56

– Ну как хочешь. – Мужчина развернулся и направился к выходу.

Дежурный с явным интересом придвинулся к окошечку, наблюдая за этой сценой.

– Подожди! – Она остановила его. – Где он? Что с ним? Его посадят?

Отец нахмурился.

– Почему тебя все еще интересует этот человек? – Он подошел ближе и наклонился к ее лицу: – Знаешь, какого труда мне стоило вытащить тебя отсюда? О чем ты только думала, Валя?! Ты же знаешь, какую должность я занимаю! Связаться с этим отребьем, нарушать с ним закон! Ты хоть понимаешь, что обо мне говорили бы, если бы кто-то узнал о твоем позоре?!

– Что с ним будет, отец? – словно не слыша его, спросила девушка.

– Он – преступник! – развел руками мужчина. – И понесет наказание. Граффити – это правонарушение. Плюс незаконное проникновение на чужую территорию, подделка билетов банка страны, организация несанкционированного митинга, сопротивление при задержании – и это минимум, что ему инкриминируют. – Он кивнул на выход. – С этим человеком покончено, Валя, тебе придется о нем забыть.

– Папа, но ты же можешь что-нибудь сделать? Пожалуйста! – Она вцепилась в его рукав. – Я больше не буду тебя ни о чем просить! Пожалуйста! Хочешь, встану на колени?

И в этот момент что-то щелкнуло за ее спиной. Валя обернулась, и у нее участилось сердцебиение. Егора вели по коридору: голова опущена, руки заведены за спину. Парень еле переставлял ноги, но двое полицейских специально поторапливали его, словно не замечая этого.

– Егор! – бросилась к нему девушка.

Но отец успел ухватить ее за талию и подтянуть к себе.

– Егор!

– Валя… – Егор поднял взгляд и застыл.

У него было такое ощущение, будто его сунули под воду и держат там, дожидаясь, пока он не сдохнет.

– Егор, я тебя люблю! – Она скребла ногами по полу и вырывалась из последних сил, пока его торопливо уводили в камеру. – Я хочу быть с тобой!

Коридор опустел.

– Папа, так нельзя! – Валя беспомощно осела на пол. – Я хочу с ним увидеться! Нужно что-то сделать, нужно помочь ему!

– Ему уже ничего не поможет, – едва сдерживая радость, произнес мэр

Девушка захлебывалась слезами, повиснув у него на руках:

– Это неправильно. Это несправедливо! Он же ничего плохого не хотел…

– Успокойся, моя девочка, – мужчина погладил ее по спине и попытался прижать к груди, – всё уже позади.

– Нет, папа, нет, – она отшатнулась и стерла слезы с лица, – ты должен помочь. Скажи, что мне сделать, и я сделаю. Пожалуйста, папа!

Он взял ее за руку и вывел на улицу:

– Я, конечно, обещал себе не вмешиваться, но… Есть кое-что, что я могу сделать.

– Что? – Она всхлипнула и с надеждой посмотрела на него.

Перед глазами все еще стояло это невыносимое зрелище – Егор, закованный в наручники.

– Я могу устроить так, чтобы мальчишка отсидел минимальный срок, но ты должна мне пообещать.

– Что? Я готова на всё! – Девушка сложила ладони в молитвенном жесте.

Карнаухов внутренне ликовал.

– Обещай, что забудешь о нем, – сказал он. – Я сделаю так, чтобы его не тронули в тюрьме и чтобы он вышел из нее как можно раньше. Но ты не будешь звонить ему, писать и не станешь видеться с ним. Таково мое условие. Если я узнаю, что ты нарушила обещание, дело примет обратный ход и этот негодяй будет наказан по всей строгости закона.

Вале показалось, что она вот-вот рухнет. Мир перед ее глазами закружился, в стороне пятнами замелькали расплывающиеся машины и люди. Отец резал ее по живому, резал беспощадно. Но, пожалуй, это был единственный шанс для ее Егора

– Я согласна. – Извергающийся из нее звук собственного голоса показался ей мерзким бульканьем. – Согласна, – повторила она, чувствуя, как немеет язык.

Валя только что отказалась от будущего в обмен на спасение жизни любимого. Она точно знала, что умерла в этот самый момент, но все еще слышала тиканье собственного пульса. Жизнь остановилась, а ее сердце – нет.

******Спустя два года

******

Тонкие шпильки звонко стучат по брусчатке. Девушка почти бежит, но на каблуках делать это не так-то просто. На ней строгая юбка, скромная светлая блузка и легкий жакет – весь комплект выдержан в мягких пастельных оттенках.

Она выглядит настоящей стильной столичной штучкой и ведет себя соответствующе. Никому и в голову не придет, что после двух проведенных здесь лет она всё ещё ощущает себя приезжей и безумно скучает по южному теплу.

Девушка стоит на перекрестке, вместе со всеми ожидая, когда загорится зеленый свет. Она прижимает к груди папку с эскизами и мысленно считает секунды, потому что уже почти опаздывает. Раздается сигнал, вспыхивает зеленый, и в толпе спешащих через «зебру» пешеходов слышны торопливые постукивания ее каблучков.

– Простите, простите. – Девушка вынуждена еще прибавить ходу.

Она почти летит, ловко лавируя между прохожими. Прокладывает себе путь, спеша на открытие модной арт-галереи. Ей никак нельзя опаздывать – девушка будет выступать на выставке. Расскажет посетителям об истории создания работ, их судьбе и судьбе их автора.

Она вбегает в здание через черный ход. Десятки раз извиняется перед всеми, кого заставила ждать. Пока сотрудники галереи впускают первых посетителей, девушка внимательно изучает себя в зеркало. Поправляет длинные прямые волосы, раздумывая, не убрать ли их в хвост, проводит пальцами по смуглой коже, успевшей позабыть о горячем приморском ветре и солнце, наносит блеск на мягкие губы, которых уже два года никто не касался.

Она с трудом сдерживает рвущийся наружу горький вздох и снова напоминает себе: сегодня великий день. Они шли к этому очень долго, они добивались и надеялись, что это возможно, даже когда никто уже не верил.

Сбывалась их общая мечта.

Девушка выходит в зал и приветствует посетителей. Первыми ее слушателями станет делегация очень важных в мире искусства и культуры людей. Они замирают в ожидании, рядом щелкают десятки фотокамер. Директор арт-галереи одобрительно кивает – можно начинать.

Кончики ее пальцев припухли и болят после утренних занятий в художественном институте. Это приятная боль. Она старается не думать о ней, поднимая руку и указывая на одну из работ. На ту, с которой всё начиналось.

Посетители смотрят на фотографию, широко распахнув глаза. На снимке граффити, нанесенное однажды ночью на стену одного из домов.

Яркое зарево пожара, а в его кровавом центре беспомощные дети, плачущие, тянущие руки и молящие о спасении. Языки пламени пожирают их заживо, а всё, что остается зрителю, – наблюдать, задыхаясь в немой безысходности.

Девушка сглатывает, переводит дух, а затем продолжает рассказывать им о том, как всё было на самом деле.

Ни шепотка, ни вздоха. Все присутствующие погружены в себя и в собственные переживания. Они не спеша передвигаются от фотографии к фотографии, и с каждой последующей работой их молчание становится всё тяжелее. Бульдозер, движущийся по костям людей, белые ангелы, летящие над площадью в окружении кровавых купюр, а затем улыбающийся юноша, который очень хотел жить.

Кто-то из делегации продолжает записывать, другие больше не способны думать о том, зачем они здесь, и уже ничего не фиксируют. Время от времени щелкают затворы камер и загораются вспышки. Девушка указывает на подпись к одной из работ, и все присутствующие устремляют взгляды на красивую букву «Ш.».

Они внимательно слушают рассказ о том, как несколько человек восстали против системы, выбрав для этого не самый простой и не самый законный путь. Ребята, о которых идет речь, не могли позволить, чтобы кто-то лишал людей свободы, и не хотели, чтобы кто-то делал выбор за них. Они боролись.