say something

Почему многие считают, что мужчина является центром вселенной отношений? Кто вообще выдумал этот бред? "Мужчина остается мужчиной: он сильный, амбициозный и дарит защиту". А я бесплатное приложение? Иду по акции один плюс один?

Кто впервые решил, что раз женщина не может дать дачи с той же силой, значит — она слабый пол? И должна ставить _его_ желания выше своих? И если вы скажете мне, что не все парни такие — я рассмеюсь вам в лицо и подожду несколько лет.

Я не феминистка, нет. Но, когда общественное мнение вплетается в годы твоей жизни, хочется хотя бы понять, почему, собственно, оно все именно так. 

И как жить, когда ты не особо вписываешься в общепринятые рамки чужого мнения?

Не вписывался . . .             Я сижу в самом углу вип-комнаты в караоке и даже не пытаюсь принимать участия в общем веселье. Потому что мне не весело. И даже не скучно. Мне вообще никак и незачем. В душе пустота режет вены, вместо крови безразличие качать пытаясь. Все мысли вокруг вопросов этих дурацких крутятся, но отогнать их я не в состоянии. А может, не хочется просто. Пускать все на самотек не хочется. Поддаваться — вновь — силе твоего молчания — не хочется. Разобраться, наконец, хочется. Себя понять. И тебя, наверное, тоже. Потому что не могут близкие люди, в любви признающиеся ежедневно, за одну секунду прыжок до ненависти преодолевая, бить наотмашь. Словами. пока что? Но ведь ими, порой, гораздо больнее выходит, чем.

Поглядываю на тебя из угла своего неприметного, от выпивки отказываясь. Юнги и Тэхён смотрят на меня как-то слишком уж пронзительно, но, спасибо, ничего не спрашивают и только отсаживаются, молча мне кивая. Не знаю, что означает этот жест на вашем общем языке, но благодарность на миг пустоту внутри заполняет. И я даже слегка улыбнуться себе позволяю. А потом, на тебя взглядом натыкаясь, снова со стеной слиться пытаюсь. 

Потому что ты на меня и не смотришь, но будто бы — да. Своим дыханием в меня проникаешь, льдом внутренности сковывая. Меня к себе приковывая одним своим существованием.

Назовите это безумием, помешательством и слабостью моей, и я с вами соглашусь.

Я давно уже себя в тебе потеряла. И найти вчера попыталась. А, может, не надо было? Искать Я свое задавленное, на блюдечке подаренное и, с гордостью вместе повязанное, в глубины твоих океанов прямо на дно, без жалости и раздумий, выкинутое. Тормошить его и о себе напоминать, когда оно уже давно с сердцем твоим переплелось.

Я глаза прикрываю, губы поджимая. И исчезнуть куда-нибудь хочу очень. Выйти незамеченной из здания и в ночи раствориться. Сбежать хочу туда, где мысли не нагонят. Где совесть подножки ставить не будет, воздух в легких перекрывая воспоминаниями вчерашними. Просроченными будто и ошметками слов злых подгнивающих. Я и сама, кажется, просроченная. По всем пунктам и пожизненными штрафами за. 

Несдержанность, что вчера на тебя вылилась; вспыльчивость, тебя распалившую; слова, которых ты никогда услышать не должен был. Но услышал. В себя впитал и, кажется, разочарованием во мне переполнился.

Я не обижаюсь. Я и сама — да. И улыбкой, жалкой и ненужной, прикрываюсь, не_общение с тобой скрыть пытаясь. Потому что в компании никто знать не должен. Видеть, слышать и, тем более, жалеть.

Тебя.Даже не меня.

Потому что в этот раз ты виноват лишь в том, что повелся на мою вспыльчивость. И ответил тем же. 

Я дергаюсь, когда моего плеча чья-то ладонь касается, и глаза распахиваю удивленные. И на дне, я уверена, страх и чувство, что с поличным меня поймали, плещутся. А когда я понимаю, что не ты рядом сидишь, обреченно выдыхаю. И как-то сразу плакать хочется. Потому что Хосок, который друг твой и хён любимый, меня очень ласково по предплечью поглаживает и тихое "все хорошо у вас будет" мне на ухо выдыхает. А потом бровями неожиданно играет, хитро щурясь, и на тебя кивком головы указывает. И я послушно взгляд в твою сторону перевожу, минуя не менее хитрый Намджуновский. И лучше бы не. 

Потому что ты топишь меня в своей пучине, темными глазами прямо в душу проникая. Хотя о чем я? Она ведь и так уже вся для тебя: открытая, выпотрошенная и по твоей прихоти перешитая. Пусть и не просил ты — оно само. Любовью такое называют, но, как по мне, это слово слишком слабое, описать мое состояние чтобы. Неполноценное оно и не всеобъемлющее. Слабое. Как и я сама. Ты не просто любовь моя.

Ты — мой цугцванг.

Ты неотрывно, не моргая практически и, кажется, не дыша, меня взглядом держишь в плену своем, на теле моем свое имя выжигая. Метишь, даже не прикасаясь. Следы своей причастности к моему безумию безмолвно оставляя. А потом тяжело отчего-то вздыхаешь, микрофон в руке сжимая, и не молчать меня просишь. Потому что сдаться готов уже почти, по черте последней без страховки шагая. Я напрягаюсь и не замечаю, как меня от страха трясти начинает. И только когда ты взгляд на экран переводишь, понимаю, что это песни слова. Но такие, что будто мне. Что пулеметной очередью сердце разрывают. И цепляться за тебя заставляют. 

Но я не цепляюсь.

Сижу только молча и не дышу почти, пошевелиться боясь. Разрушить хрупкий диалог — первый со вчерашнего скандала глупого — не желая. И в голос твой родной, надломленный недосказанностью и обидами оправданными, вслушиваясь. И всученного мне в руку микрофона второго не замечая сразу. Только когда Чимин, или Джин, пару раз по имени меня зовут, я наваждение с себя стряхиваю и несмело подпевать тебе пытаюсь. И вижу, как напрягаешься ты, но смотришь не злобно, а как-то устало очень. Но замолчать меня не просишь, а поворачиваешься полностью, глаза в глаза чтобы, и с каждым словом такой правильной сейчас песни в меня еще глубже проникаешь. 

А я атмосферой окончательно проникаюсь, не замечая, как она из меня слезами по щекам вырывается. Как голос дрожать начинает, слова и мысли между собой путая. И как я уже не по тексту шагаю осторожно, а исповедью своей разрываюсь. И в комнате тишина. И ты уже давно микрофон отпустил из пальцев ослабевших. Потому что никогда не думал, что я вот так смогу — перед всеми и настолько тебе открыться. Душу вывернуть до лохмотьев — ими даже стыд не прикрыть больше. А тишина разве что током не бьется . . .

Все молчат тактично, головы вниз опуская, ни тебя, ни меня, смущать не желая. Я благодарна им очень, но порывы благородные страхом и неизвестностью перекрываются. Потому что ты молчишь, от меня отворачиваясь. А я, кажется, умираю, не молчать тебя умоляя. И как не права была, говорю, и что исправиться обещаю — тоже. И гнев свой внезапный сдерживать научусь, и разговаривать спокойно буду. И что ты на первом месте будешь, а не _мои_ желания/принципы/видения. И что смогу я, даже если тяжело будет — а оно будет обязательно. Но за один день без рук твоих теплых, взглядов ласковых и собственнических порывов к себе прижать, в губы внезапно чмокнуть, по шее носом нежно провести — тяжелей намного. Без ощущения твоего присутствия, пусть и молчаливого — тяжело. Без слов поддержки и смеха искристого — не нужно вообще-то. Ничего не нужно. И меня не нужно.

Я краем сознания понимаю, что микрофон мой давно к твоему присоединился, под диван укатившись, а я так и стою, в спину тебе взглядом уткнувшись. А хочется носом — в ключицы твои. И обнять крепко-крепко, и не отпускать вообще-никогда-не-дождетесь-и-не-просите-даже.

Я руки в запястьях сгибаю, заламываю, нервничая очень, и к тебе осторожно шагаю, тихое скажи же что-нибудь выдыхая. И руку трясущуюся тяну к спине твоей напряженной. Но замираю в сантиметрах мизерных и жду покорно.

Потому что я и так вся уже в твою собственность отдана/продана/безвозмездно подарена. И только тебе решать, что со мной такой неправильной, несмышленой и взбалмошной временами делать. Выкинуть, растоптав окончательно, чувством вины захлебываться оставляя, или принять еще раз, воспитать под себя обещая.

Я смотрю, как ты выпрямляешься, головой встряхивая. Слышу, как выдыхаешь рвано, напряженностью воздух перенасыщая. И не существую долгие секунды твоего молчания. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ

ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ

скажи же что-нибудь . . .

ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ

прошу