя его переживать по новой!

— Что помнит сам Гарри, Сириус? Может, его ударили по голове, как только он попал им в лапы. А может, он не запомнил никого.

— Но мы должны проверить.

Здесь спорить было нечего.

— Только вот как, как?

— Кажется, у меня есть идея, мальчик мой. Думосброс. Его надо только настроить... Ну и оппонента, наверное, такого, чтобы он владел искусством вытягивать воспоминания хоть из спящего.

Сириус вздохнул.

— Где же его найти?

— У меня есть вариант, Сириус, хоть ты ему и не будешь рад.

— Не робкого десятка, переживу как-нибудь, — мрачно буркнул Блэк.

— Да? Это Снейп. Профессор Снейп. Легилименцией и окклюменцией он владеет идеально.

— Хоть чёрт с рогами! Если это поможет Гарри, то я согласен.

— Надеюсь, вы не покусаете друг друга ещё на той стадии, когда он войдет в палату? Знаю, между вами была вражда...

— Ничего, потерплю. Если он не станет нарочно демонстрировать свой чудесный характер, естественно.

Профессор Снейп прибыл через неделю, а чтобы не вызывать подозрений, захватил партию экспериментальных зелий для больницы. Сириус, который несмотря ни на что ни на йоту не доверял школьному недругу, был немного обескуражен. Исчез угловатый, нескладный подросток, вечно сутулившийся над книгами, но и на «сальноволосого ублюдка», коим Снейп предстал в визжащей хижине, он больше не был похож. Неизменным, пожалуй, осталось стремление к тёмным цветам в одежде. Гладко выбритый, как всегда надменный, с губами, искривлёнными в вечно презрительной усмешке. Волосы чёрной глянцевой волной обрамляли лицо. Было видно, что этот человек привык командовать. Он с сомнением покосился на постель, где полулежал, навалившись на подушки, Гарри, но не произнёс ничего и замер, оглядывая бывшего ученика. И только через полминуты, не меньше, перевел взгляд на Сириуса и приподнял бровь, как бы спрашивая, что здесь происходит и зачем его оторвали от сотни прочих дел. Сириус не выдержал:

— Если ты причинишь Гарри вред, то я...

— Блэк, ты дурак? Или так лихо притворяешься? Я сейчас развернусь и уйду, и сам разбирайся со своим золотым мальчиком.

— Не смей! — зашипел Сириус. — Не смей...

Он готов был удержать его на месте силой, схватил рукой, которую Северус раздраженно отбросил. Дамблдор, решительно встав между ними, пресёк начинавшуюся перепалку. Он посмотрел на Снейпа и тихо, но строго, так, что лучше не спорить, попросил:

— Северус, вы обещали...

— Хорошо, — зельевар поморщился. — Может, сразу к делу? Долго мне ещё выносить присутствие Блэка?

— Придётся потерпеть немного. Гарри пока что доверяет только ему.

Сириус отвёл глаза в сторону: сказанное директором не было правдой. Он до сих пор не был уверен в том, что Гарри в принципе отражает реальность. Может, он кажется ему видением давних дней — кто знает?

Троица вошла в палату и устроилась на стульях рядом с постелью. Гарри вздрогнул — такое количество посетителей встревожило его, и он приподнялся, вжавшись в спинку кровати, как мог. Зелёные глаза наполнились слезами, но он боялся сморгнуть. Несмотря на все заверения крёстного, он не слишком доверял ему. До сих пор его терзали сомнения: что, если все происходящее — одна лишь ловушка, какой-то страшный эксперимент над ним, подопытным кроликом по имени Гарри? Что касается Сириуса, то он просто привык к его присутствию, но не более. И сейчас он с ужасом смотрел на визитёров. Зрение восстанавливалось слабо и в самом начале Северуса Снейпа в его извечной чёрной мантии Гарри принял за дементора. Значит, все ласковые слова были ложью. Только не это, только не снова, пожалуйста! Его снова обманули; страхи вернулись, и сейчас эта черная тень приблизится и выпьет его душу без остатка, оставив одну зияющую пустоту. Он сжался в клубочек, спрятал лицо в коленях и заплакал.

Зельевар же, несмотря на кажущуюся невозмутимость, сидел как громом поражённый. Он ожидал увидеть озлобленную копию Джеймса Поттера, ровно такого же негодяя, которого представлял собой его отец (ну хорошо, пережившего во время заключения пытки и издевательства со стороны других заключенных, но не поделом ли?), а вместо того увидел плачущего ребёнка. Он всматривался в худое лицо с тёмными провалами глаз, в горькую складку у губ, в синяки на предплечьях и страшно худые руки и острые колени, видневшиеся из-под одеяла, и размышлял, как же страшно было заключение, если за шесть лет Азкабан превратил его в это существо, больше похожее на домового эльфа, чем на юношу, которого он ожидал увидеть. Он с трудом нашел в себе силы начать говорить с ним: прежний саркастичный тон оставил его, но жалость проявлять не хотелось, — она лишний раз могла испугать мальчика и не была бы приятна никому здесь. Он облизнул губы и начал:

— Мистер Поттер... Мистер... Гарри, — директор и Сириус Блэк с недоверием посмотрели на зельевара. — Гарри, поговори со мной.

Услышав этот голос Гарри вздрогнул и... потянулся к профессору.

— Не может быть, — выдохнул Сириус Блэк. — Он тебя вспомнил?

Кажется, он почувствовал ревность в этот момент.

А Гарри и впрямь узнал знакомый тон. Это был не дементор. Голос, который звал его, юноша узнал сразу, и память подкинула жестокие оскорбления на уроках, унизительные отработки и ещё одно воспоминание, похороненное в глубине сознания. Глухая полночь, страшный чёрный лес и нелюбимый профессор, закрывающий троих учеников от оборотня. У Северуса Снейпа тогда не было палочки, он обронил её в хижине, да так и не нашёл. Да и толку-то было в этой деревяшке? От оборотня она не спасла бы, и встать между оборотнем и его потенциальной едой в ту ночь было равнозначно смерти, — но этот человек встал и, раскинув руки, защищал учеников. Именно это и вспомнил Гарри, когда узнал профессора. Вспомнил и по-детски иррационально потянулся к нему за защитой. Снейп, опешивший сначала от такой реакции (он ожидал истерики или того, что ладонь в лучшем случае оттолкнут — Гарри ведь не слишком любил его), и теперь решил действовать сразу. Чем быстрее покончишь с неприятными процедурами, тем лучше. Он вплотную придвинулся к кровати:

— Я сяду рядом, Гарри?

— Д-да, п-п-п...

— Можешь называть меня "Северус", если так тебе будет легче произносить, — Гарри только нервно кивнул.

— Я хочу помочь тебе, но для этого нужно, чтобы ты сам мне помог. Мне нужно кое-какое твое воспоминание. Это поможет нам восстановить справедливость. Понимаешь? Доверься мне и не сопротивляйся моему визиту в твой разум.

— Я не справлюсь, — и Гарри обхватил тонкими руками свои костлявые плечи.

— Просто смотри мне в глаза. Хорошо?

— Да.

— Легилименс! — ментальная атака была стремительной, она ворвалась во все самые затаённые уголки души Гарри. И довольно долго ничего не было видно там, кроме страха и боли, но вот впереди сквозь тьму забвения забрезжил противный электрический свет; Северус Снейп пошёл на него, пока не оказался в душевой. Сероватый, явно грязный кафель, струи горячего пара, ледяной пол, не успевший нагреться, от которого шел пар... Здесь не было ощущений, были только знания. Тёмные картины прошлого: серые покрытые изморозью стены, ледяной ветер, болтающаяся на одной петле дверца в камеру, извечный холод и голод, пустующий коридор с единственным дальним окном... И высокий, трепещущий на ветру чёрный демон, вплывающий туда. Дементор! А затем снова вспышка — и темнота. Снейп уже отчаялся обнаружить нужное, когда наконец не наткнулся на искомое: увидел, как его тащат куда-то, запихивают в душевую и со стуком закрывают за спиной дверь. В душевой он увидел стоящие перед ним в клубах пара фигуры других узников, сбоку в отражении зеркала — облик юноши, стоящего под водой и трясущегося от ужаса... Затем услышал хриплое "Хочешь, я приласкаю тебя?", раздавшееся из-за его спины. И руку, опустившуюся на плечо и не давшую убежать. Потом в этом воспоминании Гарри упал. Его насильно поставили на колени. Сверху нависла высокая жилистая фигура одного из насильников. Северус помнил его плохо, но всё же узнал в похудевшем покрытом темной щетиной лице знакомые черты. Август Руквуд, вот кто это был. За ним маячил Родольфус Лестрейндж. Рабастан, его брат, ненадолго появился в поле зрения, но вскоре оказался за спиной у Гарри, и Северус не знал, что он делает, но вскоре почувствовал в полной мере всю боль и страх мальчика. Разрывающая задний проход боль и мучительные толчки, бессмысленные и слабые попытки вырваться, сильные руки, перехватившие запястья, грубые окрики и немая покорность...

Это было отвратительно. Северус Снейп от начала и до конца видел сменявшиеся перед ним фигуры, слышал грубый хохот и жалобный плач, видел от начала и до конца, как Пожиратели насилуют Гарри — и не мог ничего сделать. Вся грязь, вся мерзость этого мрачного места навалилась на Снейпа, а самая страшная фраза намертво въелась в душу: Гарри бился перед ним в конвульсии, и его насаживали на два члена разом, из него лилась кровь, а насильники ещё специально доставляли новые муки, и Гарри не выдерживая напор боли, жалобно шептал:

— Дяденьки, не бейте. Пустите.

Именно на этой фразе бледный Снейп вылетел из сознания Гарри, благо тот скатился в забытьё. Он и сам поднялся с трудом. Руки дрожали, и он впервые за много лет не знал даже, чем их занять. Он никогда не испытывал к Гарри ни любви, ни даже того обычного снисходительного полупрезрительно-понимающего чувства, что к остальным своим ученикам; о нет, это была сложная смесь сожаления, застарелой ненависти к Джеймсу Поттеру и памяти о Лили, — он считал, что она погибла не в последнюю очередь из-за этого ребенка (пусть тот и не был виновен). И он бесконечно вымещал свою боль из-за разбитых вдребезги ожиданий на Гарри Поттере, и не испытывал ни малейших иллюзий, искренне считая мальчика наглым, избалованным, не слишком умным, точнее говоря, откровенно посредственным учеником, и был в конечном итоге даже рад тому, что тот отправился в Азкабан, и можно было никогда более не терзаться по утраченному, глядя в знакомые зеленые глаза. Ни малейших сомнений не возникло у профессора тогда, шесть лет назад, в виновности Гарри, но теперь, когда он смог погрузиться в его чувства, побыть в его теле... Ощущение смирения, задавленного непонимания, почему всё это происходит именно с ним, а главное — прощения, понимания тех, кто от него отступился, которого он не испытывал бы, окажись виновным на самом деле, — это могло навести Снейпа лишь на одну мысль. Что Гарри на самом деле никого не убивал. А значит, случившееся было несправедливо. И втройне несправедливо после того, что он вытерпел. Видевшего многое во время служения Волдеморту профессора мало что могло поколебать в душевном равновесии, но сейчас его ледяная броня не выдержала. Он глядел на Гарри, всё того же так и не выросшего мальчика Гарри, и не понимал того, как он вообще остался жив. И ему было откровенно стыдно перед ним, хоть он и не признался бы.

— Что там? Что ты увидел?

— Сейчас...

— Присядь, Северус. Поговорим, — и Дамблдор пододвинул ему стул. Профессор зельеварения сел, точно в тумане: до сих пор не мог изгнать из памяти ужасавшие его образы. Хорошо, что Гарри не мог присутствовать на подобном собрании и не слышал сейчас ничего.

— Ты видел их? Смог узнать кого-то? — нетерпеливо заерзал на месте Сириус.

— Да, — хрипло отозвался Снейп. Самообладание возвращалось к нему с трудом. — Это начали братья Лестрейнджи. Оба.

— Ненавижу.

Сириус оскалился, глядя со злостью на лицо Северуса, но ненависть, конечно, предназначалась вовсе не ему.

— Кто-то ещё, Северус? — поинтересовался директор.

— Да.

Снейп сглотнул, увлажняя пересохшее от волнения горло. — Конечно. Из старой волдемортовской гвардии там были Долохов и Мальсибер, затем был Август Руквуд из Министерства и, кажется, Амикус Кэрроу. Точно. Последние двое насиловали его вместе, одновременно.

Здесь ахнул даже Дамблдор, который до этого ни разу не выдавал потрясения ни звуком, ни словом. Сириус сдержал стон бессильной злости, стиснув зубы, и отвернулся, пряча лицо. Его трясло.

— Ненавижу. Ненавижу!

Некоторое время они просто сидели бок о бок, и каждый пытался прийти в себя после услышанного. Наконец Дамблдор вздохнул и коснулся руки Северуса, пожимая её.

— Спасибо за информацию, мальчик мой.

— Если я могу помочь чем-то ещё... — покосился он нервно на Гарри, лежавшего без сознания на постели, и никак не мог поверить, что тот перенес это всё и выжил.

— Спасибо. Ты уже нам помог. Можешь идти.

— Погодите! — Сириус отнял руки от лица и обернулся к ним. — Но воспоминание! Вы можете сохранить его в думосброс? Оно должно стать свидетельством обвинения. Этих пятерых должны казнить как можно скорее.

— Да, Сириус. Конечно. Не беспокойся, мы сделаем это позже, когда встретимся вечером с Северусом в стенах школы.

Но он умолчал о том, что даже если суд и принял бы воспоминание к сведению, тот никогда не назначил бы смертной казни за изнасилование. Что касается пожизненного срока, то четверо из пятерых были приговорены к нему и так. Именно поэтому самая жестокая правда заключалась в том, что за содеянное никто из них не расплатился ничем, кроме, может, нового пожизненного срока, добавленного к существующему. И именно поэтому в скором времени Альбус Дамблдор надолго покинул школу — впрочем, не из одного лишь желания скрыться от неудобных вопросов. У него было много дел, а сейчас ему требовалось отыскать одну важную вещь. Вещь, от которой напрямую зависели жизнь и могущество одного медленно возвеличивавшегося все это время тёмного мага... Поскольку медлить более было нельзя. До поры, прошедшие шесть лет, все тянулось своим чередом: появление Волдеморта не было заметным, и Дамблдор почувствовал последствия возрождения Темного Лорда несколько позже. Да и потом в бой со злом не рвался: он выведывал, узнавал, контролировал всё на вверенной ему территории — но и Волдеморт не дремал, а точно так же исподволь и неторопливо возвращал себе былое могущество и разыскивал новых приспешников. Он был пока что занят обретением власти в Министерстве. Но теперь, теперь, когда Гарри был на свободе, всё становилось куда опаснее. И директор Хогвартса очень и очень надеялся на то, что оба бывших узника пока что ничего не понимают. Сириуса, зная его деятельную натуру, Дамблдор всё же предупредил на прощание:

— Сириус, мальчик мой, я знаю, что тебе не терпится увидеть расплату, но я молю тебя не совершать опрометчивых действий. Сейчас ты больше всего на свете нужен Гарри, так что не покидай его, я прошу тебя. Ты один можешь его защитить. А они, те люди... Они свое получат. Не сомневайся.

С этими словами он простился с ним и вышел из палаты.

Сириус присел на край постели. Что ни говори, Альбус Дамблдор умел затронуть самые чувствительные места. Ненависть душила его, а желание бросить всё и отправиться обратно в Азкабан было так велико, что он вскакивал с постели несколько раз, быстрым шагом успевал дойти до двери, дергал ручку... оборачивался на Гарри, скулящего от страха во сне — и возвращался. Наконец гнев поутих. Сириус стал на колени возле постели больного и взял руку в свои ладони, согревая её.

— Гарри, проснись. Проснись, пожалуйста.

Мальчик медленно, нехотя приоткрыл глаза, но на него так и не посмотрел. Сириус погладил хрупкие пальцы.

— Не плачь. Тебе приснился кошмар, только и всего.

Он приподнял его, возвращая в полусидячее положение, Гарри пришел в себя — но тут же вздрогнул от касаний и отнял руку. Какой это был обидный контраст в сравнении с тем, как он тянулся к Северусу!

— Прости, что снова обманул тебя. Обещал, что всё станет хорошо, а сам привел с собой этого... Этого изверга.

— Это был профессор... Профессор Снейп? — полуутвердительно спросил Гарри, вспоминая, что предшествовало обмороку.

— Да. Гарри! Я знаю, что ты мне не веришь. И никогда больше не поверишь, наверное: это твое право. Позволь мне просто быть рядом с тобой, ухаживать... Когда выздоровеешь совсем, скажешь — и я уйду.

— Вовсе нет, — пробормотал Гарри механически.

— Я даже не знаю, понимаешь ли ты, что я — это я, а не полночный демон. Но я настоящий, я — не иллюзия, и хочу сейчас быть с тобой.

Гарри вдруг слабо улыбнулся.

— Я давно простил вас всех, когда сидел. Простил, чтобы забыть, раз уж мне было суждено навсегда быть в тюрьме.

Сириус не ответил. Он сдерживался с трудом, чтобы не разрыдаться, а Гарри продолжил:

— Если ты и иллюзия, то очень хорошая.

Пожалуй, требовать большего было пока что нельзя. И Сириус, собравшись с силами, просил его:

— Я постараюсь быть самой лучшей иллюзией на свете. Ну что, ужинать будешь? Давай, съешь хоть немного. Я сейчас принесу поднос.

========== Часть 6 ==========

Это действительно была лучшая иллюзия. Заботливая, тёплая, ставшая немым хранителем Мальчика, Который Выжил. Сириус всё делал с большим рвением, так что вопреки желанию души и прогнозам, тело медленно исцелялось, хоть целитель и говорил раньше, что надежды на чудо нет. Вот только кошмары никуда не девались, а вышли на новый уровень. Снова Гарри видел в них чулан под лестницей (так казалось ему сначала), но потом, приглядевшись, понимал, что сидит в убогой комнате, а за окном этого пыльно-серого места идёт снег, и дети собираются в церковь на Рождество. Ему хочется пойти вместе с ними, но он твёрдо знает, что змеиному ненормальному отродью не место в храме. Это обидно. И в этих снах преобладали холод, голод и страх. Он был в незнакомом месте, где были несколько десятков таких же несчастных, но они не признавали его. «Отродье», — вот как его называли. Побои, голод, холодная комната с тонким матрасом на полу — карцер. И он боялся, боялся, что его просто убьют, или, того хуже, что убьёт он сам. Тот несчастный кролик мог бы стать ему хорошим ужином. С большим удовольствием он потушил бы его с травой, а пришлось просто удавить, а тушку подвесить на стропила на чердаке. Зато обиды теперь свелись только к оскорблениям. Бить его уже никто не решался.

А потом появился директор Дамблдор. Он напугал его сперва. Какое-то время он был очарован стариком, хотел понравиться. Пусть немного странный, но бездетный, может, заберёт его из этого ада? Но он не забрал его. Это было ужасно. И пусть учитель не хотел ничего дурного, но так уж получилось. Он сам прогнал его, не позволив идти с собой на Косую Аллею, а в душе ждал, что ему скажут:

— Нет, ты ещё ребёнок. Я сам покажу тебе всё.

Но этого не случилось.

Никто не позаботился о нём. Никто. Всё и всегда сам.

После подобных снов Гарри с криком просыпался в своей постели, слушал, как Сириус успокаивает его, и отчаянно хотел прижаться к сильному плечу, плакать и умолять, чтобы тот его никогда не оставлял, но вот подорванное доверие было трудно восстановить, и он всё боялся, что Сириус снова обернётся кем-то иным, жестоким, не прощающим, не желающим понять. И Гарри цеплялся за него, а потом медленно расслаблялся, лежал оглушённый болью не столько физической, сколько душевной. И лежать становилось всё труднее, хоть ему и позволяли переворачиваться: лежать на животе было больно, на боку — непривычно, на спине — просто невозможно от усталости. Собственное тело было постоянно грязным; несмотря на все обтирания, убрать запах пота полностью не получалось, между ног то и дело оставались потёки грязно-бурой слизи. Зелье, которое заживляло кишечник, проходило насквозь, как бы смазывая его. Не желая унижать крестника подгузниками, Блэк в основном изводил пелёнки, хоть это тоже было не слишком приятно.

Но самым худшим событием, повторяющимся регулярно, стал осмотр у дежурного целителя. Каждый раз он оканчивался слезами, и Гарри или навзрыд умолял прекратить унизительное действо, или тихо плакал, а то и вовсе молчал с пустым взглядом, в котором, кажется, можно было увидеть отражение всех перенесенных им страхов. Сириус каждый раз думал, не дать ли крестнику отпить зелья забвения, потом вспоминал врачебные предписания и то, что зелье дурно действовало на процессы регенерации и подавляло память и трезвое восприятие реальности, и понимал, что не хочет делать Гарри послушной куклой. Его мальчик нужен был ему сильным.

Поэтому он утешал Гарри как мог, говорил, что не даст в обиду, что придётся потерпеть для своего же блага, целовал его в висок и удерживал на месте, когда целитель подходил и задирал одеяло. Бинтов и повязок с марлей на месте подживших ран уже не было: одни бледно-желтые разводы и зарубцевавшиеся шрамы. И шов в анальном отверстии, который заживал медленнее и хуже всего остального.

— Ну, ну, тише. Потерпи.

— Больно, — шептал Гарри, хотя целитель не успевал ещё и притронуться.

Потом медик просил раздвинуть ноги пошире и развести в коленях; когда мальчик не подчинялся, разводил его бедра сам и осматривал сжавшиеся складки, потом осторожно вводил пальцы внутрь, проверяя, плотно ли прилегает задняя стенка прямой кишки и нет ли крови. Потом мучительное растягивающее ощущение пропадало, Гарри укрывали одеялом снова, и крёстный негромко просил прощения — уже в который раз, в то время как его крестник цеплялся за реальность, не давая себе скатиться в черноту, из которой непременно выплывали кошмарные воспоминания. Со временем он научился подавлять реакцию на холодные дежурные прикосновения целителя, но Сириус продолжал видеть, что сильней всего Гарри хочет, чтобы эти моменты унизительной, как казалось ему, проверки прекратились.

— Прости меня за всё. Знаю, тебе больно.

— И он делает ещё больнее! — Гарри редко жаловался, но сейчас вдруг всхлипнул, высказывая это. — Он слишком грубый. Он всё мне царапает.

— Я предупрежу его в следующий раз. Скажу, чтобы пользовался смазкой и смотрел тебя поаккуратнее. Хочешь, скажу сейчас?

— Всё равно... Нет, не надо. Просто это так унизительно. К тому же они каждый раз разные.

— Из-за меня ты мучишься.

Сириус вздохнул.

— Нет. Как раз нет. Наоборот. Я даже хотел попросить...

— О чём, малыш?

— Чтобы это был ты. Чтобы ты меня осматривал.

— Ох, Гарри.

Сириус промолчал. Это определенно было доверие... Или нежелание показываться на глаза множеству людей, заменив их одним доверенным лицом? Он продолжил отвечать, собравшись с мыслями:

— Я не смогу, мальчик мой. У меня слишком грубые пальцы. Знаешь, аккуратность — не главное мое качество. Точнее говоря, я очень неосторожный. Оцарапаю тебя или порву шов...

— Нет, — возразил Гарри и отвернулся, понимая, что просьбу никто не выполнит.

Сириусу было неловко не из-за откровенной и заставшей его врасплох просьбы, но скорее от того, что он и сам бы охотно делал это (ему казалось, он будет наверняка осторожнее квалифицированного врача), но он боялся, что действие это ещё сильнее сравняет его образ с другими насильниками. Иными словами, он боялся за чувства Гарри к себе.

Да ещё Снейп повадился навещать Гарри. Что-то появилось в чёрных глазах зельевара. Искорка добра? Сочувствие? Просто тоска по Лили? Чего он хотел, сочувствовал ли искренне, хотел ли помочь мальчику справиться с пережитым или действовал в собственных низменных интересах, Блэк не знал, но каждый раз ему было больно видеть, как Снейп садится уже не на стул, а на кровать Гарри, берёт подростка за руку и что-то тихо-тихо рассказывает и его крестник слушает, притихший, а не дёргается, будто бы его жгут на углях. Он слушает внимательно, принимает злейшего врага и не шарахается. А врага ли? Как-то Блэк поймал себя на мысли, что благодарен Снейпу за то, что после его визитов Гарри более охотно ест, пьёт лекарства и не плачет во сне. Раньше он подозревал Снейпа в связях с Тёмным Лордом, но теперь после вечного страха потерять Гарри понимал, что ему уже всё равно. Здесь он был на их стороне, раз помогал Гарри.

День шел за днём, и зелья делали свое дело, кашель понемногу ослабевал, а шов от операции срастался, и целитель уверял, что со временем не останется и следа, хотя, надо думать, рубец в душе после тех мучений будет высечен навсегда. В день, когда повязки наконец сняли, обнажив розоватые шрамы, целитель под бдительным присмотром Сириуса осмотрел Гарри в последний раз, прикрыл одеялом и сказал, что теперь можно принимать душ без опасности занести новую инфекцию. Сириус кивнул, но краем глаза заметил, как нервно дернулось худенькое тело. Гарри смотрел потерянным взглядом, широко распахнув глаза, и вцепился в покрывало мертвой хваткой. Похоже, слова колдомедика не пробудили в нём энтузиазма. Можно было бы догадаться после того, что он слышал об этом в воспоминаниях — но и мириться с нынешним положением дел было глупо. Хотя бы потому, что Гарри и сам жаловался на собственный запах и грязь, и частенько плакал только от того, когда его осматривали лишний раз. Он даже сам просил иногда отмыть его так старательно, как только можно было. «Пусть мне будет больно, Сириус, — просил он его, — всё равно. Всё лучше, чем чувствовать эту... Этот запах. Мне тошно от самого себя». Сириус обнимал его, убеждал, что ничего страшного нет, что зелье необходимо, и грязная слизь на пеленках — не его вина, но и сам ждал, когда открытые раны заживут и можно будет отмыть Гарри под водой, не боясь воспаления.

Нужно было хорошенько смыть грязь, да и длинные волосы его мальчику мешали: постоянно сваливались, спутывались в колтуны, и причёсывать их было тяжело, — то есть, неплохо было бы их обрезать. Но каждый раз, как только он собирался предложить Гарри вымыться, он вспоминал его дикий, затравленный взгляд, когда он обтирал его губкой. Промаявшись полторы недели, Сириус решил идти на поклон к Снейпу. В посредники он выбрал Альбуса Дамблдора. Зельевар выслушал его, кивнул, а затем заговорил:

— Лучше я покажу тебе воспоминания Гарри, и сам решай, нужен ли ему душ.

— Хорошо.

Счастье, что Альбус Дамблдор смотрел вместе с Блэком. У старика хватило мужества не испугаться, сдержать свою ярость и сделать некоторые выводы, а вот Сириус выпал из Думосброса совершенно бледный, а потом его начало рвать. Увидев всё, что его крестнику удалось пережить по его милости, он обезумел. Готов был идти убивать, но с ужасом понимал, что справедливости он не добьётся. Он содрогался на полу на четвереньках, но никак не мог укротить рвоту. Снейп, как ни странно — не язвил.

— Выпей, легче будет, — он протянул Блэку флакон. Тот не глядя осушил его и тут же сморщился. Это было не зелье. Это был виски.

Альбус Дамблдор стоял рядом и тихо сдерживался, чтобы на правах главы Визенгамота не нагрянуть в Азкабан и не начать убивать. На такую месть имел право только Гарри, а тот был не в состоянии принять решение. Из соседней комнаты послышался грохот, будто бы что-то упало. Не сговариваясь, все трое ринулись туда. Гарри лежал на полу, губы его дрожали. Он просто хотел встать, но ноги не послушались, и теперь он тихо шептал:

— Покалечили...

— Гарри! Тебе же нельзя вставать! — первым к нему подоспел директор. С невероятной для своего возраста силой он ухватил его за локоть, приподнял и помог перебраться в кровать. Юноша тяжело дышал, хватал ртом воздух и силился высвободиться. Он не хотел вновь поверить в то, что всё в его жизни будет хорошо. Зачем директор его уговаривает? Почему Сириус так ласков? Ведь всё уже переболело, перегорело. Не нужно ворошить старые раны, это просто глупо. Так зачем же они так к нему лезут?

Истерика накатила горным потоком, сметая всё на своём пути. Гарри рыдал зажимая рот обеими руками, но никак не мог остановиться. В комнате начал нагреваться воздух, а затем полыхнули занавеси на окнах, краска на стене вспенилась пузырями, язык адского пламени лизнул окно, и оно со звоном лопнуло. Ещё одна струя пламени кольцом окружила директора. Гарри не хотел никому зла, он просто хотел, чтобы душевная боль исчезла, чтобы всё это закончилось.

Сириус Блэк обернулся псом и перескочил огонь: он первым понял, что происходит. Подскочил к Гарри и ничего не говоря поднял его на руки, отмечая, что тело за эти недели чуть-чуть, но стало тяжелее. Он укачивал его как маленького, после чего Гарри переставал плакать. Высыхали слезинки и успокаивалось пламя. Через десять минут пожар погас, а Гарри тихонько всхлипывал на груди у крёстного. Сириус неловко гладил его по волосам и вдруг спросил:

— А тебе запах лаванды нравится?

— Не знаю, — прошептал Гарри.

— Так давай проверим. Предлагаю проверить, здесь есть небольшой бассейн. Пошли?

Гарри кивнул — и для Сириуса этот согласный кивок стоил дорогого. Он отозвался в его душе теплом и надеждой на лучшее. Он отнес крестника в небольшой зал с бассейном. Узкий и неглубокий, с плавно скругленными бортиками — самое то, чтобы удобно лежать, навалившись на них. Приятное тепло, сладковатый цветочный запах... Гарри затих, даже успокоился. Душа здесь не было, как и звука непрестанно хлещущей воды, а только тишина, спокойствие и крёстный рядом, уверенно удерживавший его на плаву. И даже вода показалась ему идеально тёплой температуры. Гарри позволил уложить себя, облокотился на спинку и прикрыл глаза: спонтанный выброс магии утомил его. Он отдался во власть ладоней крёстного, который отмывал его от всей настоящей и мнимой грязи, взбивал хлопья пены и втирал её в кожу. И касания были плавными и мягкими, нежными ровно настолько, чтобы оттереть грязь, не царапая тонкой кожи. Сперва вода вызывала у него безотчетный страх, но, прикрыв глаза, Гарри забывал о её существовании, растворяясь в окружающей его атмосфере. Поглаживания успели полностью расслабить его, а когда Сириус спустился к его промежности, намыленной губкой плавно стирая прилипшие разводы зелья, то Гарри ощутил даже смутное желание продлить этот момент. Он инстинктивно подался вперед, когда Cириус проходился ладонью по его члену. Когда Сириус взял его в руки, вычищая грязь из-под крайней плоти, он очень скоро почувствовал странный болезненный жар внизу живота. Ещё через несколько секунд Сириус отпустил его, но теперь уже сам Гарри требовал продолжения ласки. И он снова безотчетно толкнулся вперед. Знакомый контур высокой фигуры и родные черты, улыбающееся доброе лицо, расплывающееся перед глазами, но самое любимое изо всех, что Гарри мог вспомнить... Он потянулся к нему. Ладони у крёстного оказались мягкие, осторожные и теплые, и касания их хотелось продолжить, а вовсе не прекратить.

«Мальчик успел забыть, что такое любовь и тепло, а ты оттолкнешь его? Правда, Сириус Блэк? Так легко перечеркнешь всё достигнутое только для того, чтобы дать крестнику понять, что тот поступает не так, как положено благонравному мальчику, и желает от тебя грязной и недопустимой вещи?» — Сириус вспомнил собственную мать, леди Вальбургу Блэк («Сириус Блэк Третий! Что ты делаешь в душе так долго? Ты там что, уснул?») и после этого совсем недолго мысленно убеждал себя в том, что страшного ничего не произошло, а если он и совершает сейчас что-то постыдное, его либо не видят, либо поймут, что он не хочет лишать своего подопечного заботы, пусть забота эта и касалась удовлетворения плотских желаний.

Он снова опустил ладонь на его член, погладил его вместе с мошонкой, потом плавно обхватил его, сжимая у основания, чем вызвал у Гарри неосознанный болезненный стон, и несколькими уверенными движениями помог ему достичь верха удовольствия на сегодня. Гарри излился себе на живот. Он блаженно простонал, так и не открывая глаз, и глубоко вздохнул. Плещущаяся вода смыла все следы. Сириус помог крестнику ополоснуться начисто, и, закутав его в покрывало, вынес из купальни. Голова крестника покоилась у него на груди. Он мог бы показаться спящим, пока не открыл вдруг рот.

— Сириус... Крёстный?

— Да, Гарри. Не бойся. Здесь. Я здесь.

— Я сильно тяжелый? Спасибо, что таскаешь меня везде. Прямо как родной отец, — и Гарри вдруг улыбнулся.

— Что ты! Наоборот. Я был бы рад, если бы ты стал хоть немного тяжелее. А отец... Ты его разве помнишь?

— Конечно, нет. Но я раньше часто воображал, что придет момент, и родители вернутся ко мне — живыми, такими же, как и были. И заберут к себе, и скажут, что я лучший в мире, и будут баловать даже больше, чем тётя с дядей — своего Дадли. Обнимать без конца, как его, целовать...

Сириус тоже улыбнулся — но совсем невесело.

— И я все время думал о том, что если бы отец был жив кто знает? Может, он бы меня любил.

Здесь голос Гарри дрогнул. Он уже чувствовал горячий комок в горле, душивший его.

— О, он любил бы тебя! Ещё как. Я уверен. И заботился бы лучше меня.

— Не приуменьшай, — совершенно успокоившимся голосом возразил вдруг Гарри и обнял его за шею, прижавшись и ласкаясь совершенно как тот мальчик, которого он оставил когда-то за решеткой. И пусть теперь это было не по возрасту, Сириус поцеловал его осторожно, запоздало подумав, что наверняка оцарапал своей щетиной.

— Ну всё, пришли обратно в палату. Устраивайся поудобнее и можешь спать. Я рад, что всё прошло удачно.

— Я тоже, — согласился Гарри, устраиваясь на постели поудобнее. — Зря боялся, да? А сейчас даже сходил бы в ванную снова.

— Сходим на неделе. Спи.

Сириус укрыл его, поглаживая по спине. Кажется, всё было хорошо, но дневное происшествие не давало ему покоя. Спонтанный выброс магии сильно напугал его, но в нем самом по себе не было ничего страшного. Наоборот, это значило, что магия возвращается к крестнику, и вскоре он сможет снова выполнять простейшие заклинания с палочкой, — отыскать бы её ещё. И всё-таки дурное предчувствие, холодок тревоги, пробежал у него внутри. Точно их спокойной жизни подходил конец, и радоваться чудесному исцелению своего мальчика оставалось совсем недолго... Если разобраться, опасения имели очевидную подоплеку: директор Дамблдор по секрету сообщил немного о набирающей силы армии сторонников Тёмного Лорда и необходимости спрятать Гарри получше. Вдруг Волдеморт сможет чувствовать магию своего давнего противника и будущего (Сириус не сомневался) победителя? Никакой госпиталь тогда не станет для него преградой. А значит, времени у них осталось очень и очень мало... Сириус вскочил, подошел к окну, всмотрелся в сияющую тысячами огней панораму ночного Лондона, выдохнул остатки тревоги, пообещав себе непременно завтра побеседовать с директором, и лёг рядом с Гарри, обняв его. Зеленоватого бледного зарева Морсмордре — метки Волдеморта — что окрасила небо над центральной частью города, он не заметил.

Каминная связь с Дамблдором мало что объяснила ему: директор сказал, что разговор слишком опасен, и поэтому пообещал побеседовать на выходных.

— Он сможет вставать ненадолго и ходить сам?

— Спрошу у целителей. Но думаю, что да. Если, конечно, прогулка предстоит не слишком долгая.

— Нет, ничего особенного. Просто хочу ему объяснить кое-что наедине.

— Но чего это будет касаться? Я боюсь, как бы ваши беседы не задели...

— О, Сириус, можешь не тревожиться. Беседа пойдет о делах куда более давних.

Тем не менее, спокойствия эта беседа не добавила никому. Гарри, как оказалось, не хотел покидать его, — это было лестно, но просьба Дамблдора явно была важнее и не терпела отлагательства. Сириус был бы рад, если бы колдомедик запретил Гарри подниматься и покидать стены госпиталя, но тот сказал, что больной демонстрирует удивительные темпы регенерации и к выходным уж точно сможет на время покинуть госпиталь. А пока что Сириус помогал Гарри подниматься с постели, одевал его, помогал пройтись и придерживал за руку. А перед выходными, в пятницу, он отвел его в ванную.

— Вымоешь меня?

— Ох, Гарри...

Сириус ощутил нечто странное. Конечно, ухаживать за крестником, как за ребенком, было неправильно, но вовсе не приносило ему чувство неудобства или неуместности. Это было приятно — ухаживать за стройным полумальчишеским-полуюношеским телом, бережно обтирать его и намыливать. О прошлом инциденте он вспомнил со стыдом, но когда в этот раз пришел момент вымыть Гарри половые органы и промежность, он начал поглаживать его совершенно естественно, даже не задумываясь, лишь бы услышать довольное сдавленное "Ах!". Он даже любовался им в этот момент: и черной прядью волос, упавшей на лоб, и зажмуренными глазами под темными ресницами, и стройным выгнувшимся телом. Пусть кто-то только скажет, что он развращает крестника! И в конце концов, пусть уж лучше он сам покажет ему, как лучше ублажать себя, чем тот вспомнит в неудачный миг тюремные забавы... В конце концов, он, крёстный, будет хотя бы по-настоящему ласков.

Он помог ему выйти из ванной, обтер тело в каплях воды с головы до ног и остановился.

— Медик просил наносить мазь на заживший шов. Ты не против?

— Нет.

Сириус устроился с ним на постели, подождал, пока мазь не согреется, и мягкими круговыми движениями дотронулся до складок вокруг ануса. Гарри сжался, но ненадолго, и позволил ему проделать эту процедуру.

Иногда он понимал, что выздоравливающему Гарри прежний тщательный уход и присмотр уже не требуются, больше того, он мог бы и подняться с постели сам, — но просил Сириуса. И тот не мог отказать, хоть и подталкивал его к самостоятельности.

— Попробуй держаться сам.

— Не оставляй меня, — и Гарри улыбался с таким внезапно проявившимся очарованием, какого он раньше никогда не замечал за ним. Зелёные глаза смотрели пронзительно; он точно чего-то ждал от крёстного: — Ты сильный, а я хочу чувствовать себя уверенно. Директор точно сказал, что это приватный разговор? Почему мы не можем взять тебя?

— Да. Не бойся. Снейп... Северус говорил, что ты скоро станешь сильным магом. Сильнее меня. Ты ведь должен победить его.

— Кого? Волдеморта?

— Да. Думаю, он ищет тебя.

Сириус боялся напугать его, но Гарри воспринял новость вполне спокойно. Может быть, он и сомневался в чем-то, но точно не боялся.

Так что в субботу Гарри встретился с директором Хогвартса подготовленным. Он сидел напротив него, выслушивая спутанный план и косясь на страшную почерневшую его руку, но истинных чувств его было не прочитать на непроницаемом лице. Точно лицо так и не выросшего за время заключения мальчика сменилось какой-то непроницаемой маской. И известие о крестражах он принял тоже без особых эмоций. Дамблдор поведал ему о них во всех подробностях, включая то, что оставшиеся следовало разыскать и уничтожить. Гарри выслушал рассказ об уничтожении дневника, посмотрел на почерневшую руку, заметил, что Темный Лорд сейчас должен бы быть очень разозлен.

— Да, Гарри. Времени у нас мало. Может быть, даже очень. Госпиталь пока что под надежной охраной, но вчера из Министерства пришла дурная весть.

— Какая же?

— Я считаю, что министр Сикнесс находится под заклятьем Империо.

— То есть, приверженцы Темного Лорда смогут теперь устанавливать собственные порядки?

— Поэтому я и говорю, что времени все меньше. Но я также надеюсь, что от безнаказанности они потеряют бдительность... И ещё: вот твоя палочка, Гарри. Возьми её. Я надеюсь, ты не забыл, как ей пользоваться?

— Не сомневайтесь во мне.

На этом они расстались.

========== Часть 7 ==========

А ещё через две недели директора не стало. Упал с Астрономической башни, как гласили заголовки газет, и больше ничего. Некролог был длинный, но не проливал сведений о причинах смерти. Впрочем, в том, что гибель его — дело рук Пожирателей Смерти, тоже никто не сомневался.

Сириус смял "Ежедневный Пророк" в большой ком, сжал его с ненавистью и запустил им на другой конец комнаты. Следом в него почти сразу прилетел узкий светлый луч воспламеняющего заклятия, и бумага вспыхнула, обугливаясь и с неприятным скрипом деформируясь ещё сильнее. Счастье, что Гарри не видел этой вспышки гнева, так как колдомедик увел его на какие-то восстанавливающие занятия.

Как? Как позволили этому случиться? Почему никто его не защитил? Почему он сам не был рядом, в конце концов? И что теперь они станут делать?

Сотни вопросов повисли в воздухе. Проклятие! Сириус вскочил с места, метаясь по палате то туда, то сюда, как зверь. Он размышлял лихорадочно, перебирая тысячи вариантов. Сильнее всего ему хотелось бы верить, что это лишь удачная мистификация, способ, выбранный Дамблдором, чтобы спрятаться и продолжить войну с Волдемортом. Но если нет, смерть директора значила одно: тёмный маг уже сделал первый ход в этой партии. И пока что преимущество было за ним, пока противники его пребывали в шоке. А значит, он, Сириус Блэк, не мог позволить себе оставаться растерянным и отдаваться во власть горя. Нет, он должен был перенести эту весть достойно, как того хотел бы и сам Альбус. Но это было нелегко. Он замер на секунду, приостановился, представил ещё раз, что больше никогда не увидит этого мудрого старика... Горло будто сдавило, глаза начинало жечь, будто огнём, и он упал назад в кресло, спрятав лицо в ладонях.

Но долго сидеть так Сириус не мог. Пора было возвращаться к Гарри, чтобы забрать его с процедур, и он медленно и осторожно поднялся, ощущая какую-то разбитость и слабость во всем теле, точно это ему, а не покойному директору было под сотню лет. Он был раздавлен страшным известием, но сейчас нужно было быть сильным, как никогда. Он натянул на лицо спокойную улыбку (она вышла грустной, но всё же), взял чистую одежду, чтобы переодеть Гарри, и вышел. Если Гарри несколькими минутами спустя и обратил внимание на странную бледность крёстного, то не сказал ничего. Но не сказал и ещё хоть чего-то; так что они шли вдоль коридора в несколько странной тишине. Гарри всё ещё ловил отголоски старой боли во всем теле и в промежности, особенно там, где был шов, который напоминал о себе при ходьбе (приходилось идти медленно и с осторожностью), в то время как Сириус рядом с ним мучительно размышлял о том, как сказать о страшной вести крестнику. Скрывать он ничего не хотел: прямота и откровенность всегда казались ему лучшей стратегией изо всех. Но где гарантия, что он не повредит Гарри? Вполне возможно, что он воспримет новости о смерти любимого директора слишком близко к сердцу. Сперва Сириус решил, что стоило подождать ещё немного, пока тот не окрепнет, не станет хотя бы держаться на ногах прямо; с другой стороны, кто поручится, что мальчик не возненавидит его, когда узнает, что крёстный лгал ему слишком долго? И кто, наконец, может пообещать, что какой-нибудь тайный недоброжелатель не посвятит Гарри втайне от него? По крайней мере, если он сейчас расскажет об этом сам.

Они вернулись в палату, где Сириус наконец с облегчением опустился на кресло. Гарри неловко сел на край постели. Поднял взгляд на крёстного и задал страшный для него вопрос:

— Что произошло?

Сириус понял вдруг, что ничего, ничего не сможет рассказать своему мальчику, уж слишком страшно будет снова видеть его слезы. В нем точно боролись две стороны. Он почти против воли рассмеялся искусственным смехом:

— Почему ты так думаешь?

— Ты выглядишь странно. Не очень хорошо, прямо скажем.

— Просто устал... — ответил он, пряча взгляд, но тут же вскинулся, резко встал, подходя ко крестнику, и взял его руки своими: — Гарри, послушай меня. Я получил страшную весть... Не знаю, как тебе о ней сказать.

— Насколько страшную? — поинтересовался Гарри, оценивающе посматривая на Сириуса в ответ. Взволнованным он почему-то не выглядел.

— Не знаю, как сказать тебе её. Не хочу, чтобы всё окончилось катастрофой. И мне никогда не приходилось приносить такие известия.

Кажется, намек был вполне прозрачен. Стало бы легче, отведи он взгляд от Сириуса хоть на секунду, но он смотрел — внимательно, почти пронзительно.

— Директор Дамблдор мертв.

— Как?

— Упал с башни. Пишут, там находился профессор Снейп...

— Но это не мог быть он!

— Конечно. Может быть, директор позвал его на помощь... Или он сам услышал вдруг странный шум. Я ничего не знаю, Гарри. Что теперь делать?

Ладонь, с худыми пальцами, узкая, но теплая, легла ему на колено; Гарри подобрался чуть поближе.

— Бороться. И не терять времени. Нужно найти крестражи, те вещи, в которые Волдеморт заключил свою душу, и уничтожить их.

— Но ты ещё слишком слаб! Хромаешь при ходьбе. А времени нет, ты прав. И кто знает, где их искать, эти крестражи?

— Директор мне объяснял при встрече — как всегда, сплошными намеками. Знаю только одно: нам нужно в Хогвартс. Они могут быть там, потому что Том Реддл был привязан к школе и наверняка создал их из реликвий, что принадлежали своим основателям.

Гарри приподнялся, готовый бежать хоть сейчас, пока Сириус, опустив руку ему на плечо, не уложил его обратно почти что силой.

— Одна ночь мало что решит. И твое появление там сейчас вызовет только недоумение. Гарри, прошу тебя, давай выждем хотя бы дня три... Зато если ты появишься на похоронах директора, это покажется естественной данью его памяти. Пусть Волдеморт думает, что мы разбиты и сдались... А сами пока поищем что-нибудь об этих... Крестражах.

Гарри чувствовал, как разжигается внутри ненависть к Волдеморту и его прихвостням. Ждать чего-то, терпеть? Невыносимо! Приступ гнева был таким сильным, что голову вдруг будто сдавило тисками, мучительной давящей болью, и в ушах послышался хриплый протяжный вздох:

Гарри... Гар-ри По-о-от-тер...

Голос Волдеморта.

Гарри упал лицом в подушку, зажал уши ладонями, но шепот только стал ещё ярче и громче, а потом превратился в злой смех, похожий на карканье тысячи ворон, — и Гарри со стоном откинулся и перевернулся назад.

— Что с тобой? — наклонился над ним крёстный.

— Волдеморт! Я снова его слышу... И чувствую. И он меня тоже, скорее всего.

Сириус обнял его, утешая, и в тёплых объятиях стало легче. Он замер, будто бы успокоившись, но расслабиться и уснуть так и не смог, и долго лежал, размышляя, насколько часто Волдеморт может посещать его сознание, и, если так, как много он может знать и видеть. Но самым страшным в тот момент помутнения разума, который он только что пережил, было ты, что он не контролировал себя, — и это предвещало нечто плохое. Очень и очень плохое.

— Ты сильный у меня. Самый сильный, — убеждал его Сириус, когда он поделился с ним опасениями. — И я не сомневаюсь, что ты сможешь взять над ним верх. А теперь успокойся, пожалуйста. Нам нужно поспать хоть немного.

— Что ж, если это последняя спокойная ночь, то я рад, что нахожусь с тобой. И хочу быть счастливым.

И они обнялись снова, но в этот раз Гарри потянулся к крёстному первым. Он обнял его за шею, лёжа бок о бок, посмотрел прямо на него — взгляд завораживал, и Сириус чувствовал, как замирает сердце, — и прижался к нему щекой.

— Я люблю тебя, крёстный.

— Гарри... Ты смог меня полюбить после всего, после предательства, после всех тех ран, от которых ты едва оправился? Если так, я счастливейший из магов.

— Ничто не дается просто так, — с фальшивой иронией ответил вдруг Гарри. — Иногда на пути к чувству нужно вынести многое. Но ты знай, крёстный, что потерять сейчас ещё и тебя я не смогу. Это будет уж слишком, — добавил он и с дрожью в голосе — и в руках — обнял.

— Не бойся, мой маленький. Больше — никогда.

И Сириус, сам себе не веря, ответил Гарри осторожным поцелуем самого невинного характера, как ему самому казалось: мягкий, почти отеческий, в щеку... Но Гарри в этот момент точно с ума сошел. Он с тихим "Ахх" прижался к нему ещё сильнее, будто бы желая оставить на нем отпечаток своего детски худого тела, и через две секунды лежал на нём сверху, заставив перевернуться на спину; приник детски мягкими неуверенными губами к его, сперва к уголку рта, а потом — накрыв его полностью... Сириус чувствовал, как перехватывает от волнения горло, искренне не понимал собственной реакции, убеждал себя, что неправ, что недостоин любви этого худенького подростка — и все же раз за разом тянулся за новым поцелуем и гладил спину, скользя пальцами по каждому позвонку и впадине между ребер.

Уснули они только под утро.

А уже днём Сириус проснулся один. Голова казалась тяжелой, глаза еле открывались, будто его избили, и ничего не хотелось, кроме как продолжать спать дальше. Но едва его рука нащупала рядом провал, пустое место, то одной молниеносной мысли "Гарри нет!" хватило, чтобы разлепить веки... и понять, что он уже не в палате. И спит не на постели, а на старой скрипучей кушетке, правда, укрытый заботливо пледом. И ещё — что руку и ноги связаны заклинанием, невидимыми путами, которые надежно приматывали его к этой кушетке. Помещение, где он очнулся, представляло собой, судя по старому хламу и вороху тряпок в углах, кладовую или подсобку — явно в том же Св.Мунго, но кто поручится, что сюда заглядывают хоть раз в день? Сириус дернулся всем телом, изогнулся, пытаясь вырваться, но чары, естественно, были крепче; пробовал закричать — но и голоса не было, будто на него наложили беззвучный кляп. Он заозирался, смотря по сторонам и выискивая хоть что-то, что могло бы помочь освободиться, и вдруг увидел в изголовье, прямо рядом с собственной головой, записку со светящимися письменами, сделанными неловким остроугольным почерком. Он приподнялся, насколько позволяли чары, чтобы разобрать буквы получше...

Дорогой Крёстный.

Как я и говорил, потерять ещё и тебя в этой битве для меня недопустимо. Поэтому я запираю тебя здесь и надеюсь, что ты тоже меня простишь.

Твой Гарри.

Прекрасно. Просто прекрасно. Сириус раздраженно замычал, мотая головой, но заклятье не позволяло ему сказать ни слова. Чёртов мальчишка! В самом деле, как он мог...

Выбраться из западни ему удалось лишь через несколько часов: солнце уже клонилось к закату, небо окрашивалось в оранжевый теплый цвет, а лучи солнца заставляли всё вокруг отбрасывать длинные тёмные тени.

***

В Хогвартсе тем временем происходило настоящее столпотворение. Сотни и тысячи магов со всей Британии и нескольких континентов прибыли сюда, чтобы отдать дань памяти тому, кого при жизни считали величайшим из живущих ныне волшебников. Все они были мрачны и печальны — и не одна смерть его была тому причиной. Большинство понимало, что главный противник Тёмного Лорда погиб, погиб таинственно, загадочно, непонятно, и некому противостоять злу в финальной схватке. Лавируя под мантией-невидимкой, Гарри слышал тревожные разговоры и понимал, что про него почти забыли. Одни считали, что надежда на него потеряна, другие — что он слишком слаб и не справится ни за что. Это показалось бы обидным, если бы он не был захвачен мыслью о необходимости отыскать крестражи, которая бесконечно стучала в его голове. Беспокойство нарастало, и его то и дело охватывала дрожь, не то следы недавнего лихорадочного болезненного состояния, не то предчувствие того, что нечто должно случиться... Не может не случиться! В конце концов, раз все бывшие и нынешние ученики директора Дамблдора явились сюда, то не мог ли почтить похороны и ещё один бывший его ученик, — тот самый, которого когда-то давно звали Том Реддл, а потом — лорд Волдеморт? Гарри бесконечно вглядывался к круговерть чужих незнакомых по большей части лиц, но не видел пока ничего опасного.

Ровно до тех пор, пока не услышал нехороший, мгновенно резанувший ухо смех... А потом обернулся и увидел слева, чуть ли не над собой, высокую тощую фигуру. Август Руквуд! Но сам Гарри имени этого человека вовсе не знал — но ему хватило и секундного воспоминания, того страшного, что рычал на него, заставляя встать на колени на скользком мокром полу, — чтобы понять, что он не ошибся. Значит, он здесь! Значит, они все здесь... Ведь он же переговаривался с кем-то, кто почти сразу исчез среди других. Капюшон скрывал его лицо, и Гарри сам не узнал бы его, если бы не голос и жуткий смех. И он кинулся назад, в стены замка, который всегда считал своим спасительным убежищем. Он проскользнул в Хогвартс против движения всей похоронной процессии и сейчас отчаянно пытался не дать панике взять верх над разумом, но беда была в том, что теперь слуги Волдеморта чудились ему в каждом.

Он остановился, встав на главной лестнице, ведущей в замок, и посмотрел вслед бесконечной процессии, которая удалялась от него. Прощание с Альбусом Персивалем Вульфриком Брайаном Дамблдором подходило к концу, и шестеро людей в черном уже опускали тело в темный провал могилы, звучало над ним последнее "пепел к пеплу, прах к праху", а над всей этой картиной оранжево-красным заревом горел закат.

И на фоне его, паря в воздухе и медленно выплывая из-за каменной стены, появлялись черные фигуры в длинных балахонах. "Дементоры!" — раздался истошный женский визг; "Нет! Это Пожиратели Смерти!" — послышался другой. Волдеморт! Он всё-таки напал на них. Гарри замер, будто уже пораженный чарами "Остолбеней!", и стоял, не в силах отвести взгляд, наблюдая, как в ужасе бегут люди, как тут и там вспыхивают молнии разрушающих и оборонительных заклятий. Кто-то из Пожирателей, кажется, Долохов, догадался запереть вход в Хогвартс и в сам внутренний двор, и те, кто не успел скрыться, столпились, образовав огромный полукруг у этих ворот. Площадь вокруг могилы мгновенно опустела. Как раз для того, чтобы дать место эффектному появлению Темного Лорда. В отличие от остальных соратников, он прибыл сюда без маски и без метлы, а медленно левитировал сам, шаг за шагом спустившись на дорогу. Гарри с дрожью в коленях ожидал, что он сейчас пойдет вперед, наслаждаясь ужасом на лицах и выкрикивая "Авада Кедавра!" направо и налево, но он замер, встав над могилой, и молча посмотрел вниз, будто тоже хотел проститься с давним заклятым врагом. Длилось это недолго: он поднял голову и обернулся к толпе, обводя её взглядом (Гарри замер, чувствуя себя так, словно мантия-невидимка была проницаемой для этих страшных горящих красноватым огнём глаз).

— Северус, друг мой, подойди ко мне, — обратился он вдруг, поманив профессора рукой, и тот отделился от толпы, выходя ему навстречу. Гарри представил в этот момент: вызови Волдеморт его вместо профессора, он шел бы, хромая, на подгибающихся ногах, но Снейп шагал уверенно, твердо, как и всегда.

— Да, мой лорд, — он приблизился, склонив голову в еле заметном поклоне.

Но почему "Мой Лорд"? Он не может... Нет, нет! Он не служит ему! Или просто притворяется...

— Северус, будь добр, возьми из рук покойного директора его палочку. Она ведь принадлежит тебе по праву после того, как ты победил его в сражении на вершине Астрономической башни, и он сорвался оттуда вниз, верно?

Снейп нагнулся: это можно было истолковать и как новый поклон, более глубокий, и как кивок, и как простое движение навстречу искомому предмету.

— Акцио! — прозвучало из его уст, и в тот же миг палочка директора Дамблдора оказалась сжата в руке у Северуса Снейпа.

— Отлично, Северус. Очень хорошо. Ты был верным слугой, хоть и таскал, как я подозреваю, вести обо мне самому Дамблдору... Ничего, я не держу зла. Это все уже неважно, — вкрадчиво начал Волдеморт и через секунду закончил свою речь: — Авада Кедавра!

В сгущавшихся сумерках показался смертоносный зеленый луч, и высокая сильная фигура профессора Снейпа упала навзничь напротив Волдеморта.

Вот и всё. Так быстро. Гарри закричал от страха, не думая, что выдает себя, — в общем, теперь и это было уже неважно. Ещё одна смерть, ещё один знакомый... Хотелось упасть и зарыдать, не обращая внимания ни на что, но и этого сделать было нельзя, и он, как загипнотизированный, смотрел на бледное лицо с оскалившимся в торжествующей улыбке ртом с острыми мелкими клыками. Лицо монстра, который забрал у него всё... Волдеморт продолжил:

— Что ж, теперь, когда старшая палочка принадлежит мне, стоит напомнить присутствующим здесь о бессмысленности попыток хоть как-то противостоять мне. Вы видите, что я бессмертен, и знаете, как я силен. Прекратите бесполезное сопротивление. Оставьте ненависть. Усмирите свою гордость! Те из вас, кто присягнет мне, покинут это место живыми. Остальных же ждет неминуемая гибель от моей руки — или от руки моих друзей. И их куда больше, чем вы могли ожидать.

Волдеморт медленно шел вперед, навстречу ему, и встретиться глазами с ним было бы катастрофой. Гарри отвел взгляд, оглянулся ещё раз и увидел вдруг, как явно выделяются в толпе балахоны пожирателей Смерти. Но их не прилетало сюда так много! Это значило, что Август Руквуд ему не привиделся, и не меньше сотни замаскированных Пожирателей Смерти уже были здесь — просто замаскировавшиеся под личиной других волшебников.

— Ну, что же вы стоите? — продолжал Волдеморт. — Я жду! Не испытывайте мое терпение. Я вижу вас насквозь, ваши мысли, ваш страх... И, кажется, я вижу даже то, что видят немногие.

Страшный шипящий голос раздавался совсем близко. Гарри сжался, отступил назад, толкнул кого-то... В этот момент капюшон упал с его головы.

— Гарри Джеймс Поттер. Стоило ожидать тебя здесь. Ах, как мило. Ты решил принести сюда для меня ещё один из даров смерти? Ведь это тот самый плащ, верно?

Но Гарри не мог вымолвить и слова. Тяжелая холодная рука с цепкими когтями легла на его плечо и ухватила за шиворот, заставляя подняться и против всякого желания посмотреть в глаза тому, кого он так боялся. Волдеморт снова улыбнулся: страх ему льстил, равно как и ступор, в который Гарри впал.

— Зачем же ты сюда явился, Гарри? Неужели для того, чтобы отыскать один из крестражей, о которых тебе рассказывал твой любимый директор? Безрассудное и нелепое занятие!

Саркастичный тон и слова его походили на змеиный яд. Гарри вздрогнул еще раз — и понял, что Темный Лорд тащит его за собой, на пустое пространство напротив могилы.

— Ты слишком долго стоял на моей дороге и каждый раз каким-то чудом ухитрялся вывернуться... Но я окажу тебе последнюю честь: очень скоро ты будешь покоиться рядом со своим обожаемым директором.

С этими словами Волдеморт замахнулся и вскинул палочку для очередного заклинания. Гарри — слишком, наверное, поздно — осознал вдруг, что Темный Лорд не знает, что он сам — последний его крестраж, и, может быть, будет даже лучше, если он сейчас уничтожит ещё один из них. Он метнулся в сторону слишком поздно, и луч смертельного заклинания непременно достиг бы его; Гарри даже видел, как вырывается его молния из кончика Старшей палочки, как набирает силу и летит к нему, как в замедленной съемке; "Сейчас я погибну", — мелькает в его голове... Он даже ждал этой смерти — но проклятье вдруг расщепилось надвое, и отдельная часть его отразилась от мантии, словно та была не невидимой, а зеркальной. Обратный луч летел точно в сторону Волдеморта, который кинулся к Гарри, будто бы помимо Авады жаждал ещё и придушить его на месте, — и он упал, сбив Гарри с ног и придавив к земле своей тяжестью.

— Гарри! — раздался крик Волдеморта в его голове, такой громкий и болезненно режущий, точно прострелил её насквозь.

Сам же Гарри провалился в небытие.

А когда очнулся, то уже не был прежним.

========== Часть 8 ==========

Одни люди вокруг ахали, удивлялись, бормотали что-то, другие — замерев, смотрели, что происходило и лишь иногда позволяли себе взволнованный вздох или вскрик, но Гарри не слышал ни тех, ни других; не слышал вообще ничего кроме бешеного воя в своей голове. Вой этот ознаменовал собой смерть Волдеморта — по крайней мере, в нынешнем его физическом воплощении; в нём сливались воедино вся бессильная ненависть и разочарование. Гарри ещё не знал этого и всеоглушающий шум считал признаком его победы. Кровь стучала в висках, боль расходилась по телу, замещая собой страх. Чувства понемногу возвращались.

Он открыл глаза: темнело пустое небо, загорались первые слабые звезды, но никто не нападал. Может быть, смерть уже забрала его, и он находился в небытие? Но боль в мышцах и явно ощущаемая до последнего камня жесткая холодная земля под ним говорила об ином. Предсмертный крик в ушах уже утихал, будто уходя вдаль, — жаль, но это не значило, что Волдеморт исчез навсегда.

— Гарри... — раздался его голос. — Ты меня слышишь, Гарри? Теперь мы рядом... Теперь мы вместе. Теперь ты — навсегда часть меня.

Гарри испуганно поднял голову, посмотрел по сторонам: никого. Всё тот же двор, те же люди, боящиеся подойти к нему, но Темного Лорда не было нигде. И лишь опустив взгляд, можно было обнаружить распростертое по земле тело. Гигантская подбитая летучая мышь, страшный синевато-белый монстр, вот кем он был... И он лежал без чувств. "Значит, я победил его? — не веря глазам, спрашивал себя Гарри. — И в то же время голос его звучал так близко!" Не просто рядом, но словно в самой голове, словно изнутри, словно он сам говорил это себе... Невероятно. Теперь он — часть него? Значит, теперь он навеки заперт в теле Волдеморта, как последняя часть его разорванной души? Но и руки, и тело, насколько он мог его осмотреть, остались те же. Но он слишком сильно боялся.

— Зеркальные чары, — выкрикнул он.

Маги, кто осмелился оторваться от толпы и хотел подойти к нему, тут же замерли: слишком уж странными были первые действия победителя Тёмного Лорда. А он засмеялся. Зеркальные чары показали то же самое бледное полудетское лицо с тем же самым шрамом, разве что ещё сильнее покрасневшим.

Именно в этот момент к нему прорвался Сириус.

— Гарри? Ты жив, Гарри! И ты победил его!

Все остальные тоже точно опомнились в этот миг ото сна. Послышались радостные возгласы, крики, всеобщее ликование, с каждой секундой нараставшее. Гарри почувствовал, что радость эта заражает и его тоже, хоть он и не отдался ей без остатка. Он улыбнулся широко и взглянул на крёстного, в глазах которого стояли слёзы.

— Сириус... Здравствуй, Сириус.

Но собственный голос показался ему чужим, равно как и крёстному. Слишком много стало в нём другого тона, какого-то холодного, рассудочного, сильного, а главное — чужого. Принадлежащего ему, тому, кого он только что убил. И, выходит, не до конца. Но просто молчать показалось обоим неловко. Они обнялись.

***

После смерти Волдеморта в Хогвартсе устроили большой праздник, но Гарри не захотел там быть. Правда, не стал он и сбегать: соблюдая приличия, поднялся, попросил прощения у достопочтенной публики и удалился прочь. Сириус, как верный пёс (каким он, в сущности, и был), вышел за ним следом.

— Куда теперь? — спросил его Сириус. Он боялся, что Гарри скажет: "Я не знаю. Я везде лишний!" — но нет. Тот облизнул губы и ответил вполне уверенно:

— К тебе, я полагаю. На Гриммо-Плэйс.

Особняк никогда не казался Сириусу особенно родным или влекущим к себе, но крестник говорил так уверенно... Да и потом, им требовалось место для серьезного разговора.

В особняке царило унылое запустение, ровно такое же, как и много лет назад, когда прежние обитатели его покинули. Кричер, старый их домовик, не выглядел слишком радостным, но и в открытую спорить не посмел. Принёс им послушно выпить и закуски и вышел прочь, шаркая ногами.

— Гарри, — начал Сириус, — признайся, что что-то с тобой не так.

— Я не преступник, Сириус, чтобы делать тебе признания. Но думаю, что ты вправе рассчитывать на мою искренность. И я скажу честно: мне кажется, я позаимствовал кое-что от Волдеморта в тот момент, когда он погиб. Мне кажется, часть его сознания проникает в моё... Ровно так же, как когда он был бесплотным духом и скитался, не имея тела... Но теперь у него есть вместилище: это мой разум.

— Ты не должен дать ему взять верх над тобой! — Сириус встревоженно протянул к нему руки, но Гарри впервые сам взял их, накрыв своей ладонью, узкой, но сильной.

— Пока что я сильнее. Но мне кажется, что... Что наши личности переплелись. И я не знаю, в какой момент моими поступками начнет управлять он. Поэтому ты мне нужен. Не дай упустить момент, когда я прикажу создать специальный концлагерь для грязнокровок.

Он рассмеялся при этих словах, и Сириус невольно поддался ему.

— Не сомневайся. Я останусь с тобой.

— Очень хорошо.

Они обнялись снова, в этот раз куда более искренно и горячо. Гарри прижался головой к плечу крестного, после чуть отстранился, посмотрел ему внимательно в глаза: — Надеюсь, ты простил меня за всё, Сириус? Не злишься на то, что я запер тебя.

— Я прочитал записку, Гарри. Я понимаю, что был тебе слишком дорог...

— И сейчас остаешься.

— Да. И всё же — можешь себе представить, что я почувствовал? Как я испугался, зная, что ты, едва оправившись от тяжелых повреждений, мало того что сбежал, да ещё и сбежал для того, чтобы выйти навстречу Волдеморту!

— Я больше не тот беспечный мальчишка, поверь мне, — Гарри вновь усмехнулся, но теперь грустно.

— Надеюсь, что хотя бы холодная рассудочность Волдеморта повлияет на тебя в лучшем плане.

Оба снова рассмеялись, хотя смех и подразумевал под собой достаточно страшную вещь.

— Я постараюсь держать себя в руках.

Сириус кивнул и снова всмотрелся в крестника внимательнее, точно рассчитывал заметить когти на руках или красный огонек на дне глаз. Но увидел он нечто другое: старшую палочку, которую Гарри легко крутил в пальцах левой руки.

— У тебя его палочка... И не только. Думаю, ты унаследовал с ней силу и могущество. Теперь ты — величайший по силе маг, после того, как Дамблдор и Волдеморт погибли.

Это признание подразумевало также и то, что следующий владелец получит её из рук Гарри, лишь победив его в свою очередь — но Сириусу не слишком хотелось сейчас поднимать эту тему. Он хотел быть счастливым, имея уже то, что есть, и он любил его. Любым.

Гарри отстранился, облокотившись на спинку кресла, продолжая вертеть палочку в тонких пальцах, и наконец задумчиво протянул:

— Знаешь что, Сириус? Мне кажется, я должен был унаследовать и ещё кое-что. Догадываешься или нет? Его власть над Пожирателями смерти! — произнес он и прежде, чем Сириус успел предостеречь его и вообще что-либо сказать, выкрикнул:

— Морсмордре!

Посреди полутёмной комнаты возникло изображение черепа со змеей, выползающей из его рта. Появилось и, расплываясь и рассеиваясь, исчезло.

— Август Руквуд! — И этот приказ, как показалось Сириусу, отдавал уже не Гарри, а сам Волдеморт. — Август, ты меня слышишь? Твой хозяин позвал тебя. Будь добр, не заставляй ждать.

Через несколько секунд послышался шорох, треск, раздался громкий хлопок, и посреди зала возникла фигура Руквуда. Он испуганно озирался, будто не знал, куда завела его тёмная метка. Разглядев Гарри, он как-то сдавленно вскрикнул и шагнул назад, будто хотел выбежать — но дверь за его спиной в этот момент захлопнулась, и бежать стало некуда. Руквуд приблизился к нему на дрожащих ногах.

— Здравствуй, Август. Ну, подойди сюда, не бойся. Кажется, ты не узнаешь нового хозяина? Или помнишь меня?

— Н-н-нет, — замотал головой тот. Выглядел он жалко.

— Да что ты? Да неужели? Кажется, ты забыл, как развлекался со мной в Азкабане?

Руквуд все качал отрицательно головой, так сильно, что это походило на нервный тик или на судороги, будто это хоть сколько-то могло успокоить Гарри и облегчить его собственную участь.

— Не надо, хозяин... Пожалуйста.

— А я ещё ничего и не начал делать. О нет. Дело ведь здесь за тобой: это ты должен заплатить мне сполна за всё. Понимаешь? Или нет? Ты не слишком умный, Август, верно? Хотя бы потому, что ты должен был просить меня о чем-то, встав для начала на колени. Круцио!

Тело бывшего заключенного изогнулось в неестественном припадке; он закричал, срываясь на бешеный визг, согнулся пополам, потом упал на колени, пытаясь справиться с болью — а Гарри все продолжал. Впервые в жизни он смог ощутить не страх перед чужой болью, а то холодное, мрачное удовлетворение, которое для Волдеморта было одним из немногих доступных ему удовольствий. Под конец пытки Руквуд извивался перед ним на полу, точно диковинный гигантский угорь, он сучил ногами, прижимал руки к животу, где сосредоточилась основная часть спазмов. Несколько мелких лопнувших сосудов в ушах заливали его виски кровью. Он хватал воздух ртом, как выкинутая на сушу рыба, но и тот, казалось, обжигал его легкие. И когда алый луч, что шел из кончика палочки, наконец прервался, Руквуд не мог вымолвить ничего, только вдыхал, испуганно распахнув глаза, и не сводил их с Гарри.

— Ты молчишь, Август? Тебе нечего сказать? — Голос Гарри казался недоумевающим и в то же время весьма саркастичным. — Ты действительно не знаешь, что сказать?

Руквуд завертел отрицательно головой.

— Да? А надо бы. Ты должен был сказать: "Благодарю вас, хозяин!". Но ты неблагодарен, Август, и ты будешь наказан. Сектумсемпра!

Новый луч света рассек кожу, и кровь, вырвавшись струями вверх, сперва обильно забрызгала пол, а потом, утихнув, выливалась по капле. Отдельные брызги долетели до края мантии Гарри и быстро впитались; правда, та была черна, и их не было видно в любом случае. Руквуд дернулся ещё несколько раз и затих, глядя в потолок остекленевшим взглядом.

Сириус, что сидел рядом с Гарри и не без замирания сердца следил за происходящим, осторожно пожал руку крестника.

— Гарри, прошу тебя.

— Уже поздно, Сириус. Я перешел черту.

— Ты вышел из себя. Хорошо, ты прикончил одного ублюдка — пусть с остальными разберется Визенгамот и Министерство.

— Визенгамот? Тот самый Визенгамот, который принял фальшивые доказательства моей вины? Который несколько месяцев раз за разом отклонял ваши с Дамблдором прошения о наказании этих тварей? Думаешь, я ничего не понял? О, справедливость этого суда я в полной мере ощутил на себе тогда, шесть с лишним лет назад. Не проси меня о снисхождении! И не проси меня доверять им.

Сириус вздохнул. Возражать ему он не мог.

— Не будь слишком жесток.

— Почему ты просишь об этом меня, но не просил их? Нет, Сириус, я доведу начатое до конца. Если ты не хочешь видеть этого — твое право. Я тебя не держу.

Повисло молчание, долгое, не меньше нескольких минут.

— Гарри... Я обещал себе никогда больше не оставлять тебя. И я буду с тобой.

— Ты боялся, что я — убийца. И я стал им. Иронично, не правда ли, Сириус? Главный твой страх воплотился в жизнь.

— Потерять тебя в любом случае было бы страшнее. За это время, что мы провели рядом, я понял... — он осекся, задумавшись и будто даже смутившись.

— Что, Сириус? Посмотри на меня, — попросил Гарри, протягивая к нему руку и заставляя поднять взгляд на себя. Голубые глаза встретились с зелеными, и Сириусу показалось, что теперь взор его крестника способен проникнуть до самых глубин души. "Он ведь должен был получить от Волдеморта и способность к легилименции, — запоздало промелькнуло у Сириуса, — что ж, так или иначе, прятать мне нечего", — и он признался:

— Понял, что не могу без тебя. Понял, что я готов принять тебя любым. Нет, даже больше. Я схожу по тебе с ума, — хоть и знаю, что ты назовешь это безумным и отвратительным, и, вполне возможно, новая часть тебя сейчас выместит на мне всю ненависть...

Но Гарри только покачал головой и рассмеялся:

— Ты и сам знаешь, что бояться нечего, так что же говоришь такое, Сириус? Хочешь ещё раз услышать мое признание? Так я скажу, — и он поднялся со своего кресла, встал ровно напротив и взял его за руки, снова произнося: — Я тоже люблю тебя, Сириус Блэк.

Сириус встал. Он был выше него, нагнулся — и они снова поцеловались. Губы коснулись губ не вскользь, не мимолетно, но уверенно. Они обнялись, высокое и сильное тело прижалось к стройному юношескому, между ними было тепло, почти горячо, пока Гарри не отстранился.

— Продолжим позже, — выдохнул он. — Сегодня у нас осталось ещё одно дело. Последнее незавершенное на сегодня дело. А потом приду к тебе. Можешь идти наверх. Я вижу, что ты устал.

Сириус отнекивался какое-то время, но настойчивая просьба Гарри и упоминание постели и ванной решили дело. И он отправился вверх по лестнице, стараясь не размышлять о том, что здесь будет твориться. Да разве это и могло быть важным после всех признаний?

Гарри проводил его и вернулся назад, а после снова вызвал кого-то через метку: Сириус, уходя, не слышал заклинания, но видел, как снова лицо крестника исказилось ненавистью, и как он смотрел сквозь него, сквозь время и пространство, будто точно видел, что делает сейчас тот, кого он ищет.

— Я здесь, на Гриммо-Плэйс, в особняке Блэков... И я жду тебя.

В этот раз тот, кого они ждали, явился через камин, взметнув клубы пыли и пепла, весь в темных пятнах сажи и копоти, и встал перед ними, осматриваясь сквозь упавшие на лоб космы волос.

— Х-хозяин? — дрожащим голосом позвал он, — разве вы живы?

— Я — твой новый хозяин, отродье. Подойди сюда.

Амикус наконец смог разглядеть, кто перед ним; надо сказать, будучи посообразительнее предшественника, он тут же развернулся и кинулся назад, но мгновенное "Замри!" остановило его. Гарри при помощи Левикорпуса перенес обездвиженное тело перед собой и сел обратно.

— Хотел было вернуть тебе способность двигать языком, но передумал: слышать тебя мне неприятно, да и ты вряд ли скажешь мне что-то умное... Или полезное. Я ошибаюсь? Мигни мне два раза, если это так, Амикус, и один раз — если нет, — и Гарри внимательно посмотрел на него, констатировав: — Так и думал. Следующий вопрос: ты уже понял, зачем ты здесь?

Движений не последовало.

— Нет? А жаль, Амикус. Я ведь хочу украсить этот зал перед тем, как вызвать сюда твоих остальных дружков: Лестрейнджей и Долохова. И, кстати, хочу сделать это примерно так же, как и ты тогда... Помнишь ты или нет, но ты подал мне мысль. Подал мне идею.

Вслед удаляющемуся Сириусу раздался предсмертный хрип, единственный звук, который мог издать обездвиженный и онемевший Амикус.

Но на его крики не отозвался никто.

Следующие трое сопротивлялись активнее — но и они, связанные дьявольскими силками и обезоруженные, вскоре стояли посреди главного зала особняка Блэков. Палочка Долохова с треском переломилась пополам и полетела ему под ноги, шлепнувшись в лужу крови, которая растекалась внизу, у них под ногами. Все трое смотрели на Гарри, не понимая, скорее всего, отчего он обрел над ними власть и смог призвать их, — но они уже явно представляли, что могло их ждать. Гарри встал и прошелся вдоль них, заглядывая в глаза. Гнетущая тишина: ни одной мольбы, ни единой просьбы, поскольку эти трое, едва оглядевшись вокруг, поняли, что их ждет. Но Гарри заглядывал им в глаза, и он мог прочесть их мысли. Долохов неотрывно крутил в мозгу одно-единственное имя, не то любимой, не то просто какой-то знакомой ему женщины. Рабастан Лестрейндж вырывался сильнее всех, и теперь, проникнув в его мысли, Гарри понял, что он делал это не просто так, а с надеждой добраться до порт-ключа в кармане брюк. Быстрая "Сектумсемпра", вскрик раненого Рабастана, новые брызги крови, упавший на пол светло-серый камень, тут же уничтоженный новым заклинанием, — и Гарри встал напротив старшего из братьев Лестрейнджей. "Люциус, — думал Родольфус Лестрейндж, — хорошо, что я успел подать знак Люциусу. Он должен прибыть сюда, тем более, что он тоже почувствовал жжение в своей метке".

— Да, это хорошо, что ты подал знак Люциусу, Родольфус, — кивнул он ему. — Строго говоря, мне даже стоило сделать это самому, но раз уж ты был так любезен... Как, ты удивлен? Ты не ожидал этого от того мальчишки, которого ты трахал в тюремной душевой? Посмотри в мои глаза — может быть, увидишь нечто знакомое.

Родольфус замотал головой, отрицая всё, но тут же замер, понимая, что злит его ещё сильнее. Дьявольские силки напряглись, не давая ему даже вдохнуть достаточно глубоко, не говоря о том, чтобы сдвинуться с места.

— Как, ты не видишь? Жаль. Сириус Блэк незадолго до тебя тоже пытался найти в моих глазах красный блеск... Он должен был быть тебе знаком по глазам твоего старого хозяина. Что ж, ладно! — Гарри сел на кресло, устраиваясь поудобнее, и продолжил: — Как-то вы подозрительно бледны, все трое! Вам не нравится, как украшен в честь вас весь зал? Красная дорожка под ногами, гирлянды... Нет?

Родольфус смотрел на блестевшую в свете свеч лужицу крови из горла Амикуса Кэрроу, потом перевел глаза вверх, — и увидел то, о чем Гарри говорил. Все внутренности, извлеченные из тела Руквуда, висели вдоль карнизов и лепных поясов под потолком, свисая, перекрученные, со стекавшей с них сукровицей. Его затошнило, и он упал на колени.

— Похоже, вы уже поняли, что вас ждёт. Что ж, я не буду тянуть драматическую паузу: ваш прошлый господин был мастером, но я не люблю ждать. Приступим.

***

Люциус Малфой опоздал. Вполне возможно, это спасло ему жизнь от случайной Авады и помогло не попасть под Круцио — но ненадолго. Его порция была впереди. Благородный лорд Малфой вышел из камина в зал особняка Блэков, и разве что самое редкое самообладание помогло ему не упасть, как Лестрейнджу. Зато впервые можно было увидеть, как и без того аристократически светлая оттенка слоновой кости кожа становится ещё светлее, чуть ли не белоснежной, с оттенком прозелени.

— Люциус, подойди ко мне.

— Гарри...

— Похоже, ты не вполне понял, с кем имеешь дело. Ты не узнал меня, Люциус?

Холодный высокий голос и дела, явно не соответствовавшие характеру того, кого лорд Малфой видел перед собой, — и лорд Малфой понял, что Волдеморт не убит, но растворился в этом невысоком зеленоглазом мальчике. Мальчике, который сделал весь пол алым от крови: местами она уже подсыхала, чернея.

— И ты уже должен был понять, что тебя ждет, Люциус... Но в твоих силах сделать свой конец достойным. Мне понадобятся кое-какие сведения от тебя, Люциус. И не дай Мерлин, если ты решишь вдруг мне солгать.

Тот кивнул, и Гарри жестом предложил ему сесть напротив.

***

А ровно через два часа он поднялся наверх, где Сириус, успокоенный тишиной, стоявшей последние часы, успел уже уснуть.

— Просыпайся, Сириус. Я покончил с ними.

Сириус кивнул, хоть и не был весел. Но он был готов идти за Гарри до конца.

— Я уже говорил, что последую за тобой. Даже если ты заставишь меня сделать себе черную метку, — неловко пошутил он.

— Думаю, очень скоро я поставлю тебе кое-какую другую метку, Сириус. На твоей шее или там, где ты сам позволишь. Может быть, даже не сдержусь и укушу, а? — и Гарри рассмеялся, увлекая его за собой к наполненной до края ванне.