6.3

Глава задержалась по причине того, что я на неделю уезжала на море! И хотя я искренне старалась закончить главу до отъезда, она разрасталась как снежный ком, так что я оставила эти попытки. Но справедливости ради: если позапрошлая глава (6.1) была ОЧЕНЬ большой, то эта просто ОГРОМНАЯ (13 страниц вместо привычных 6-7). Думала даже поделить её на две, но разрывать смысл не хочу. Желаю приятного чтения и надеюсь, что вы не скажете что-то вроде "лучше бы автор утонул в этом море нахуй", когда дочитаете (и что вообще напишите свои эмоции, конечно) :)

***

Киса открыл замотанную проволокой калитку, и двое зашли на территорию заброшенного парка. Первые капли дождя начали падать как раз в этот момент, и Лика неприятно поёжилась — помимо этого, здесь было темно, хоть глаза выколи. Даже пустырь перед коттеджным посёлком, где и так редкие фонари работали через один, можно было назвать хорошо освещённым в сравнении с местом, где раньше они бывали чуть ли не каждый день. Парк не изменился: уже, кажется, навсегда застывшие аттракционы торчали чёрными силуэтами; вдалеке завыла бродячая собака — они всегда здесь обитали; а асфальт под ногами совсем разрушился от времени и пестрил выбоинами — и хоть в темноте их было не разглядеть, подошвой обуви они чувствовались прекрасно.

Гром продолжал греметь, и инстинктивно двинувшись к Ване в этой густой темноте, Лика случайно коснулась пальцами его пальцев — и он тут же их переплёл, отметив про себя, насколько холодными были руки девушки. Капли становились крупнее, хоть и всё ещё были редкими, и он потащил Вишнёву к старому ангару, но на бег переходить не стал, учитывая окружающую обстановку и количество выпитого ей алкоголя. Хотя девушка и держалась хорошо, Киса чувствовал, что её тело рядом стало тяжелее и мягче — и в голове сразу всплыли все разы, когда она напивалась на таких же вечеринках, и он забирал её оттуда и тащил к себе домой.

— Я уже и забыла, как тут жутко по ночам, — тихо сказала Вишня, стараясь шагать в такт широким шагам Вани и в собственных ногах не запутаться. Не до конца просохшая после зимы и частых дождей земля была готова разъехаться под ногами, и Лика сосредоточенно переставляла ноги, которые уже становились ватными. Тёплая рука Кисы, сжимающая её пальцы, заставляла сопротивляться угрожающе покачивающемуся миру, и вырывать её, чтобы снова повиснуть на его локте, не было ни сил, ни желания.

— Да уж, готовые декорации для хоррора, — усмехнулся Киса, и с грустью отметил, что предполагаемой лужи перед входом в заброшку не было. Нехотя отпустив руку Вишнёвой, он достал ключи от навесного замка откуда-то из-под жестяной крыши — Лика не уследила, и открыл хлипкую с виду дверь. Он вошёл первый, включив фонарик на телефоне и оглядев помещение — внутри, как обычно, никого не было, и он махнул рукой Вишнёвой, чтобы та вышла из-за его спины. Чуть отойдя в сторону, пока Ваня закрывал дверь изнутри, Лика всё равно находилась поблизости, и он окинул её чуть насмешливым, но тёплым взглядом — дерзость испарилась без следа, раз она так жмётся рядом. Лика боится наконец не его; а чего именно — грозы, темноты или воспоминаний, связанных с этим местом — Ване было всё равно.

На улице, словно только их и ждал, хлынул ливень — ангар наполнился стуком воды по крыше и по нескольким треснувшим окнам. Воздух внутри здания был сырым, но Лика обратила внимание не на это:

— Керосин до сих пор не до конца выветрился... — растеряно пробормотала она, оглядывая стены с облупившейся штукатуркой.

— Ага, ментёныш точно не экономил, когда хотел тут всё спалить, — зло хмыкнул Киса. Повезло ещё, что залил он им только один угол, а не всю комнату. Киса к этому запаху уже привык, хоть и бывал на базе сейчас нечасто; если бы Лика не сказала, то и не обратил бы внимания. А так теперь тоже чувствует: и керосин, и почти физически — воспоминание, когда во время Дня Рождения Анжелы он поругался с Вишней и пошёл сюда.

Киса, сам себя накрутивший и сам же превративший простую шутку в ссору, просто хотел побыть один и в тишине. Шёл на базу, располагавшуюся минутах в пятнадцати от дома Анжелы, и планировал посидеть там, покурить косяк и, наверное, успокоиться, потому что понимал — Лика тоже была на нервах из-за предательства Хэнка, но на Кисе срываться не думала. Мелу в данный момент вообще ни до чего, кроме Анжелы, дела не было — ни до того, что теперь будет с «Чёрной Весной», ни до, тем более, их разборок. Затягивать ссору с девушкой он не планировал, но прямо сейчас извиниться бы не смог — поэтому и пришлось устроить прогулку с сомнительной целью.

Но подходя к зданию Киса понял, что одному побыть не выйдет и встретил тут Хенкина. Ваня не сразу понял, что тот делает — и лишь когда в нос ударил резкий маслянистый запах, картинка сложилась в одно целое. Кисе казалось, что испортить всё ещё сильнее Боря уже просто не может — но тот явно решил не сдаваться. Если бы он пришёл минут на пять позже, никакой базы бы уже не было — и Ваню переклинило. Не оттого даже, что этот ангар был для него вторым домом — а оттого, как он сейчас ненавидел самого близкого когда-то друга и не намного меньше — себя, за то что в очередной раз доверился и это вышло ему боком. Киса был уверен, что в конце концов он всегда будет оставаться один, и вряд ли заслуживает большего; но какая-то часть хотела верить, что люди, которых он любит, любят его не меньше и всё-таки останутся. Сейчас Киса точно знал, что эту часть в себе надо задушить и проверить пульс, чтобы больше не выползла.

Ваня наносил удары, не останавливаясь — Хэнк особо и не сопротивлялся, лишь иногда прикрывая лицо и пытаясь откатываться по полу, когда падал; но в какой-то момент прекратил попытки встать в принципе, хотя Киса и тогда не успокоился. И хотя Борю он уже и так избил до полусмерти, вспоминая напыщенное лицо Хенкина-старшего казалось, что отхуярил он его сына недостаточно. Киса прекратил лишь когда собственные руки саднило так, что каждый новый удар отдавал болью в предплечья.

Уже через минут пять Киса тащил за шкирку Хенкина, еле перебирающего ногами, к его дому — благо, жил тот недалеко от заброшенного парка.

— Я тебя убью нахуй, ментёныш, если ты ещё раз решишь в поджигателя поиграть, понял меня?! — рявкнул Киса, кидая не сопротивляющегося Борю на скамейку у его подъезда. — И всемогущий папочка не спасёт, — рыкнул в конце, пнув Хэнка по ногам и резко уходя от него.

И хотя по пути обратно в дом Бабич Ваня клянётся себе, что больше никого близко не подпустит и на россказни о крепкой дружбе не поведётся, хочется ему только одного: положить голову на колёнки Вишнёвой и закрыть глаза, пока она будет перебирать его волосы пальцами и гладить по плечу. Уже в доме Анжелы он смывает кровь Хенкина с рук и понимает, что Лике даже говорить что-то не обязательно, потому что Ване хватает и просто её присутствия, чтобы рой мыслей в голове хоть ненадолго заткнулся. Пока ищет девушку на заднем дворе среди танцующей толпы, Ваня как никогда осознаёт, что нельзя быть уверенным ни в ком кроме себя, и любая привязанность в конце концов приносит лишь разочарование; но для Лики до одури хочется сделать исключение. И когда вскоре, невпопад извинившись, целует её в губы, сжимая в объятиях почти до хруста костей, понимает, что это исключение давно сделал.

Но что тогда, что сейчас, Киса на самом деле был Хенкину благодарен, хоть за выходку с керосином и отпиздил бы его снова. Но если бы не эта встреча на базе, он бы на день рождения Анжелы так быстро не вернулся: а может, не вернулся бы вообще. И Ваня старался не думать о том, что было бы, останься там Вишнёва одна в момент, когда Рауль пришёл с ружьём. Ване до сих пор иногда снится, как он тащит от ужаса оцепеневшую девушку куда-то глубже в дом, и эти сны даже хуже тех, в которых они ещё вместе и Лика с ним нежная до ужаса.

— Ну проходи, чё стоишь как не родная, — тише, чем планировал, сказал Киса, пока Лика так и стояла у входа, разглядывая базу как в первый раз. Киса прошёл к хоккейному столу, включив лежащую на том гирлянду на батарейках — и Лика понимает, что гирлянда та самая, которую приносила она, только теперь снята со стены. Но вот батарейки с прошлого года явно бы не дожили до настоящего времени. Девушка прошла к потёртому кожаному дивану и села, снимая кроссовки и подтянув к подбородку колени. Киса усмехнулся: даже пьяная она думала о том, чтобы этот диван не замарать.

— Плед под подушкой, как раньше, — Лика потянулась к краю и вытащила тонкий флисовый плед с логотипом кока-колы: они как-то покупали две упаковки напитка, чтобы два таких пледа по акции получить в подарок.

Если время казалось застывшим во всём Коктебеле, то база сохранилась вообще как музей — будто они всей компанией покинули её только пару дней назад, оставив все вещи на привычных местах. Сердце щемило от осознания, что никакой компании больше нет. Вишня накинула плед на ноги и вздрогнула от раската грома сильного настолько, что, кажется, задрожали стёкла в оконных рамах. В здании было даже холоднее, чем на улице, но ливень хлестал такой сильный, что Лика была рада всё-таки оказаться здесь, а не мокнуть под ним по пути домой.

— У тебя как всегда всё на лице написано. — Разорвал тишину Киса, усевшись на хоккейный стол и смотря в упор на девушку. — Чё, чувствуешь себя принцессой, упавшей в яму с дерьмом? — Киса усмехнулся; но усмешка с лица сошла моментально, сменившись полной растерянностью. Потому что Вишнёва впервые за вечер засмеялась. Искренне и звонко, как раньше. И смеялась она с ним, а не с этим смазливым уродом.

— Твои метафоры это просто пиздец, — закончив смеяться, хрипло сказала Лика. Ваня уже просто широко улыбался, хоть она и не видела этого, смотря на сваленный в углу комнаты хлам, будто видела его впервые. Прочистила горло и продолжила уже чуть громче: — Нет. Точно не так плохо, как ты описал. Просто много воспоминаний всплыло в голове, вот и всё.

— Дай угадаю: среди этих воспоминаний я — единственное плохое? — Киса усмехнулся уже горько, сверля глазами лицо Вишнёвой. Та продолжала сидеть, смотря куда-то в сторону, разговаривая будто с чем-то эфемерным, а не с ним. И от этого было необъяснимо больно. Ваня ждал ответа, готовясь к новому спору или, как минимум, едкому замечанию. Лика молчала несколько секунд, но каждая из них ощущалась для парня резиновой.

— Ты правда думаешь, что я жалею обо всём, что между нами было?.. — Вишня чувствовала, как к горлу в очередной раз подступает ком. Старалась говорить ровно и этого не показывать, но голос дрогнул, когда она тихо добавила: — О нас?

— А что мне ещё думать, Лик, если ты даже смотреть на меня не можешь? — сердце Кисы от её слов снова пропустило удар, и он ответил вопросом на вопрос так же тихо и хрипло, взгляд от неё не отводя. Лика это чувствовала всем телом: ощущение было тяжёлым, но назвать его неприятным она всё равно не могла. Голова кружилась, эмоции менялись так быстро, что нетрезвое сознание за ними не успевало; но даже так она понимала, что Кисе больно. В его голосе не было больше напускного веселья, и смотреть в его сторону она просто боялась. Словно его и её боль заполнит собой всё пространство, если смешается при встрече глаз.

— Не жалею. — Вишня всё-таки заставила себя повернуться и посмотреть прямо на Ваню. Она заметила, как дёрнулась его челюсть, но он взгляд не отвёл тоже. — Когда мы расстались... — Лика прервалась на секунду: ком в горле уже душил. Но сказать ему всё, что крутилось в голове, стало внезапно жизненно необходимым. — Первое время я правда думала, что лучше бы было нам вообще друг друга никогда не знать. Старалась не вспоминать всё хорошее и убедить себя, что тебя ненавижу и что это взаимно.

— Никогда не было взаимно, — резко перебил Ваня. — Даже когда охуевше злился, я никогда тебя не ненавидел.

— За последние дни сложилось другое впечатление. — Контакта глазами уже не выдержав, Лика принялась расчесывать пальцами спутавшуюся бахрому по краям пледа. Было до ужаса странно снова остаться наедине с Кисловым и говорить что-то искренне.

— Ты типа ждёшь сожалений, что я разбил ебасос твоему уёбку? Не дождёшься. — Как реагировать на диалог, всё больше походивший на минное поле, Киса не знал. И привычка защищаться нападением, выработанная годами, включилась автоматически. — Если бы он к тебе чувствовал что-то кроме движения хуя в штанах, он бы со мной попиздился, а не съебался в моменте. — Киса подразумевал, что Лика достойна большего; но с выражением чувств у него всегда были проблемы. Оставалось надеяться, что Вишнёва поймёт правильно. Всегда ведь понимала.

— Я не про Сашу. — Ваня скривился от его имени. — Зачем ты Локона запугал? Он просто хотел заказать у меня статью. Я из-за тебя ещё и деньги проебала. — С явной обидой заявила Вишнёва, снова посмотрев на парня. Киса на секунду растерялся.

— Статью? Это чучело манерное мне просто пиздел, что мы с тобой расстались, мол, никаких помех...

— Ты серьёзно к Локону меня приревновал? — не дала договорить она, и так видя, что Киса не врёт. Вишня готова была взорваться тоже, потому что всё ещё не остыла после той вечеринки. Тогда всё высказать Кислову в лицо не удалось, но сейчас шанс предоставлялся идеальный. — А чё сразу не к Толстому? — Киса про себя огрызнулся, что был бы там тогда Паша — к нему бы приревновал тоже, потому что крышу ему снесло целиком, без разбора и здравого смысла. — Выставляешь меня шлюхой, но трахался в соседнем зале из нас двоих в тот вечер ты.

У Кисы снова перехватило дыхание, и теперь в пол смотрел он. Глупо было надеяться, что Вишнёва не в курсе, но он почему-то всё равно надеялся. Отнекиваться смысла не было, но и признавать, что вёл себя как мудак, Кислов не собирался:

— Почему тебя так волнует, с кем я трахаюсь, если это ты меня бросила?

Лика молчала, потому что ответа у неё и самой не было; или, если прекратить себе врать, был. Одно слово из пяти букв. Но вслух она его ни за что не произнесёт. Она вообще о многом, что сказала ему сегодня, завтра на трезвую голову пожалеет. Но Киса не сдаётся:

— Отвечай, котёнок. Тебе я никогда не изменял, чтобы ты так бесилась. Тогда какая разница, чем я занимаюсь, если твоими последними словами мне была херня про то, какие мы разные и что друг другу не нужны, м? — Его голос был твёрдым и холодным, но изображать безразличие получалось из рук вон плохо. Ваня не хотел показывать, что эти её фразы до сих пор звенели в голове и вызывали жгучую боль, потому что действительности нихуя не соответствовали. Он слез со стола и Лика испугалась, поджав колени ещё ближе к себе, что он подойдёт к ней, и уже трещащее по швам самообладание покинет её окончательно. Но Киса, слыша в ответ только тишину и уже на неё не глядя, подошёл к окну и уставился на тьму за ним.

В ангаре слышен был только звук разбивающихся о стёкла и крышу капель. Ливень усилился, и молнии освещали короткими вспышками ангар всё чаще. По спине Вишни бежал холодок: от разговора, который с каждым словом влезал всё глубже под кожу, от сырости в здании, от силуэта у окна, который она бы узнала из тысячи, и от разрывающей изнутри боли. Надеясь, что из-за шума воды Ваня не услышит, она практически прошептала:

— Ты был нужен мне больше всех, вместе взятых.

Но Киса слышит. Отчётливо, что заставлять её повторить смысла нет. Отрывается от бегущих по стеклу потоков и поворачивается. Пару секунд смотрит на её поникшие плечи и опущенную голову и говорит так же тихо, стараясь унять дрожь внутри и не в силах скрыть нотки агрессии:

— Не строй из себя жертву, Вишня. Нужных не вычёркивают к хуям из жизни, не сказав ни слова.

— Я тебя не вычёркивала! — сорвавшись на повышенный тон, подняла глаза Лика. Ваня сжимал зубы, а в почти чёрных в темноте глазах отражались огоньки гирлянды. — Ты довёл меня тогда своими идиотскими подозрениями, я сказала лишнее. Но я не думала, что это конец, Ваня. Я надеялась до самого отъезда в Краснодар, что ты хоть что-то сделаешь и мы...

— Сделаю что, блять? На коленях буду ползать, умоляя простить? Серенады тебе под окном петь, пока твой папаша в обезьянник не увезёт? Поэму в стихах накатаю, как Меланхолик? — Киса орал, и попадись под руку что-то небольшое, уже кинул бы в стену. Злость в основном была и не на Вишнёву — хоть на неё, конечно, тоже, — а вообще на всех. Все всегда требовали от него быть кем-то, только не собой. Ваня прекрасно понимал, почему: он настоящий — человек хуёвый, и каждый в его жизни придумывал себе его образ получше, непременно считая, что Ваня будет этому образу соответствовать. Но Киса ничьих ожиданий оправдывать не собирался, и если кому-то нравилось жить в иллюзиях — его это не касалось. Он никому, блять, ничего не должен. Но обида на человека, который знал его лучше всех, трупным червём копошилась внутри. Потому что Вишня нереалистичных ожиданий по поводу него никогда не строила — по крайней мере, так он думал до сегодняшнего дня, и, видимо, ошибался.

— Что ты несёшь, Киса? Я хоть раз требовала от тебя чего-то, хотя бы отдалённо напоминающее перечисленное? — Ответить отрицательно Киса не успел, а Лика уже тоже потеряла остатки терпения, позволив обиде занять место впереди боли. — Я не наивная идиотка, чтобы пытаться перевоспитывать. Но не сделать даже попытки извиниться и поговорить — было слишком даже для тебя.

На лице Кисы появилось недоумение, которое он быстро спрятал, хмуря брови и открывая рот, чтобы разбить её ничего не стоящие аргументы. Но она продолжила так же резко, как замолчала:

— Говоришь мне не строить из себя жертву, но тебе тоже надо прекратить этим заниматься. Виноват в этой ссоре был ты. И шанс исправить всё был тоже у тебя.

— И я пытался, блять! Не смей пиздеть, что я просто забил хуй, Вишня! Я сто раз переписывал то ебучее сообщение и ждал тебя на этой конченой лавочке больше трёх часов, сука! До последнего надеялся, что тебе не похуй и ты придёшь, хотя бы в последний ёбаный раз! — Всё, что за сегодня испытывал Киса до этого момента, стало блеклым и незначительным, потому что настоящая злость — или даже ярость — захлестнула его сейчас.

Лика просто моргала, и Ваню это вывело ещё сильнее. Не такая уж она и пьяная, и если решила изображать провалы в памяти, то он просто развернётся и выйдет, и плевать ему на ливень и на неё тоже. Но девушка выглядела искренне растерянной и наконец произнесла:

— Ты о чём? Какая лавочка, какое сообщение?

— Чё, водка палёная была и амнезию вызвала? — рявкнул Киса, всё ещё будучи уверенным, что она просто намеренно его выводит. Всё это время он шагал из стороны в сторону, как загнанный зверь, и у Лики уже голова кружилась от его перемещений; но сейчас она следила за каждой его эмоцией, за любой сменой настроения, пытаясь понять хоть что-то.

— Я не получала от тебя никакого сообщения, — твёрдо сказала она, и Ваня остановился, смотря в её лицо. От алкоголя в тёмных глазах не осталось никакого тумана и они блестели так ярко, что парень не понимал: от подступающих слёз или от гирлянды как единственного источника света.

— Ты угораешь? — практически прорычал он. — Давай без «я ничего не видела», «телефон сам удалил», «телега глючила»...

— Я ничего не получала, Ваня! — закричала в ответ Лика, еле сдерживаясь, чтобы не подскочить с дивана, потому что сидела она всё ещё в носках, а кроссовки стояли рядом. Киса от её тона немного успокоился, но верить не собирался, хоть здравый смысл и отдалённо твердил, что так эмоции Вишня бы не сымитировала.

— Не включай дуру, Вишня! Я написал тебе целое полотно, что я долбоёб и не хотел, чтобы всё так вышло. Просил выйти на улицу и поговорить. Ждал тебя на нашей лавке три часа, пока у тебя в комнате свет горел. Ты была дома, прочитала сообщение и не пришла. Всё, конец сопливой истории.

— Я не читала! — отчаяние рвалось наружу, а мысли путались, поглощённые обидой и чем-то похожим на панику. Ладони вспотели, пальцы дрожали, а по спине бежали мурашки. Он не врал, Лика видела это; не смог бы говорить так уверенно и так по-настоящему изображать боль. Но это не отменяло факта, что никакого сообщения действительно не было.

— А кто прочитал с твоего телефона, Лика? Святой дух, блять? — огрызнулся Ваня, и тут они с Ликой одновременно подняли глаза друг на друга, и на лице Лики недоверие и злость сменились растерянностью.

— Отец... блять, если сообщение правда было, он наверное мог увидеть и удалить... — пробормотала девушка, чувствуя, как внутри всё рушится. Сознание внезапно прояснилось, словно никакого алкоголя и не было; и всю черепную коробку заполнило только понимание того, что всё могло быть иначе.

— У тебя чё, телефон где попало валяется без пароля? — всё ещё с толикой недоверия хмыкнул Киса, но и его голос предательски дрогнул. Сердце стучало в висках так громко, что Лику он едва слышал. Ваня год старательно убеждал себя, что если бы он был ей нужен хоть на половину так же, как она ему, Вишнёва бы в тот день пришла. А она даже понятия не имела, что он ждал её и вопреки своим недавним словам был готов и на коленях извиняться, если бы она сказала, что это поможет.

— Ты прекрасно знаешь, какой у меня стоит пароль, — закрыв лицо руками, тихо говорит Вишня, и сердце Вани пропускает удар. «Стоит» — в настоящем времени. И Ване не хочется знать, поменяла ли она его, убрав число посередине, потому при ответе отрицательном он сдохнет прямо на этом месте. 05-25-29. Пятое января, двадцать пятое марта, двадцать девятое января. Дни рождения Егора, Вани и Лики в порядке по нарастающей. Киса и сам на минуту глаза закрывает, но снова смотрит на Вишнёву, когда она тихо говорит: — Он всегда палил в открытую, когда я при нём в телефоне сидела. Не то чтобы сложно запомнить шесть цифр, менту — тем более.

В здании снова повисла тишина; только дождь на улице и не думал утихать, но оба на него внимания уже не обращали, разрываемые изнутри болью.

— Твой ёбаный батя тогда слишком спокойно ко всему относился. Оказывается, просто удобного момента выжидал, чтоб поднасрать. Крыса. Лучше бы как Хенкин...

— С моим ёбаным батей всё давно ясно, — холодно прервала Кису Лика, и он посмотрел на неё слегка удивлённо — что она будет защищать отца, Ваня, конечно, не ожидал, но и такой спокойной и горькой реакции не мог предвидеть тоже. Видимо, отношения Вишнёва с дочерью за прошёдший год ухудшились ещё сильнее — что Кису, в прочем, не удивляло. Но от следующих её слов внутри всё резко опустилось: — Но ты... Блять, ты поверил, что я могла просто заигнорить тебя? Так вот что ты имел в виду под «вычеркнуть из жизни». Ты мой самый родной человек, а сейчас такое чувство, что ты меня никогда не знал в принципе, — её голос в конце дрогнул, и Лика резко отвернулась, хоть и смотрела на Кислова всё время, пока говорила. А Ваня только надеялся, что внешне было никак не заметно, что его будто ножом кольнули её слова о самом родном человеке снова в чёртовом настоящем времени. Вишнёва говорила так, будто всё ещё можно было исправить, и это выворачивало душу наизнанку.

— Я поверил, а ты, сука, нет что ли?! — взорвался Киса, прожигая глазами девушку, которая взгляд на него так и не поднимала. Больше всего хотелось встряхнуть её за плечи и заставить говорить всё это в лицо, но он держался, намеренно не приближаясь к дивану, где она сидела. — Ты не могла забить хуй на мои извинения, а я, конечно, мог проебаться и вообще ни слова тебе не сказать — так, да? Спасибо, нахуй, что я и в твоих глазах самый хуёвый, — Кислов сплюнул на пол, будто это могло помочь избавиться от чего-то в горле, что он ни за что не назовёт комом.

Вишня хотела объяснений, что она должна была сделать по мнению Вани, если он больше ни одной попытки даже пересечься с ней не предпринял; но все слова внезапно потеряли смысл. Осталась только жгучая боль и осознание, что им обоим не было всё равно; но хуже этого была какая-то еле слышимая надежда, что история, в которой для Лики год стояла точка, всё-таки не закончена. Здравый смысл с этим не соглашался, на первый план выдвигая вообще другой вывод: причины отца практически ненавидеть долгое время складывались друг на друга неустойчиво, как дженга на кривой поверхности; и что однажды новый брусок башню разрушит, было понятно давно. Но сейчас она распалась с грохотом оглушительным, и Лика понятия не имела, как с этим жить дальше: как смотреть ему в глаза каждый день, как находиться с ним в одном доме и как молчать о том, что она узнала сегодня, чтобы ещё сильнее не нервировать мать скандалом. Мысль о том, что самый дорогой человек пропал из её жизни просто из-за того, что отец возомнил себя вершителем судьбы дочери, никогда должного участия в ней не принимая, бежала в голове красной строкой. И из потока вопросов, можно ли когда-то — но явно не скоро — простить родителя потому что он явно хотел «как лучше», вырывает как раз этот человек, бывший когда-то самым важным:

— Чё, всё, теперь ещё год будем молчать? — голос Кисы был хриплым, и впервые за всё время надтреснутым. Ваня хотел продолжать и добиться от неё хоть какого-то ответа на вопрос, когда он давал ей повод думать, что ему плевать; но резко осознал, что слышать этот ответ не хочет. Он весь этот год считал, что причиной расставания был перебор — его эмоций, его беспочвенных подозрений, его чувств сильных настолько, что он и сам с ними не справлялся. И слышать сейчас, что Лике этих чувств, видимо, было мало, оказалось действительно больно. Но больше Ваня дать просто не мог — и пробовать уже не хотел. Внутри поселилась ненависть к себе за сегодняшний поцелуй — за признание ей и себе тоже, что он не выкинул её ни из головы, ни из сердца. Но Киса слишком давно решил не пытаться никого переубеждать в выводах насчёт него, потому что плохим ожиданиям соответствовать куда проще, чем хорошим. И для Вишнёвой исключения делать нужно прекратить, чтобы эти исключения не разрушили его по кусочкам собранное относительно стабильное желание жить; хотя вернее сказать, просто отсутствующее желание на полном серьёзе сдохнуть.

Лика хотела ответить, что молчали они итак слишком долго, и если бы этот разговор случился раньше, всё могло быть совсем иначе; и, наверное, не выветрившийся алкоголь добавил бы, что она больше этого молчания не вынесет — особенно когда Ваня вот так рядом. Но он, ответа не дождавшись, продолжил:

— Я ёбнулся, всё пытаясь понять, почему ты так легко от нас отказалась. Нахуя врала мне, что я есть в твоих планах на будущее, нахуя обещала, что... — он прервался, будто задохнувшись. Вздохнул и продолжил: — Похуй. Всё проебали, слюнявые разговоры уже не помогут.

Если на словах о сообщении сердце Вишнёвой просто опустилось, то сейчас словно остановилось вообще. Надежда, появившаяся внутри так внезапно, исчезла моментально, и её место заполняло стремительно разрастающееся отчаяние. Лика как никто другой знала, что переубеждать Кису в чём-то, что он вбил себе в голову, почти бессмысленно; но сейчас вопреки адекватности и гордости хотелось кинуться ему на шею и сказать, что весь чёртов год она и дня не провела, не думая о нём и не скучая. Но в горле стоял уже не ком, а какой-то огромный булыжник, и не получалось выдавить из себя ни слова. Лика всю себя ощущала как ржавый механизм, где ни одна шестерёнка уже не крутится; а ржавчиной выступала боль такая, что дыхание перехватывало. По щеке скатилась слеза, и девушка смахнула её быстрее, чем Кислов мог бы заметить. Он прислонился виском к стеклу и смотрел на сбегающие по окну капли. Снова повисла тишина.

Через несколько минут воздух разрезал звук уведомления, и Лика вытащила телефон, стараясь хоть как-то отвлечься от навалившейся правды. Не слушающимися пальцами вводила пароль — руки были ледяные, и отпечаток пальца не сработал, — и не видела, насколько забитым выглядел Киса в другом конце ангара, с дикой ревностью следящий за каждым её движением. В Телеграме висело новое сообщение:

Мел: «Лик, у тебя всё в порядке? Не хочу включать параноика, но мы не созвонились и ты молчишь»

— Чё, Сашенька опомнился и строчит? — ехидно спросил Ваня, не спуская глаз с Вишнёвой. Она посмотрела на парня в ответ и, говоря отчётливо, зажала пальцем экран телефона:

— Мел, прости, пожалуйста, у меня совсем из головы вылетело предупредить. Думала, что в это время буду дома и позвоню, но планы резко изменились. Со мной всё окей, я не одна, не волнуйся. Потом всё объясню, прости ещё раз, — голосовое было отправлено, и Киса хмыкнул, отвернувшись к окну снова.

— Интересно было бы послушать твои объяснения, — холодно бросил он. — А чё не сказала, что со мной? Чтобы Меланхолик с ума не сошёл, тоже считая, что я тебя насильно трахну наедине, или чё похлеще сделаю?

— Кис, пожалуйста, хватит, — Вишня даже сама свой голос не узнала — так хрипло и подавленно он звучал. — Я не сказала Мелу про тебя сейчас, потому что хочу попросить, чтобы это сделал ты сам и вообще поговорил с ним. Он очень переживает, что вы поругались. Это я заставила его не говорить тебе о моём приезде. Мел говорил, что это глупо, что ты узнаешь, что ты такой же его друг, как и я. А я... — Лика остановилась, подбирая слова и практически ёжась от взгляда Кисы. — Я вообще не думала, что мы с тобой так быстро пересечёмся и всё вот так сложится. Мел правда не виноват, — на последних словах Вишнёва подняла глаза на Ваню блестящие от подступающих слёз, и при всей обиде и на неё, и на Мела, язвить ему больше не хотелось. Он молчал, сжав кулаки, но наконец сказал так же хрипло:

— Поговорю. — Лика ответила тихое «спасибо», и Киса, чтобы разговор перевести в русло не такое больное, продолжил после паузы: — Нахера ты вообще сюда приехала? Если на майские, чё с Ритулей и остальными не свалила?

— Сессию сдала пораньше, — слова прозвучали уверенно, но Лике хотелось сквозь землю провалиться оттого, что она врёт ему. Зачем — она и сама не понимала, но что-то внутри не давало назвать причиной болезнь матери: словно озвучь её Вишня вслух, она превратится в подтверждённый диагноз, а думать об этом сейчас сил не было. Из мыслей в эту ночь явно не выйдет второй родитель.

— А, как всегда ебать умная, — пнув ногой пустую алюминиевую банку, совершенно без злобы согласился Киса, даже не думая усомниться в её словах. Лика прикрыла глаза, подавляя желание произнести вслух мысль, что так и вертелась на языке: была бы она умная, она бы сейчас по ощущениям не умирала внутри от одного только присутствия бывшего парня в одной комнате с ней.

— А ты? Почему ты тут? — тихо задала вопрос, волновавший её больше всего, Вишня. Голос почти тонул в барабанящих каплях дождя; но те, кажется, стали уже реже.

— Так-то тоже из-за твоего бати, — Киса снова уселся на хоккейный стол и щёлкал зажигалкой, но прекратил, когда Вишнёва уставилась на него взглядом ошарашенным ещё больше, чем до этого. — Ну, когда он закрыл меня на пятнадцать суток, я проебал пол сессии. Пришлось потом брать академ задним числом. — Нехотя пояснил он.

— Какие пятнадцать суток? За что? — интонация у Вишнёвой была такая, будто вместо суток были годы. И Киса бы даже посмеялся с этого, как-нибудь её подколов; но сейчас он больше поражался, что Лика прошедший год вообще как в абстракции прожила.

— Бля, ты и про это не в курсе? Я думал, уважаемый Сергей Николаевич похвастается любимой доченьке, как героически охраняет наш городок от отбросов. — Лика смотрела так затравленно, будто Кису в изолятор временного содержания поместили по её просьбе. Ваня понимал, что именно так она сейчас себя и ощущает, и смягчился: — Закрыл ни за что. Он доебался, я грубо ему ответил, он вхуярил мне неповиновение полиции, типа мелкое хулиганство, короче. Но у него как у тебя всё на лице написано — рассчитывал он закрыть меня за распространение, а не за эту херню.

— А у тебя не было с собой ничего? — у Лики голова шла кругом от потока информации, воспринимать которую она просто не успевала. Всё выясняющееся становилось хуже и хуже; но представлять, что отец действительно надеялся посадить Ваню за наркотики — а Лика была уверенна, что именно так и было, — приводило в ужас.

— Вишня, если бы было, мы бы тут с тобой сейчас так мило не пиздели.

— Кис, если бы я знала...

— И чё, приехала бы с Краснодара вытаскивать бывшего из обезьянника? — перебил Вишнёву Ваня, отворачиваясь к окну, чтобы не видеть её и без того большие глаза, сейчас от удивления раскрытые ещё больше. — Я тебе в жилетку ныть про твоего папашу не собираюсь. Ты спросила, почему я тут, я ответил.

— Отец и сейчас уверен, что ты употребляешь, — Лика с каждой фразой говорила тише и тише, и Киса злился на себя за то, что ему от этого больно. Из неё будто жизнь уходила, и виноватым в этом он считал себя. Если он уже решил, что с Вишнёвой у них всё кончено, зачем вообще продолжать этот разговор? Но она, словно читая мысли, решает добить: — Вань, будь осторожнее, пожалуйста.

— То, что я употребляю сейчас, в любой аптеке продаётся, — стараясь игнорировать её интонацию и вообще своё имя, произнесённое ей так тепло, Киса смотрел куда угодно, только не на девушку. На разрастающуюся плесень по углам у потолка, на когда-то оставленный тут Хенкиным том русской классики, на набор инструментов в пыльной сумке. Впервые за всё время, как они покинули коттеджный посёлок, он вспоминает о Хмуром и осознаёт, что его контакт сегодня заблокирует.

— Тогда что ты делал в этом доме? — с недоверием спрашивает Лика, видя, как Кислов сжал челюсть.

— Скажу, и ты снова начнёшь втирать мне про венерические. — Язвительно бросил Ваня, замечая, как дрогнули её ресницы, после чего девушка опустила глаза и принялась зашнуровывать кроссовки, что натянула обратно на ноги. В том, что Вишнёва была права в своих догадках о настоящей цели его визита, он ей ни за что не признается. Да и враньём это считаться могло лишь отчасти, учитывая, что встречи с дилером не случилось, а переназначать её Киса не будет. Но тему от придуманной только что пассии перевести хотелось быстрее, и он добавил: — А чё, районный прокурор обсуждает с тобой меня и щас?

— У него паранойя, что мы с тобой снова... общаемся, — Ваня усмехнулся от последнего слова. Просто чудесное описание всего, что их связывало. — С первого дня моего приезда только и несёт, что по тебе колония плачет.

— М, плачет целая колония, а я провожу ночь с его дочкой на отшибе города, — ухмыльнулся парень, но абсолютно растерялся, когда в следующую секунду вместо закатанных глаз Вишнёвой слышит её тихий смех. Всё же добавил: — Очень хочется сказать ему это в его всё расширяющуюся морду.

— Так понравилось сидеть пятнадцать суток, что хочешь повторить? — усмехается Лика, подумав, что наблюдения про внешность отца у Кисы верные. Мать словно усыхает, а этот цветёт и пахнет.

— Он на меня так смотрит, что по ощущениям в следующий раз уже не закроет, а пристрелит нахуй, — Ваня хрипло засмеялся. Атмосфера стала не такой тяжёлой, как всё время разговора, и оба незаметно друг для друга расслабились. Лика ещё улыбалась, когда он тихо и с нескрываемым сожалением сказал: — Дождь кончился.

Девушка кивнула, и через пару минут они уже стояли на улице. Обжигающе свежий холодный воздух сводил лёгкие; ветер не успокоился, но дышать тяжело было явно не от этого. Вишня смотрела, как Ваня закрывает дверь ангара и убирает ключи в выступ под крышей, а внутри всё сжималось оттого, что такой момент, скорее всего, первый и последний за этот год. Киса ясно дал понять, что исправлять отношения после вскрывшейся правды не намерен. Лика пыталась убедить себя, что так больно ей под влиянием выпитого алкоголя, но в глубине души прекрасно осознавала, что давно протрезвела и чувства и никуда не денутся даже утром.

Теперь лужа у ангара образовалась — как и всегда после ливня, — и Ваня девушку на руки подхватил так легко и невозмутимо, что она вздрогнула, на миг прижавшись к нему ближе. Всё было так похоже на прошлое, в котором ещё не было всей этой разрушающей недосказанности, что хотелось выть.

Аккуратно пройдя по краю лужи, Киса опустил Лику на более-менее целый асфальт и взял под локоть, как и по пути сюда. На улице уже светало, и темнота не была непроглядной — так что жест этот был не обязателен, но Ване хотелось быть рядом, пока он ещё может это себе позволить, хоть он и не признается в этом даже себе. Они молча покинули территорию парка, но когда Киса стал сворачивать на главную улицу, Вишнёва потянула его в противоположную сторону:

— Отец на работе, скоро будет домой возвращаться и может здесь проезжать.

— Тогда пошли дворами, котёнок, — плевать Кислову было на её отца и на то, заметит он их тут вдвоём или нет. Просто позови она его сейчас хоть в ад, не то что во дворы, он бы тоже поддался. И ненавидел себя за эту слабость.

Неловкой тишины не было, но говорили они о каких-то глупостях вроде погоды и дурацких воспоминаниях, связанных то с определёнными дворами, то с теми, кто в этих дворах живёт. И когда возле дома Вишни Киса остановился возле той самой лавочки, о которой речь в так и непрочитанном сообщении и шла, Лике хотелось обнять его так крепко, как только она могла, и не отпускать. Но она остановилась тоже, пряча руки в карманы куртки и сжимая в кулаки до боли.

— Свет в комнате зажги, как зайдёшь, чтобы я спокойно домой пошёл, — парень сел на лавочку, откидывая с лица кудри, взъерошенные ветром. Лика кивнула, но не могла заставить себя уйти. Когда вскрылось всё о Чёрной Весне, дабы не нарываться ещё больше, Киса с Вишней всегда тут так и прощались — чтобы не попадаться на глаза Вишнёву лишний раз, Киса провожал её до торца её дома и ждал, пока она включит свет, потому что окна её комнаты отсюда были прекрасно видны.

— Мы теперь... — снова хотелось провалиться сквозь землю, но просто уйти как ни в чём не бывало и не задать вопрос, что теперь будет, Лика просто не могла. Но в горле встал ком и говорить дальше просто не давал.

— Блять, только не говори «остались друзьями», — Киса опустил глаза, увлечённо ковыряя носком кроссовка мокрую землю. Он всегда эту фразу ненавидел, а от Вишнёвой слышать её было бы невыносимо вдвойне. Никто в здравом уме не дружит даже после секса, где присутствовали хоть какие-то чувства, не говоря о чём-то большем. — Друзьями мы уже были, откатить назад не выйдет. Но Локона кошмарить больше не буду, остальных — по возможности. — Хмыкнул он, но Лика не засмеялась и вообще даже не улыбалась. Помолчав пару секунд, она выдавила:

— Тогда пойду. Спокойной ночи. — Киса кивнул, глаз так и не поднимая. Относительно лёгкого общения по пути до двора словно и не бывало. Он промямлил «спокойной ночи» в ответ, сам кривясь от своей интонации, и Вишнёва сделала пару шагов в сторону своего дома. Киса инстинктивно встал следом, изо всех сил заставив себя остановиться. Он до последнего не верил, что она уйдёт, будто был другой вариант развития событий, и сейчас просто смотрел в её удаляющуюся спину. Но девушка резко оборачивается, на ходу протянув тихое «Кис».

— М? — хмыкает в ответ он, и Лика разрыдаться готова, когда видит, что на лавочке он уже не сидит. В секунду оказавшись рядом, она обнимает его так резко, что он чуть с ног не падает от неожиданности, когда её миниатюрная фигурка прилипает к нему так близко, что дышать сложно. На секунду растерявшись и тут же осознавая, как будет проклинать и её, и себя за этот момент, Кислов обвивает руками её спину, молясь, чтобы через одежду бешеное биение сердца она не услышала. Он хочет уже пошутить, что вот такую картину Вишнёв и застанет, возвращаясь с дежурства, но Лика осторожно отстраняется, бросив сбивчивое «теперь точно пойду»; Ваня поклясться может, что у неё в глазах стоят слёзы, но она быстро отворачивается и быстрым шагом уходит к дальнему подъезду.

И когда на подкашивающихся ногах он садится на ту же лавочку, ожидая, пока в её окне покажется тёплый свет, Киса мечтает, чтобы Вишнёв оказался тут прямо сейчас и правда прибил его нахуй, лишь бы ничего не чувствовать.

Но свет зажигается, и просидев ещё минуту он встаёт, медленно плетясь к своему дому.