9.

Автобус размеренно ехал по дороге, даже при небольшой скорости налетая на кочки; но Ваня настолько привык к этому маршруту с разбитым асфальтом, что внимания уже не обращал и пытался поспать хотя бы несчастные тридцать минут пути. За неделю работы без выходных и со сменами каждый день больше двенадцати часов он уснул бы и под взрывы, наверное — слово «устал» к ситуации вообще не подходило. В достаточной мере недосып и расшатанные алкашами в баре нервы описывало только нецензурное «заебался». Заебался, но всё равно встал в первый выходной довольно рано притащился на станцию, чтобы последний дообеденный автобус до Феодосии не пропустить.

Но если под очень громкое обсуждение рассады и начала дачного сезона двумя бабками впереди, под рассказ про работу орущего в телефон мужика сбоку — и тряску на кочках, конечно же, — спать, может, и можно было, то под постоянные пинки в спину — нет. Позади Кислова сидел ребёнок, который мало того, что орал всё время до отправления автобуса, требуя чупа-чупс, на что его мать не обращала никакого внимания — в мыслях пронеслось, что в детстве Лариса его самого бы за такие выходки уже прибила, — так ещё и пинал спинку сидения парня. Он уже оборачивался с вежливой просьбой прекратить — хотя Кисе хотелось как минимум рявкнуть, а как максимум дать подзатыльник, — и тот действительно прекратил. На целых пять минут, в которые Ваня и начал проваливаться в сон. Покой был недолгим, и сейчас Киса снова ненавидяще смотрел на пацана через щель между креслами — а тот противно улыбался. Ваня готов был поспорить, что он это специально делает. Мамаша же безучастно смотрела в окно.

На сжатую в кулак руку Кисы опустились холодные пальцы, и он прекратил сверлить взглядом надоедливого ребёнка и повернулся обратно, скользнув по обеспокоенному лицу матери взглядом. Погладив кисть Ларисы большим пальцем, парень глаза прикрыл снова, только тихо пробурчав:

— В следующий раз надо в самом конце сесть.

Лариса кивнула, облегчённо выдохнув, хоть и не думала на полном серьёзе, что сын может взорваться и наорать и на ребёнка, и на его родительницу, как определённо сделал бы раньше. С недавнего времени Ваня действительно стал спокойнее — но в последние дни это хрупкое достижение трещало по швам. Спрашивать причину Лариса у него не решалась — но узнав, что Анжелика вернулась в город, стала догадываться. Но Ваня старался, и это было видно — хотя бы в том, что он сейчас промолчал, и вообще сидел в этом автобусе.

Киса же думал о том, что созерцание видов за окном мамаши этого пиздюка нарушил бы, не будь рядом его собственной матери. Он не стал усугублять то, что она и так каждую субботу нервничала, словно от этих поездок в Феодосию зависела её жизнь; и эти мысли вызвали сравнение с матерью Вишнёвой, у которой жизнь и правда под угрозой. Лика при их тогдашнем разговоре на пляже упоминала, что на этой неделе в соседнем городе Елене назначили обследования перед операцией — и невзначай добавила, как поездок в Феодосию теперь боится. Киса бы ни за что не признался, но чувствовал то же самое — разве что ни у кого из его близких диагноза «рак» не было. Зато была давняя зависимость от наркотических веществ.

Постепенно Киса заметил, что пейзажи за окном и правда успокаивают. И хоть поездки до ближайшего от Коктебеля центра по лечению наркотической зависимости Ване уж точно не в радость, последние несколько недель таких усилий над собой, как раньше, не требуют. Вчера, когда в баре очередной посетитель оплатил две рюмки водки и протянул одну Кисе, попросив выпить с ним не чокаясь — помянуть отца в день годовщины смерти, Киса выпил и впервые поймал себя на мысли, что по своему отцу — год назад внезапно ставшему живым — скучает. Ему или матери он говорить об этом не собирался — он и из головы постарался эти мысли быстрее выкинуть. Но это не отменяло факта, что впервые он хотел еженедельной встречи. Посещения родственниками разрешались раз в неделю — и с января Киса суббот не пропускал, пусть первое время они и были для него хуже каторги. В самую первую — когда Антон на лечение только лёг, а Лариса всё убеждала сына, как важно отца поддерживать — Ване хотелось сказать Вишнёву что-нибудь оскорбительное, чтобы тот опять закрыл его на пятнадцать суток и пару этих суббот он пропустил. Плевать ему тогда было на Антона и на то, в чём он нуждался — в поддержке семьи, в социальной адаптации или в семейной терапии. Потому что Антону, по мнению Кисы, было плевать, что семью он волей случая обрёл — с той самой весны и несостоявшейся дуэли он только и говорил, что завяжет что уменьшает дозы, что ему лучше и что он старается для них. Лариса верила — звала его на ужины, которые сама и готовила, пыталась включать в «культурные вылазки» в местный ресторан или в кино Ваню, даже знакомство с Ваниным дедом организовала — в общем, делала всё, чтобы из трёх людей с поломанными судьбами сделать нормальную семью. А Ваня по себе знал, что семьи с наркоманом быть не может — эта мысль на подкорке мозга отпечаталась, бесконечно озвучиваемая отцом Лики. И хоть признавать это было больно и унизительно, в этом он был прав.

Киса понимал, почему мать ведёт себя так. Потому что просто-напросто любит — человека, который абсолютно её не заслуживал. И он бы мог его за это возненавидеть — если бы был идиотом, параллели проводить совсем не умеющим. А он прекрасно понимал, что так же его самого любила Лика. Если уж и ненавидеть, то только комплектом — себя и новоиспечённого батю вместе, за то что они оба проебали слишком много, и попытки это исправить успехом уже никак увенчаться не могут. Пусть даже если в них до последнего будут верить женщины, которые их любят. Что Киса ещё на прошлой неделе был уверен в полном безразличии Вишнёвой в его сторону, а сейчас уверенность исчезла, он старался не думать.

Но Антон всё равно пытался. И на пятый месяц его пребывания в рехабе стало ясно, что на этот раз всё серьёзно, и слова о надежде на новую жизнь — не просто слова. На позапрошлой встрече даже местный психолог был — расписывал во всех красках, каких положительных результатов достиг пациент. И хотя Киса тогда сидел с лицом отрешённым и молчал, в глубине души за отца радовался. А ещё глубже — надеялся, что если вдруг тот и правда сможет, то и у Кисы когда-то получится уйти от своего прошлого и всех сопутствующих ярлыков.

Киса злорадно улыбался, когда на выходе из автобуса пинавший его сидение ребёнок запнулся об порожек и со ступеньки упал, содрав коленки. Пройдя мимо и чуть не оглохнув от его визга и поравнявшись с матерью, Ваня бросил что-то про карму, на что Лариса рассмеялась, чем сильно удивила парня. Продолжая шутить и говорить о каких-то глупостях, они свернули к дорожке, ведущей мимо лесопосадки и заканчивающейся прямо у центра реабилитации. И обоим впервые за долгое время в пределах этой локации не было тревожно.

Но вот контрольно-пропускной пункт на Кису всегда давил: недовольный охранник, заставляющий подписывать документы каждого своей рукой, будто входили они на стратегический объект; сплошной металлический забор, камеры наблюдения и досмотр личных вещей такой тщательный, что Ваня даже как-то пошутил, что заставят до трусов раздеваться. Охранник, однако, зыркнул так, будто заставить вполне мог — Кису вообще напрягало, как тот вечно на него смотрел. Словно насквозь видел: каждую проглоченную им когда-либо таблетку и каждый скуренный косяк. Может, за годы работы в столько специфичном месте научился торчков определять на глаз, с первого взгляда. И когда после входа на территорию за Кисой и матерью закрывалась железная дверь, в голове пробегала мысль, что Ваню тут лечиться принудительно оставят, оформив семейную скидку.

Пока ждали Антона в комнате свиданий, Лариса уже в таком хорошем настроении, как по пути, не пребывала. Киса смотрел на мать из-под кудрявых прядей, спадающих на лицо, и пытался угадать, о чём та думает — искренне надеясь, что их мысли не совпадают. Ваня её обречённое лицо в тот самый проклятый день января помнит в деталях — и до безумия боится увидеть ещё раз, только уже из-за него в частности.

Снег падал на землю уже вторые сутки с редкими перерывами, и слякоть под ногами противно хлюпала. Голова раскалывалась — проведённые в камере пятнадцать суток давали о себе знать, а в глаза словно песка насыпали, и даже моргание приносило дискомфорт. И хотя вышел Киса ещё утром и в порядок себя более-менее привёл до вечера, ощущение дереализации никуда не делось. После этих адовых пятнадцати дней с ломкой и паникой, весь мир вокруг вообще казался адом: был слишком шумным, слишком ярким, слишком живым. Если утром, по возвращению домой, после употребления всё казалось более-менее приемлемым, то теперь ощущалось невыносимой каждая мелочь — потому что пришло осознание, что ради возвращения к таблеткам он и терпел все эти пятнадцать дней, не срываясь на что-то, что бы ему продолжение этих весёлых каникул обеспечило.

Киса вертел в руках пачку сигарет, за которыми и выходил из дома — и почувствовал какую-то бешеную тревогу, когда зашёл в подъезд и услышал шорох этажом выше. Свалив всё на обострённые после ломки чувства, он на ватных ногах поднялся по лестнице — и когда до двери квартиры оставался один пролёт, замер на месте. Потому что у нижней ступеньки, прислонившись к стене и почти завалившись на бок, сидел Антон.

Подъезд благополучным не был — перешагивать через пьяных соседей было в порядке вещей, и Ваня даже не сразу понял, что перед ним с синеватыми губами и дрожащими руками с пустым зип-пакетиком в них сидит его отец. Киса понятия не имел, что происходило у него за время Ваниного отсутствия, но перед арестом Антон держался неплохо; а сейчас был явно на грани передоза.

— Твою мать, — моментально выйдя из оцепенения и кинувшись к отцу, рявкнул Киса, начиная трясти мужчину за плечо. — Ты совсем охуел? Слышишь меня?

— Ванюша, — невнятно пробормотал тот, полуприкрытых глаз так до конца и не открывая. Голос был совсем тихий, а дыхание рваное и частое. Антон снова опустил голову, чем вывел Ваню из себя ещё больше, заставив заорать:

— Вставай, блять! — подхватив отца подмышки, Киса пытался поднять его, но тело Антона не слушалось; Ваня и сам был не в лучшей физической форме и на секунду ему показалось, что он рухнет рядом с папашей, и сердобольная бабка из квартиры напротив вызовет ментов сразу на обоих. У Вишнёва рожа от счастья лопнет, если они встретятся буквально через десять часов после того, как Кису выпустили. — Пойдём, сука, пока ты тут не окочурился, — хрипя и всё-таки подняв мужчину на ноги, Киса потащил его к лестнице. И уже вызвав скорую, наконец оказавшись на улице, Ваня усадил отца на лавочку у подъезда, тяжело дыша. Но и тогда вздохнуть и хотя бы дыхание выровнять не удалось — потому что замерев, перед подъездом стояла Лариса, переводя взгляд с Вани на Антона и обратно с бешеной скоростью. И видя, сколько страха и отчаяния было в её глазах, как тряслись её губы, Киса возненавидел себя так сильно как никогда раньше — потому что сегодня, пережив пятнадцатидневную ломку, без единого сомнения вернулся к препаратам вместо того, чтобы после такой длинной отмены хотя бы попытаться слезть.

И когда в первые встречи в этой полупустой комнате для свиданий Лариса даже не смотрела на Антона, задавая лишь формальные вопросы о самочувствии и уходя из клиники задолго до окончания приёмных часов, Киса чувствовал себя так, будто с него кожу заживо сдирали. Не потому что было стыдно — а потому что в отце он видел себя через лет десять; и ощущал к тому смесь из жалости и отвращения. В голове у Вани тогда бесконечно крутилась одна мысль: на него никто так смотреть не будет, потому что приходить к нему на свидания будет некому — как и в принципе отправить на это лечение. Но легче от этого почему-то не становилось. Радовало только, что Антон не пытался читать сыну нотации и ставить себя в пример — Ваня с этим и сам прекрасно справлялся, и если бы услышал хоть намёк от родителя — готов был поклясться, что больше бы порога этой клиники не переступил. Но взгляд у отца был в то время пустой настолько, что вместе с обрывистыми односложными фразами создавал впечатление, что Антон в таком ключе и не думал.

Точного момента, когда всё стало более-менее сносно, Киса бы не назвал. Может, когда Антон стал уже «чище» и диалоги с ним не стали похожи на диалог с китайским болванчиком; может — когда подарил Ларисе её портрет простым карандашом, нарисованный на арт-терапии; а может — когда прощаясь он неловко обнял мать, а потом и самого Ваню, и еле слышно прошептал «спасибо, что вы есть». В напускном холоде Ларисы первые трещины появились ещё до любого из этих моментов, что Ваня отметил; а когда для него самого эти субботние поездки перестали быть просто формальностью ради матери, не знал. Просто в какой-то момент стал замечать, что субботы в календаре перестали видеться такими уж тяжкими, как зимой.

Но каждая из этих суббот всё равно пугала. Неизвестностью, звучащим в голове «а что, если», стереотипом «бывших наркоманов не бывает» и звенящими в ушах фразами знакомых о пустой трате денег. И если Ваня привык к бесконечному осуждению общества и внимание обращал на это по минимуму, то Лариса такой независимой не была. Кисе хотелось каждому, кто хоть что-то плохое говорил про Антона, разбить нос и заставить заткнуться — не ради того, чтобы защитить отца. А ради матери, которая в него верила и слухов за спиной от ничего из себя не представляющих людей не заслуживала.

Ваня видел, как она с облегчением расслабила плечи и улыбнулась, когда в зал вошёл Антон, улыбаясь широко и сходу обнимая и её, и Ваню, сидящего рядом на подлокотнике кресла. Выглядел отец и правда отлично — даже не в сравнении с полутрупом, который не смог дойти до квартиры и валялся в подъезде в январе, — а просто отлично. Как здоровый человек без дрожи в руках, с ясным взглядом и не вымученной улыбкой. До семейной идиллии было далеко — но смотря на отца сейчас, Ваня впервые осознал, что его уважает. Всё портит только мысль, красной строкой бегущая в голове: сам Киса бы так стараться смог вряд ли — все эти терапии с рисованием, работа с психологом и всё прочее возможным в отношении его самого ему не представлялось. И хуже этого только продолжение этой мысли, всплывающее каждый раз при виде здания клиники: он бы попробовал, если бы вдруг его попросила Вишнёва. Не сейчас, конечно — но тогда, когда он её ещё по-настоящему любил. Хоть, блять, из пластилина лепить, не то что рисовать.

Когда мать, улыбаясь, говорит что-то о планах на лето, в которых Антон вполне вероятно может участвовать, Ваня переключается на родителей обратно и понимает, что был бы этому рад. Ни за что не скажет об этом вслух и вообще старается себя убедить, что представлять это не стоит — потому что в его окружении были случаи, когда переступив порог рехаба срывались практически в этот же день. Но до чёртиков сильно хочется верить, что в данном случае так не будет.

Позже, когда время посещения подходило к концу, все трое даже смеялись с рассказов Кисы о работе в баре — и Антон шутит, что вскоре обязательно в бар заявится, на что Киса только глаза закатывает:

— Так и быть, стакан сока за счёт заведения, — ухмыляется он.

— Ну что за детский сад? Несерьёзно, Вань. Я рассчитывал на безалкогольное пиво, — Антон складывает руки на груди, этим жестом как бы показывая обиду, и Лариса, смотрящая на них, замечает, что Кисина усмешка уже теплее.

— У нас такая бурда не продаётся так-то. Но ладно уж, я сам куплю банку. Спешл фо батя бармена. — На этих словах заходит санитар, оповещая немногочисленных присутствующих посетителей о конце времени свиданий; но даже работник замечает, что Антон буквально от счастья светится, обнимая кудрявого парня.

Киса даже не сразу понимает, что отца в его словах так впечатлило — потому что вряд ли причиной его объятий и шёпота «спасибо, сынок» действительно банка нулёвки. Но Лариса заметила моментально: до этого момента Ваня Антона отцом — или хотя бы «батей» не называл ни разу. Ваня же это осознаёт только сидя в обратном автобусе до Коктебеля, когда за окном пролетает перечёркнутый указатель «Феодосия» — и тут же сваливает на то, что мысли у него после недели работы без выходных путаются, не говоря о словах.

Смотря на проносящиеся за окном пейзажи, Киса старается об отце не думать, потому что сентиментальности на сегодня и так лимит слишком превышен. И не думать получается легко — потому что за исключением коротких периодов вроде последних трёх часов, из головы Кислова не выходит Лика. И после того, как разблокировав телефон в третий раз — первые два заставлял себя заблокировать его обратно, — он всё-таки открывает Телеграм и печатает ей сообщение.

Киса: «ну чё там»

«все собаки вернулись домой?»

Мать сидит рядом и дремлет; Киса ответ от Вишни получить в ближайшее время не ожидает и снова следит за мелькающими мимо деревьями. Но та отвечает почти моментально:

Вишня: «Ты про Мела?»

Киса: «а кто у нас ещё может вернуться»

«Гендосина в теории канеш»

«но я бы у тебя так с нихера не интересовался»

Вишня: «Мел приехал, да»

«Мы на базе»

Она набирает ещё что-то, но печатать перестаёт. Киса тупо смотрит на исчезнувшее три точки под именем и чувствует себя как-то растеряно, потому что понятия не имеет, что ей отвечать. Но надпись «печатает» появляется снова и за ней всплывает ещё одно сообщение:

Вишня: «Тебя ждать?»

Киса: «я думал, вы и так ждёте»

«а вам и без меня походу норм»

«крысёныши»

Вишня: «Мел говорит, что ждём как второго пришествия»

Киса: «ок, это Мел, а ты?»

Вишня: «А я атеист»

Киса усмехается, а в Телеграме отправляет закатывающий глаза стикер и еле сдерживается, чтобы пошло не пошутить про коленки, но всё-таки дописывает:

Киса: «через минут 40 приду»

«скажи Мелу, чтобы всё пиво или чё вы там пьёте не выжрал»

Вишня: «У Мела вообще-то тоже есть телефон»

Киса: «а я по привычке сразу чат с тобой открываю, что ж поделать»

Киса заблокировал телефон, думая о том, что после этого его сообщения она обязательно смутится — и, наверное, пожалуется Мелу, что Киса мог бы писать ему. Но приезд Мела был просто предлогом — потому что после недели работы без выходных, после раннего подъёма сегодня, после как бы там ни было выматывающей нервы поездки в рехаб, Кисе не особо-то хотелось с другом видеться. Это могло бы потерпеть до завтра. Но слишком сильно хотелось увидеть её. Узнать, как её дела, как прошла эта неделя, да вообще посмотреть в её глаза и убедиться, что с ней всё хотя бы в относительном порядке. Потому что за прошедшие семь дней он сто раз писал ей этот глупый вопрос и удалял, так и не отправив. Киса убеждал себя, что никакого права вмешиваться в её жизнь больше не имел. У неё хватает проблем и без этого — и выкинуть из головы, как она плакала на той чёртовой вечеринке из-за него, не получалось. Но если они будут пересекаться ненамеренно, как на пляже или как сейчас с Мелом — поинтересоваться по старой дружбе ведь мог? Потому что как бы всё не закончилось у них тогда, Кисе всё равно на неё не было.

Буквально через полчаса Киса открыл незапертую дверь базы, ещё с улицы заметив, что внутри как-то подозрительно тихо. У Вишни с Мелом, конечно, связь была особая, но они оба не то чтобы любили молчать — а в первый день вместе после того, как они не виделись с января, это тем более казалось странным.

На диване, сложив ноги на журнальный стол, сидел Егор, держа в руках открытую бутылку пива и при виде Кисы улыбнулся так широко, что Киса даже поверил, что он действительно ждал его с нетерпением.

— Бля, к тебе эта шапка приклеилась? Уезжал в ней, приехал в ней, — кивнув на головной убор друга, «поприветствовал» Кислов, вваливаясь в здание и дверь прикрывая.

— Киса, бро! — Мел сразу подскочил с дивана, Кислова обнимая крепко настолько, что он даже от неожиданности пошатнулся, но тут же собрался, хлопая друга по спине:

— Ура депортации из культурной столицы, — ухмыльнулся он. — Теперь на три месяца ты снова быдло, — Киса взял новую бутылку пива со стола и, открыв, чокнулся с Мелениным. Киса сделал глоток и как можно непринуждённее спросил: — Где Вишня?

— Ушла домой минут пятнадцать назад. Я думал, вы пересечётесь. — Упав обратно на диван, ответил Мел, пристально смотря на друга. И хотя Киса тряхнул головой, чтобы чёлка привычно упала на глаза, от Егора не скрылось, как он моментально изменился в лице.

— Одна типа? — Киса даже не знал, что его сейчас выбило из равновесия сильнее: что он так спешил сюда из-за неё и не застал, или что она, вполне вероятно, ушла специально, чтобы с ним не встречаться. Ещё и одна.

— А с кем? Мы тут вдвоём и были, — не понял Егор.

— Какого хрена ты её не проводил? — зло бросил Киса.

— Кис, на улице шесть вечера. Светло ещё даже. Она же не ребёнок, дорогу знает. — Киса уставился на друга исподлобья, вроде бы и понимая, что Мел прав; но одновременно раздражаясь с каждой его репликой всё больше. Потому что он сам бы её одну не отпустил, пусть на часах хоть полдень будет. Мел продолжил осторожно: — Ты чё напряжённый такой?

— Нормальный, — отмахнулся Киса, снова поднося к губам бутылку. Говорить Мелу, что от его хорошего настроения не осталось и следа, он не собирался, хоть на языке и вертелся вопрос, почему Вишня вообще ушла так резко. Но Меленин словно читал мысли:

— У неё маме плохо стало. Вроде ничё серьёзного, давление, но отец в ночную смену сегодня. Позвонил ей, и она ушла сразу, — не спуская с друга глаз, объяснил парень. — Кис, ты же понимаешь... ей сейчас не совсем до друзей.

— Понимаю, не дебил, — хмыкнул Киса, царапая ногтем этикетку пива. — Просто... сука, мне не похуй. И помочь тут нечем, и даже как дела спросить не могу. Как додик, блять, — столь откровенных описаний Егор не ожидал, и даже на минуту растерялся, но Киса продолжил более в привычной манере: — Если бы ты тогда сразу сказал мне, что она приехала и почему приехала, было бы не так уёбищно. А теперь я совсем мудаком себя ощущаю, что ей и так херово было, а ещё я всякую хуйню творил.

— Кис, — сглотнув, начал Егор, впервые чувствуя себя так неуютно наедине с лучшим другом. — Я уже говорил тебе, но повторю: я не хотел ничего скрывать. Но Лика попросила, блин. — Мел начал жестикулировать: — Я пытался ей объяснить, что ты тоже мой друг. Она для меня не выше, я между вами выбирать не могу и не буду, но... — он прервался на секунду, и тут же продолжил: — Она девчонка, блять, Кис! Ей априори уступаешь, потому что так надо, — Егор поднял глаза на друга и сказал уже тише: — Прости меня. Я не хочу спустя полгода после последней встречи ругаться из-за Вишни. Но если ей тогда казалось, что ей будет хоть чуть-чуть легче, если я тебе не скажу, то... то я попробовал её защитить. И попробую ещё раз, если нужно. Ты ведь тоже самое делаешь, только не признаёшь.

— Так, так, всё, хорош, — внезапно перебил Ваня. — Я всё ждал, когда у тебя слова кончатся и не останавливал, а ты врубил мозгоправа. Никто с тобой не ругается, понял? — фыркнул Киса, и Егор тут же улыбнулся:

— Но лучше же прояснить, да? — Кислов закатил глаза, допивая начатую бутылку. Мел не успокаивался: — Я тогда, если честно, хотел тебе сам сказать про её приезд... но боялся, что тебе башню снесёт.

— А мне всё равно снесло. Красава. — Ухмыльнулся Киса, и атмосфера понемногу переставала быть тяжёлой.

— Кис, ты мой самый близкий друг. Ты и Лика, — с интонацией максимально серьёзной сказал Мел, но тут же получил подушкой, которую в него кинул Ваня.

— Только в дёсна долбиться не будем с твоего позволения после таких признаний, ладно? — заржал тот, открывая ещё две бутылки пива и протягивая одну Меленину. — Я рад, что ты приехал. Хоть будет, с кем бухнуть нормально, душевно типа. Ну и твои сопли про Анжелку с непривычки даже интересно послушать, — Мел усмехается в ответ, и те чокаются бутылками снова.

Разговаривают обо всём — что произошло за эти полгода, о Питере, о рехабе, где лечится Антон, о баре, где работает Киса; и когда повисает пауза, Мел осторожно, как бы проверяя реакцию, говорит:

— Ты сказал, типа не можешь у Лики спросить, как дела.

Тишина нарушается только щелчками зажигалки, которую Киса не выпускает из рук, пока полулёжа сидит в кресле и смотрит куда угодно, но не на Мела.

— Когда? — тактика прикинуться дураком срабатывала почти всегда; но сейчас Киса просто тянул время. С Мелениным не отмазаться от глубоких разговоров о чувствах, как ни пытайся. Он как пиявка вопьётся и пока признание не высосет — не отстанет.

— Когда пришёл, Кис. — Устало выдыхает тот. — Не берусь утверждать на сто процентов, но думаю, что она была бы рада.

— И батя её конченный, читающий сообщения вместо неё, тоже был бы рад, — отмахнулся тот, явно пытаясь тему закрыть.

— Она как раз сегодня говорила, что теперь телефон из рук вообще не выпускает и пароль сменила. — Тихо ответил Егор, и сердце Кисы болезненно заныло. Сменила пароль. Значит стоял всё-таки старый... в котором ещё было место ему. — Я же не заставляю вас сойтись, Кис. Но нормальные человеческие отношения поддерживать-то можно.

— И как я жил без твоей психологической поддержки? — фыркнул он. — Просто чувствую себя щенком ёбаным, которого пинают, а он всё равно ластится и ноги лижет.

— Не знал, что ты фут-фетишист, — заржал Меленин, больше попыток образумить Кису не делая; осознавая, что уже ничего в чувствах друзей друг к другу не понимает. По крайней мере, чем Вишня Кису «пинала» — точно; но спрашивать не решается, чтобы диалог снова не стал напряжённым. В конце концов, Киса имел право чувствовать эмоции от этой ситуации совсем другие, нежели Лика.

Но когда Егору внезапно пишет Анжела и тот становится поглощён телефоном настолько, что вокруг ничего не замечает, Киса всё-таки свой вытаскивает и заходит в самый первый чат в Телеграме.

Киса: «всё норм?»

На этот раз Вишнёва так быстро не отвечает; но минут через пятнадцать, когда Анжела к разговору с Мелениным интерес потеряла и тот стал собираться домой, Кисе приходит сообщение. Резко тормознув друга просьбой посидеть «пять сек», Ваня моментально открыл диалог:

Вишня: «Более-менее»

«А у тебя? Увиделся с Мелом?»

У Вани внутри всё сжимается оттого, что она даже в такой ситуации интересуется им.

Киса: «ага, щас тоже с ним»

И пока не передумал, пока на уставший от недосыпа организм действует даже слабоалкогольное пиво, Кислов резко дописывает:

Киса: «жалко, что без тебя»

«надо повторить как-то с общим сбором, чё думаешь?»

Сердце стучит слишком уж часто, пока под именем стоит «в сети» и горят две синие галочки; а когда надпись меняется на «печатает» — готово из груди выпрыгнуть, и Ваня ненавидит это состояние.

Вишня: «Да, жалко»

«Думаю, что впереди целое лето и это неизбежно»

Киса: «а в мае не? без вариантов типа?»

Вишня: «Это уже как в той песне Коржа, которую Гендос пьяный всегда пел»

Киса: «можешь отказать мне, но только не в мае ;) »

Вишня: «Если ты больше не будешь работать без выходных, то точно соберёмся и в мае»

Киса: «считай что я ради этого уже уволился нахуй»

— Чё лыбишься так широко? — усмехнувшись, спросив Мел, отвлекая Кису от переписки.

— В рабочем чате шутка угарная. Вставай давай, попиздили по домам, — убирая телефон, отмахнулся Киса.

— Понятно, — кивнул Мел, сдерживая смех и выходя из чата с Вишнёвой, где висели сообщения:

Вишня: «Если это ты флиртуешь со мной с телефона Кисы, то завязывай»

«А если не ты, тогда оба завязывайте пить»

«Потому что я давно протрезвела, а всё равно отвечаю»