7 часть.Солнышко в волосах.

— В твоей светлой головушке хотя бы изредка появляются мысли, что, если идея глупая, то совсем необязательно ее — кровь из носу — воплощать? — устало изрекаю я, раздражаясь и на НЕЕ за ее вечные придумки, к каждой из которых она относится с ярым фанатизмом, таким, что «выключить» ее практически невозможно, и на САМОГО СЕБЯ, чувствующего себя неуверенно и неловко, и вообще не в своей тарелке из-за такой непосредственной близости наших тел.

— Проблема в том, что для этого сначала нужно быть уверенным, что это дурацкая идея, — весело кряхтит она из-под моей руки, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал звонко и твердо, словно сейчас на нее вовсе не давила тяжесть моего тела, — а потом уже ее отвергать. Но что бы ты там не говорил, это хорошая идея. Самим Донни одобренная. И если уж ты так не хочешь слушать меня, то хотя бы прислушайся к своему умному брату.

— С тобой бесполезно спорить, — ворчу я, смотря себе (и ей заодно) под ноги, чтобы ненароком не запнуться о булыжник или угодить в ручей. — Я тебе «А», а ты мне сразу весь алфавит. Скороговоркой.

Она хихикает и бросает на меня задорный взгляд темно-карих блестящих глаз из-под моей синей маски.

— Зря ты думаешь, что я позволю тебе целыми днями сидеть дома, как принцесса в башне. Тебе надо размяться, бро, подышать свежим воздухом! Ты только почувствуй, как здорово пахнет лес! — Она с наслаждением вдыхает полную грудь лесного воздуха и расплывается в широкой улыбке. — М-м-м! А небо-то какое насыщенно-голубое! В Нью-Йорке такую прелесть и не встретишь!

— Я знаю, Брит. Мне тоже здесь очень нравится. Просто, когда я в таком состоянии, разумнее всего мне будет оставаться дома.

— А я главная. И я говорю тебе, что дома тухнуть ты не будешь.

— То, что ты надела мою маску, не означает, что ты босс.

— Ну, пожалуйста, Лео, позволь побыть мне лидером хотя бы раз в этой жизни!

Я вздыхаю и продолжаю уныло идти вперед.

— Тебе надо больше двигаться, дружище. Твоя нога никогда не восстановится, если ты будешь сидеть дома как приклеенный. Хм, а мне нравится эта фраза.

— Слушай, я и не сидел...

— Движение — это жизнь, — бодро продолжает она, краем глаза с любопытством проследив за ежом, что, фыркая, протопал в кусты по своим делам. — Скажем, ты проснулся от глубокой-глубокой спячки, и теперь тебе надо шевелиться, чтобы твое тело вспомнило, что оно умеет это делать, что ему надо это делать. Вспомнило, что оно тело ниндзя. И твоя нога тому не исключение.

— Ладно-ладно, ты хочешь, чтобы я больше двигался. Потому и потащила меня с фермы в чащобу леса.

— Какой же ты противный! — Уверен, она бы вскинула руками, если бы была такая возможность. — Мы идем минут пятнадцать, не больше! Заткнись и гуляй, наслаждайся природой!

— Это ты называешь приятной прогулкой? — не сдавался я. — Ты тащишь меня на себе, еле передвигая ноги!

Я уже приготовился к очередному ее умелому отрицанию действительности за каким-то аргументом, которые она умеет придумывать на ходу, но к моему изумлению, его не следует. Она просто замолкает. Я даже не поверил. Неужели она-таки согласилась, что я прав? Да завтра просто снег пойдет!

— Давай смотреть на это не с такой пессимистичной стороны? — наконец, мягко предлагает она. — Представим, что это такой мини-походик в обнимочку.

Тут уже сконфузился я. У меня даже появляется секундное желание отпрянуть от нее, однако вслед за ним приходит и понимание, насколько глупо бы это выглядело. Я замолкаю и изо всех сил старюсь не думать о своей спутнице, что прижималась к моему бочку, служа вторым костыльком. Стараюсь не вслушиваться в ее дыхание, чтобы сообразить, насколько она выдохлась. Стараюсь не думать о ее тонких плечах, уже начавшись покрываться загаром, на которые я пытался давить как можно меньше, причиняя даже боль своей собственной многострадальной ноге. Старался не думать, насколько же эта девушка сильная, несмотря на девичью нежную хрупкость. Старался не замечать ее легкую улыбку, вечно блуждающую на губах, ее любопытные детские взгляды на все, мимо чего мы проходили. Я старался думать о чем угодно, но только не о ней. Потому что тогда я становился совсем рассеянным и каким-то витавшим в облаках, а лидеру команды быть таким совсем непристойно. К тому же, я не хотел, чтобы она беспокоилась. Она и так едва ли пылинки с меня не сдувает с того момента, как я очнулся. Это немного докучает, но все же я рад, что по мне так сильно скучали. Именно с той поры я и начал замечать, что она словно изменилась. Она точно стала во сто крат солнечней, чем была. И... меня почему-то стало тянуть к ней. Словно и я хотел прогреться ее солнечностью. И рядом с ней мне действительно было куда теплей и уютней.

Но помимо всех этих размышлений о том, что же со мной происходит, я не раз задавался вопросом: что вообще такая как она, всегда светящаяся, легкая, воздушная и любящая весь мир, сейчас делает рядом со мной, таким разбитым, хмурым, постоянно уставшим и... жалким... обузой для всех. Кстати, последняя мысль посетила мою голову именно тогда, когда я начал перечислять, о чем бы мне сейчас меньше всего стоило думать, чтобы не нарушать свое душевное равновесие и окончательно не скиснуть. И знаете, я эту мысль даже отгонять не стал. Наоборот, у меня вдруг появилось жгучее желание выяснить, что она думает по этому поводу, спросить ее об этом прямо в лоб, но я ведь знал, что она начнет возмущаться и опять же все отрицать, даже не собираясь задумываться над этим, и это должно было быть даже мило, но меня бы это привело только к очередному раздражению. Ведь я знал, что я и вправду сейчас бесполезен. И она тоже об этом знала. Поэтому я подхожу к этому вопросу с другой стороны:

— Можно полюбопытствовать?

— Валяй, — непринужденно отвечает она, сдувая прядь волос с лица, а затем вдруг вся судорожно дергается, словно кошка, на которую шикнули, замирает и поворачивает голову в сторону звука, который ее, собственно, и напугал. Бьюсь об заклад, для полноты картины ей не хватало лишь ушек, вставших торчком. И была бы вылитая испуганная олениха, готовая в любую секунду бежать от опасности. Я улыбнулся.

— Успокойся, — мягким бархатным голосом говорю я ей, и она поднимает на меня большие глаза и смотрит так, будто видит впервые в своей жизни. Еле удерживаюсь, чтобы не засмеяться. — Это просто белка.

— Белка? — как-то уж слишком звонко восклицает она на выдохе и нервно усмехается. — А я уж подумала... Ну, неважно.

Я усмехаюсь, зная, что она не обидится. Ха, после всего, что с нами произошло, как тут не стать параноиком?

— Знаешь, когда я была маленькой... — начинает она, наверное, какую-нибудь историю о белках, но вдруг тут же прерывает саму себя. Она — человек, безумно отвлекающийся, запросто может забыть, о чем только что был разговор, стоит ей неожиданно о чем-нибудь вспомнить. Поэтому я теряюсь, когда она вдруг возвращается к моему вопросу. — Ой, ты же хотел о чем-то спросить?

— А? — Я несколько раз моргаю. — А, да-а. Зачем ты со мной так нянчишься? — И тут же осекаюсь. — В смысле, какой вообще в этом смысл? Ой, нет, все не так! — Я мгновенно вспотел. — Я хотел сказать, тебе-то какая выгода?

Еще хуже. Идиот! Не будь у меня костыля в одной руке, а ее плеча в другой, я бы наградил себя мощным фейспалмом. Возможно, этим самым костылем.

Она удивленно смотрит на меня, такого покрасневшего и глупого, а затем как-то неопределенно улыбается, пожав плечами, и мы двигаемся дальше.

— Каждый справляется со своим стрессом по-своему. На наш дом, где мы выросли, напали инопланетные фигни, расфигачили там все, что было нам дорого, и заставили бежать, поджав хвосты. Судя по такой печальной картине, в самый раз от души побиться головушкой об бетонную стеночку, уползти в уголок и тихо там рыдать в кулачок. Чем, собственно, я и занималась, пока ты был в коме.

Да, когда я очнулся, братья рассказали мне о том, как они и она сильно тосковали по мне. Это, конечно, очень грустно. Но очень приятно.

— Но как только ты очнулся, знаешь, существование мгновенно перестало быть таким беспросветно отвратительным.

— Почему же? — шепчу я, чувствуя, как вспотели мои ладони. И сам же отвечаю на свой вопрос, себе же и противореча, ведь я бы очень не хотел, чтобы дело было только в этом: — Потому что теперь, когда команда снова в сборе, мы сможем вернуться домой и дать отпор Крэнгам и Шреддеру?

— Ну, и это тоже, — уклончиво тянет она, после чего мы с ней оказываемся перед огромным стволом упавшего дерева. Вероятно, в него некогда попала молния во время грозы.

Несколько секунд Британи стоит на месте, очевидно, раздумывая сумеет ли она помочь мне перелезть через толстый ствол или же стоит пойти в обход. Я с плохо скрываемой улыбкой с интересом наблюдаю, как она задумчиво покусывает губы.Яндекс.ДиректХудожественные краски Maimeri

— Ну, и что предпримет мой маленький лидер? — мурлычу я, ближе наклонившись к ее уху, отчего она с улыбкой морщится и отодвигает лицо.

— Маленький? Ты постоянно забываешься, что я старше тебя! — И дует губы.

Я тихо смеюсь. А все равно ведет себя, как ребенок.

— Привал, — вдруг сообщает она, делает шаг к здоровущему бревну и, прежде чем я успеваю опомниться, помогает мне усесться на его прохладную поверхность, влажную от утреннего тумана. Затем она освобождается от моей руки, с крайним облегчением выдыхает, разминает затекшие плечи, а затем поправляет свои волосы и, еще раз быстро вздохнув, поворачивается ко мне, блестя глазами, полного бывшего задора. — Устал?

Я решаю промолчать, только лишь улыбнуться ей правым уголком губ. Нога ужасно ноет и безумно хочется ее вытянуть, например, на мягком диванчике, там, дома. Чувствую себя жалким слабаком. Гадко. Закрываю глаза и, сжав кулаки, запрокидываю голову назад.

— Это все аура, — негромко раздается рядом; я открываю глаза и недоуменно смотрю на девушку, что, взяв прутик, что-то чертила им на земле под своими ногами, упершись локтем в свое колено и подперев щеку. — По-другому не объяснить.

— Ты о чем?..

— О том, почему я сейчас с тобой. И почему мне так плохо, когда это не так. Думаю, что это все из-за твоей энергетики. Рядом с тобой мне так легко и спокойно, что мне всегда казалось: окружи нас хоть сотня вооруженных до зубов врагов, я бы и ухом не повела. Интересно, что с Донни, Майки и даже с Рафом у меня такого никогда не было. А ведь они тоже отличные бойцы. Выходит, дело не в этом. На самом деле, я много об этом думала, и пока так и не разобралась, в чем именно тут соль, но пока что я спихну все на твою ауру. Так мне легче думается. Когда непонятные мысли лежат на полках, а не хаотично летают в голове, мешая сосредоточиваться на важном.

Я изумленно поднимаю бровные дуги, не в силах контролировать уголки губ, которые неумолимо поползли вверх, как я не старался их сдержать. Сердце внезапно стало стучать быстрей... да что вообще со мной происходит?! Я... ослышался или она действительно сказала, что ей плохо без меня? И... ей нравится проводить со мной время? Это значит... значит, что и я ей нравлюсь?

— Ты чего-о? — смеется она и слегка толкает меня кулачком в плечо, оторвавшись от рисования... черепашки в повязке?

— Не часто... — отведя взгляд и продолжая глупо улыбаться, начинаю лепетать я. — Не часто слышу от тебя подобные комплименты. Но спасибо.

Она издает фыркающий смешок, который больше напоминал довольное хрюканье, и поднимается с бревна.

— Это не комплимент, романтик ты мой, — наклоняясь из стороны в сторону, разминая мышцы, говорит она. — Это факт. Хотя... может, чуточку и комплимент, как тебе угодно. — Она весело подмигивает и складывает руки в боки. — Ну-с? Отдохнули? Топ-топ обратно? Хотелось бы вернуться к обеду, а то эти дармоеды опять все слопают, знаю я их.

Она прыгает на месте, несколько раз наклоняется, доставая пальцами до земли, трясет кистями рук и, резко выдохнув, наклоняется ко мне, чтобы помочь встать и снова подлезть под руку, чтобы продолжить наш «мини-походик в обнимочку», но уже в сторону дома.

— Не надо, я сам, — неожиданно сообщаю я и мягко отодвигаю от себя Британи, чье лицо тут же удивленно вытянулось.

Все. Хватит быть такой размазней. Если она видит во мне защитника, значит, видит и героя. А герои разве так выглядят? Будь здесь капитан Райан, давно бы надавал мне по мордам.

— Эй, ты чего это? Ты... ты уверен? — все еще робко пытаясь ко мне прикоснуться, порываясь помочь, щебечет она. — Мне ведь и не трудно совсем, правда! Тебе совсем не обязательно надрываться, чрезмерные нагрузки дают отрицательный результат, Лео, слышишь?

— Я справлюсь, — мурлычу я с улыбкой и выпрямляясь во весь рост, впрочем, не рискуя стоять, не опираясь на костыль. — Мне даже почти не больно.

И это не было ложью. Сам не знаю почему, но я вдруг ощущаю странный прилив сил и желание двигаться вперед. Держу пари, это все аура. ЕЕ аура.

— Вот упрямец, — лучезарно улыбается она, прищурившись и качая головой. — Ну, смотри сам. Не отставай!

И, развернувшись, она вприпрыжку скачет вперед, прерывисто напевая какую-то знакомую мелодию. Я тихо смеюсь. «Не отставай». Знаю же, что через минуту она снова прискачет ко мне обратно, чтобы проверить, все ли в порядке. Я смотрю на ее хрупкую фигурку, освещаемую солнцем, и невольно задумываюсь...

За ней я бы отправился хоть на край света.

***

Вздох. Уже шестнадцатый раз за эти десять минут. И я не выдерживаю. Повернув голову в ее сторону, я открываю глаза и, многозначительно подняв брови в стиле «Ну что еще?», ловлю на себе ее взгляд, которым она осматривала меня боковым зрением. Она тут же обратно закрывает глаза, но спустя секунды две все же, не сдержавшись, улыбается.

— Если тебе так тяжело немного посидеть на месте в тишине и покое, — не открывая глаз, начинаю я без всякого раздражения, — то, пожалуйста, я тебя не заставляю.

— Никогда не понимала, как ты это делаешь, — тут же подскакивает с места она, будто она все это время медитации только и делала, что ждала, когда я это скажу, и напрягла все свои внутренние «пружинки». — Я могу посидеть и подумать о вечном, когда накатывает такое настроение, но делать это в любое время дня и ночи, как это умеешь делать ты... Это невероятно сложно.

— Еще один комплимент? — по-прежнему не поднимая век и сохраняя хладное выражение лица, интересуюсь я и чуть-чуть улыбаюсь уголками губ.

— Еще бы, — смеется она.

— Пойдешь к ребятам? — спрашиваю, прислушиваясь к веселым визгам снизу. Надо сказать, что место для медитаций я выбрал отличное. Это был раскидистый дуб, который отбрасывал большую тень своей могущественной кроной. Дуб стоял на холме, который находился прямо напротив нашего дома, который нам так любезно предоставила Эйприл, благодаря чему было очень удобно наблюдать за ребятами, которые отсюда казались небольшими фигурками, и в случае чего мы могли подать им сигнал или быстро спуститься с холма вниз, к ним на помощь. Хотя опасаться все равно было нечего, последнее время на ферме удивительно спокойно. Ребята тоже чувствовали себя расслабленно и беззаботно. Кейси, Раф и Майки гоняли хоккейную шайбу по траве, а Эйприл с Донни о чем-то разговаривали на скамейке. Гармония.

Из размышлений меня вырвали какой-то шелест и кряхтение, что донеслись до моих ушей вместо девичьего ответа. Я приоткрываю глаза. Эта неугомонная егоза-стрекоза совсем рядом со мной, скажу даже больше — ее бедро прямо у моей головы, и это комфорта мне совсем не добавляет.

— Что за... — вырывается у меня, но она не позволяет мне договорить. Она кладет руку на мое плечо и тянется второй рукой куда-то вверх.

— Я... с твоего разрешения... — кряхтит она, ставя свою ногу в сандалии на мой панцирь, прижатый к стволу дерева. Странная такая, моего разрешения она даже не спрашивала.

— Куда тебя несет? — недоуменно восклицаю я, в то время, как она отталкивается от панциря и, подтянувшись, оказывается верхом на ветке над моей головой.

— Последний раз на дерево в детском садике залезала, — объясняет она с довольной улыбкой, прикусив нижнюю губу. Я знал — это верный признак того, что она так старается сдержать наиширочайшую улыбку, из-за которой у нее болят мышцы лица. Я, наверное, никогда ее не пойму. — Но, когда я буду слезать, ты мне поможешь, лады? — И она, осторожно поднявшись на ноги, начинает лезть еще выше.

— Британи, это плохая идея! — Снова крик в пустоту. Я раздраженно вздыхаю и снова закрываю глаза. Вот неймется ей. Глубоко вздыхаю и стараюсь отбросить все мысли, полностью погружаясь в себя. Но не тут-то было. Сверху доносятся восторженные восклицания: что-то о том, что она видит воронье гнездо на соседнем дереве. И следом же о том, что она обожает ворон, потому что они прикольно каркают. Вот ведь чудила. Это она у Майки странностей понахваталась, раньше у нее такого я не замечал. Хотя... раньше мы и общались-то не так тесно. Надо же, сколько времени у меня под носом сновало туда-сюда такое чудо в перьях, а я даже не догадывался. Выходит, я ее так мало знаю.

— Хей!

Вздрагиваю и поднимаю веки. Зажав ветку под коленями, Брит висит на ней верх тормашками, опустив руки безвольно болтаться. На ее лице радостная улыбка, концы моей маски щекочут ее щеки. А затем она тянется к своим волосам и снимает резинку, заставляя волосы рассыпаться каштановым водопадом. Но самое из ряда вон выходящее было не это. Ее футболка из-за нетрадиционного положения задралась и оголила живот. С трудом сглатываю вставший в горле комок и неимоверным усилием заставляю голос звучать твердо и даже как-то холодно:

— Ты упадешь.

— И?

— И появятся огромные жуткие синяки. Фиолетовые такие, знаешь.

— Я о-бо-жа-ю фиолетовый! — звонко сообщает она и начинает качаться на ветке туда-сюда.

А я вдруг чувствую, что закипаю. Я, конечно, не Раф, которого можно выбесить глупыми шуточками за несколько минут, но ее выходки действительно меня раздражали. Потому что: а) зная ее падкость на неприятности, я не хотел, чтобы она упала и ударилась головой об землю; и б) спрячь свой живот, женщина, я серьезно!

— Панцирь меня дери, ну, неужели ты вообще ничего не боишься?!

Жду от нее какой-нибудь очередной глупости, которую я готов парировать, но, к моему удивлению, ее лицо мрачнеет. Она раскачивается в последний раз, хватается за ветку руками и подтягивается, снова ее оседлав. Затем подползает к стволу дуба и садится, прижавшись к нему спиной и подтянув колени к груди. Недоуменно смотрю на нее, задрав подбородок кверху, но она хмуро глядит куда-то перед собой. Надо же... Помимо падающих острых предметов и кузнечиков, у нее есть еще какой-то страх, заставляющий вот так вот внезапно помрачнеть?

— Больше всего на свете я боюсь трех вещей, — негромко говорит она, опустив голову. Наши взгляды встречаются, и я, сам не знаю почему, быстро отвожу глаза и опускаю подбородок, снова делая вид, что медитирую. — Я ужасно боюсь за вас. Боюсь вас потерять. Раньше страх был не таким сильным, так как вы ни с чем особо опасным не сталкивались. Но теперь... когда я собственными глазами видела, что вы находились на волоске от смерти... Я вдруг поняла, как же это страшно. Вот есть человек или... черепаха, не важно. Он улыбается и говорит о какой-нибудь ерунде, а на следующий день его уже нет. Совсем нет. И больше никогда не будет. Это ужасно, Лео. И очень больно. Мне до сих пор снятся кошмары, где погибает один из вас, или несколько, или же... все...

Она тяжело судорожно вздыхает, и я испуганно вскидываю голову и смотрю в ее лицо, боясь увидеть в них слезы. Ее затылок прижимается к стволу, а веки крепко зажмурены.

— А еще я боюсь, что вы сами станете убийцами, — упавшим голосом вдруг говорит она, и я ошарашенно таращу глаза, изумляясь такому заявлению. — Пока вы сражаетесь с роботами, инопланетными мозгами и уличными хулиганами, это, конечно, весело и безобидно, но ведь... Так будет не всегда, верно? Когда-нибудь ваши враги станут опаснее. И злее. И чтобы справиться с ними, вам однажды придется начать забирать их жизни, чтобы они не забрали ваши. И такое мне тоже однажды снилось. Поверь, это жуткое безумие. Даже мысль о том, что у кого-то случайно сломался мизинчик уже приводит меня в ужас. Что уж говорить об остальном...

И снова мы возвращаемся к этому вопросу. Вопросу, который изначально был насмешкой. Она страдала алгофобией. Боязнью боли. Она боялась, что причинят боль ей, боялась причинять боль другим. Она была пацифисткой до мозга костей. Спрашивается, зачем она переступила через свои принципы, нанося вред себе же, когда попросила у Мастера научить ее мастерству куноити? Этого я так и не понял. Женщины.

— А третий мой страх потому мне и страшен, пожалуй, больше всего, потому что мне не избежать этого... Никому не избежать.

Так, а вот это уже пугает и меня самого. Нет, не ее страхи, а ее внезапный пессимизм. Все-таки зря, ой, как зря я начал этот диалог. Но все же любопытно...

— И что же это? — шепчу я и, кажется, даже мое сердце бьется в разы тише.

— Время. — Ее пальцы вцепляются в загорелые коленки, покрытые недавними ссадинами. — Его не замедлить, от него не убежать. Я боюсь, что однажды мы все повзрослеем. И начнем мыслить по-другому. Те шутки, над которыми мы смеемся сейчас, перестанут быть для нас смешными. То, что мы очень ценим, потом перестанет быть для нас важным и особенным. Возможно, в будущем мы с тобой даже и не вспомним об этом разговоре. Я боюсь перемен. Я не хочу, чтобы появлялось что-то новое, не хочу, чтобы уходило старое. Хочу дорожить воспоминаниями. Но время мне этого не даст. И мне страшно, что даже самое важное забудется. Я боюсь времени. И я ненавижу время.

— Ничего себе...

— Что?

— Никогда бы не подумал, что ты, оказывается, такой консерватор.

Она печально усмехается. И наступает, ну, просто ужасно неловкая тишина. По крайней мере, такой она кажется мне; Брит же остается невозмутимой и задумчивой. А я вдруг чувствую, что мне не хватает ее солнца. Я... мерзну без ее улыбки.

— Хэй, Лео, — вдруг хрипло зовет она, и я тут же с жадностью цепляюсь за эту фразу, надеясь заставить ее хотя бы немного улыбнуться своим ответом.

— Да?

— Я сегодня тебе целый день душу раскрываю, причем в весьма откровенных подробностях.

— И?

— Моя очередь. Я тоже задам тебе довольно-таки пикантный вопрос, а ты на него обязательно ответишь, лады?

Я, сам того не заметив, начинаю нервно кусать губы. Достаточно опасное предложение. Зная, какие у нее тараканы в голове... которых она важно величает стрекозами, ее вопрос может содержать в себе все, что угодно! Видимо, я размышляю слишком долго, потому что она, очевидно, устает ждать:

— Молчание — знак согласия. Ну так вот. Скажи мне, Лео... А ты когда-нибудь думал... об отношениях с девушками? Романтическими отношениями. Хотел бы ты... ну... встречаться с девчонкой?

Попала. Прямо кулаком под дых. Другую причину моим внезапно опустевшим легким не найти. Вытаращив глаза, я сухо кашляю, при этом ожидая, что вот-вот сверху польется ее звонкий смех, но так и не дожидаюсь. Восстанавливаю дыхание и смахиваю с век выступившие слезы. Резко вскидываю голову кверху и ловлю на себе ее... теплый взгляд и робкую улыбку. Так. Это она что, серьезно?!

Она, кажется, вообще не замечает моего ошалевшего вида. Даже не отводя взгляд, она продолжает легко улыбаться, явно намекая на то, что она ждет ответа. И... что же ей ответить? Что ответить, что ответить?! И я брякаю первое, что мне пришло в голову:

— Это ты о Карай?

Она вдруг меняется в лице. Ее глаза изумленно расширяются, всем своим видом показывая, что ТАКОГО ответа она точно не ожидала. А затем она снова хмурится, но уже не угрюмо, а по-настоящему сердито и обижено, и сжимает губы так, что они превращаются в побелевшую тонкую полоску.

— Допустим. — Боже, это ее голос? — Тебе ведь нравится Ка... эта девчонка, так?

— Ну... — По-моему, это уже слишком откровенно, я не хочу отвечать на этот вопрос...

— Я так и думала, — шепчет она и снова ударяется затылком о ствол дерева.

Британи...

— Что-то не так?..

— Нет, что ты, все в порядке. Я просто спросила. Глупый был вопрос. Извини.

Почему... почему ее слова режут по сердцу?

— Да, мне нравилась Карай, — негромко говорю я, беспокойно переплетая пальцы своих рук. Но...

Говори, Леонардо, скажи ей это!

— Но я ведь еще тебя не знал.

И в следующую же секунду после того, как я ей это сказал, раздается короткий писк, и Британи грохается с дуба. Здорово, что она сидела на ветке, что была практически над моей головой, благодаря чему девушка падает прямо мне на руки. В испуганном порыве она обхватывает руками мою шею и замирает с испуганным, почти диким выражением лица. И краснеет. И, пресвятая мутация, я делаю тоже самое! Мы смотрим так друг на друга примерно минуту, а затем она отпускает мою шею и, не отрывая от меня глаз цвета темного шоколада, осторожно тянется к своему затылку. Развязывает узелок и снимает мою маску со своего лица. И, с трудом сдерживая тяжелое дыхание, надевает ее на меня обратно и неслушающимися пальцами завязывает. Ее лицо так близко от моего и ее природный запах сводит меня с ума, так, что звезды стоят перед глазами, и, черт побери, я не могу избавиться от этого наваждения! Понимаю, что от того, что я сейчас сделаю, меня разделяют всего лишь жалкие секунды, и вспыхиваю с новой силой. Я... очень... хочу... ее... поцеловать...

— Спасибо, Лео, — по-прежнему красная, смущенно улыбается она, а затем осторожно выбирается из моих объятий. — Хорошая реакция. Больше по деревьям лазать не буду. — Она, продолжая улыбаться, начинает пятиться от меня. — Ладушки, я все же пойду, немного разомнусь с ребятами. Ты ведь не против?

— Нет... — не издав ни одного звука, одними губами растерянно отвечаю я.

Странное сосущее чувство в груди...

Она подмигивает правым глазом — недавно заметил у нее эту привычку — и не спеша начинает спускаться с холма. Я некоторое время наблюдаю за ее удаляющейся фигурой, а затем резко встряхиваю головой и издаю короткий рык:

— Да что вообще на меня нашло?!

Что я ей наговорил?! Неужели... я влюбился в нее? Разве это возможно? Я ведь никогда раньше не думал о ней, как о... девушке, с которой можно завести какие-то отношения. Она была просто Брит. Просто чокнутой девчонкой, любящей тусоваться с Майки, подшучивать над Рафом и смотреть с ним телевизор, помогать Дону с его приборами или учиться у него играть в шахматы, отрабатывать со мной новые ката и приемы... Почему я раньше не замечал этого ее солнца? А теперь я, кажется, подобрался к ней так близко, что оно обожгло меня.

Больно обожгло...

***

Следующие полчаса были, наверное, одними из самых тяжелых в моей жизни. Ни о какой медитации уже и речи быть не могло, вместо того, чтобы расслабиться и ни о чем не думать, воссоединившись с природой, я судорожно размышлял, что же меня так неожиданно начало в ней привлекать, и что, собственно, мне теперь с этим делать. Не раз всплывала одна и та же заманчивая мысль, что все пройдет само по себе, мне только нужно поменьше об этом думать. Но одновременно с этим терзала другая мысль, что никуда это не денется, и станет только хуже. Хм, неужто это в самом деле меня так задело? Наверное, просто непривычно. И удивительно. Влюбиться в ту, в которую влюбиться — даже в голову не приходило. И почему я чувствую себя таким идиотом? Это такой побочный эффект?

Растерянно наблюдаю, как она носится с моими братьями по двору. Дважды падает. Куноити, ага. Слон в посудной лавке и то пограциознее будет. А сейчас что они вытворяют? Британи, оседлав Микеланджело, переплетает свои пальцы с пальцами Эйприл, что уселась сверху на Донателло. Кажется они пытаются столкнуть друг друга с панцирей моих братьев, при этом звонко хохоча. Продолжительное время наблюдаю за их шуточной борьбой, пока не раздается вопль нашего хоккеиста: «КЕЙСИ ДЖОНС ПОДАЕТ!». Как знал, что ни чем хорошим это не кончится. Парень замахивается клюшкой и от души бьет ею по шайбе. Раф мгновенно отпрыгивает в сторону, шайба отскакивает от скамейки и... прилетает прямо в лоб Британи, после чего она падает с панциря Майки и растягивается на траве. Преследуемый странным чувством дежавю, я тут же поднимаюсь на ноги, правда из-за травмы не так резво, как мне бы хотелось. Схватив костыль, прислоненный к стволу дуба, как можно скорее прихрамываю к месту событий. Хорошо, что холм не такой крутой и земля под ногами не осыпается, иначе спуск с него был бы невероятно сложным.

Вокруг пострадавшей, охая и ахая, собралась вся наша семья. Спасибо, Рафаэль, избавил меня от надобности самому отвешивать подзатыльник Джонсу. Тот трет пострадавшую часть тела, но не огрызается, а продолжает неловко и как-то не особо убедительно извиняться, сжимая в другой руке клюшку — орудие преступ... инцидента. Все вокруг говорят одновременно, и отдельные реплики почти не разобрать, но странно, что я не слышу голоса Брит. Точнее, не слышу, как она возмущается. Или же добродушно смеется, такой вариант тоже никогда не был исключением. Вконец перепугавшись, что случилось что-то серьезное, протискиваюсь через толпу и опускаюсь перед девушкой на колени. Она тоже сидит в таком положении, одной рукой потирая ударенный лоб, на котором явно выскочит синяк, наверняка фиолетовый, как она любит. Мда. А нет, может, и не выскочит. Не самым деликатным образом растолкав собравшихся, к девушке пробирается запыхавшаяся ОʼНил, держа в руках мешочек со льдом, и опускается напротив.

— Вот держи, — шепчет она, заботливо приложив его к ее лбу. Британи поднимает на нее грустные глаза и принимает помощь, прижав пакетик ко лбу. — Ты в порядке?

— Одуванчик... — в ответ жалобно бормочет та и разжимает кулачок, что она прижимала к сердцу, показывая его содержимое рыжеволосой. На ее ладошке лежит помятый желтый цветок со сломанным стебельком. Видимо, она приземлилась аккурат на него, когда падала, сраженная шайбой. — Сломала...

И говорит она это с такой искренней печалью, что никто из присутствующих не смеет издать даже самый маленький смешок. Никто не пытается ей объяснить, что это всего лишь растение, и подобные ему мы срываем каждый день, ставя их в вазу на кухонном столе. Все просто молчат, наблюдая, как Брит нежно проводит по лепесткам подушечками пальцев.

— Дай-ка, — вдруг ласково говорит Эйприл, забирая пострадавший одуванчик из рук моей стрекозы, что запачкались желтой цветочной пыльцой. Лучезарно улыбаясь, она аккуратно вставляет стебелек в волосы кареглазой и поднимает ее голову за подбородок. — Вот видишь, так намного лучше. Теперь ему не так обидно, ведь его сломали не зря.

Британи пару раз хлопает ресницами, а затем расплывается в радостной, благодарной улыбке, оголив ряд зубов. А затем она поддается вперед и крепко обнимает свою рыжую подругу, шепча: «Спасибо, Эйприл. И от меня, и от него».

А я вдруг отмечаю сам для себя, что теперь солнышко не только в ее сердце, но и в локонах.

***

Мда, насыщенный сегодня денек... подходит к концу. Сегодня весь день было жарко и солнечно, и я мог поклясться, что не видел на небе ни единого облачка! Поэтому объяснить внезапный ливень, что отчаянно колотил по крыше и стеклам, умоляя его впустить, я так и не смог. Впрочем, до дождя мне не было никакого дела. Я сидел в темноте на диване перед телевизором, смотря любимый сериал, и меня все устраивало. Еще полчаса рядом со мной сидел Майки, но, очевидно, и ему могут надоесть тридцать серий «Космических героев» подряд. Потому он, стащив банку газировки из холодильника, ускакал наверх, в свою комнату, заниматься своими делами. Но по периодическим возмущенным воплям Рафаэля, доносящимся сверху, смею предположить, что младшенький до своей комнаты так и не добрался. А, может, добрался и вынес оттуда карты или другие настольные игры, чтобы поиграть со своим старшим братиком. Крики «ТЫ ЖУЛЬНИЧАЕШЬ, ЖУЧАРА!», думаю, служат хорошим аргументом. Эйприл, Британи и Донни я пока не видел.

Впрочем...

— Лео! — Входная дверь неожиданно распахивается, подозреваю, что с ноги, и на пороге появляется промокший Донателло... держа на руках Брит, очевидно, без сознания. Ее лицо болезненно нахмурено, а с волос капает дождевая вода. Донни осторожно закрывает дверь ногой.

— Что случилось?! — уже начиная паниковать, на выдохе воскликнул я, но брат лишь закатил глаза.

— На нас... напали... — вдруг хрипит она. — Если бы не Донни... Мой герой... — Она хлопает ладонью по его мокрой щеке и тут же снова обмякает, безжизненно уронив руку.

— Да-да, очень смешно, — фыркает мой умный брат, идет прямо ко мне и бесцеремонно плюхает счастливо улыбающуюся девушку на диван рядом, и мою щеку и плечо обдает каплями.

— Эм... Что случилось? — поставив сериал на паузу, недоуменно гляжу на привычно веселую Брит, и непривычно хмурого Дона, и повторяю свой вопрос.

— Мы играли в догонялки под дождем, — сообщает она, сбрасывая мокрые сандалии с ног. — Было весело.

— Что?! — тут же захлебывается умник, и она хихикает. — Я искал и гонялся за этой козой минут пятнадцать вокруг дома, прежде чем притащить сюда, чтобы она вконец не замерзла и не простудилась! А ведь я мог этого и не делать! Ну, конечно, сдалась кому-то моя забота! И сдалась кому-то моя работа!

— Да ну, брось, Ди, ты отвлекся, размялся, освежился, разве плохо?Яндекс.ДиректХудожественные краски Maimeri

— Все. С меня хватит, теперь это твоя головная боль! Тебя она лучше слушается. — Гений скрывается на кухне, а, спустя несколько секунд, уже выходит и топает по лестнице наверх.

Ага, слушается. Забавно. Как-то я этого не заметил. Господи, она старше всех нас на целых два года, а почему-то именно нам приходится за ней бегать, а не наоборот.

С кухни доносится приветливый шум чайника.

— Ты зачем нервируешь Дона?

Она фыркает.

— Такое ощущение, что я... ну не знаю, в тюрьме? Того нельзя, этого нельзя. Так ведь и жизнь пройдет, в конце которой ты не вспомнишь ничего веселого, потому что тебе этого было, якобы, нельзя. К тому же, я не курила где-нибудь в кустах, я просто гуляла. Хватит надо мной так трястись, я не хрустальная. Ничего со мной не случится. Это даже полезно.

— Вот ничего не говори, — отвечает ей незаметно для нее подошедший со спинки дивана Донни, который опускает на ее голову большое махровое полотенце. Она охает, но парень на этом не останавливается. И накрывает ее сверху шерстяным одеялом, с головой. Она тихо пищит, словно птица, попавшая в западню, и барахтается, пытаясь выбраться. Донни с какой-то садисткой улыбкой упорно не дает ей этого сделать, натягивая одеяло снова ей на голову; она смеется и отчаянно брыкается.

— Хва-а-тит, дурак! Вот я вылезу и ты получишь, а-ха-ха! Выпусти! Свободу попугаям!!!

Донни тоже хохочет, и приступает к тяжелым мерам. Она громко взвизгивает и начинает извиваться, словно в нее вселился демон, когда брат начинает щекотать ее через одеяло.

— Ну? Стыдно тебе, стыдно, что мне пришлось бросить все свои дела и буквально силой тащить тебя домой, чтобы ты не заболела? Признава-а-йся!

— А-ха-ха, Донни! Нет! Не стыдно! П-п-а-ха-ха-прекрати! ДОННИ!

Но гений, очевидно, не собирается прекращать пытку; его пальцы настойчивей тыкают ее под ребра, так, что она начинает хрипеть от нехватки воздуха.

— Все, я сдаюсь! Прошу поща-а-а-ды! До-о-о-нн-и-и-и!!!

— То-то же. — Юноша отпускает наконец свою жертву, и та «выныривает» из-под одеяла, словно вылупившийся птенец. Ее лицо пылает, а волосы выглядят а-ля «Я с бульдозера упала, тормозила головой». Оказавшись на свободе, она резко подается вбок, вцепляется обеими руками в мою руку, чуть выше локтя, и прячет пунцовое лицо на моем плече, щекоча кожу своим надрывным дыханием. Я, и так чувствующий себя неловко, «третьим лишним», наблюдающим за весельем со стороны, теряюсь еще больше. Но, похоже, это еще не все. Рука шестоносца снова тянется к Британи, и я уже готовлюсь защищать свою стрекозу, внезапно ставшую какой-то маленькой и уязвимой, трогательно жмущейся ко мне в немой просьбе уберечь от всех и вся, но в его руке оказывается... венок из одуванчиков, каким-то чудом не промокший под дождем. — Держи, ты забыла на веранде.

Она продолжает жаться к моей руке, и тогда я сам аккуратно забираю венок и с любовью водружаю его ей на голову. Интересно, когда она успела его сплести? А мне нравится. Теперь золотых «солнышек» в ее волосах стало еще больше.

Тишину разрезал свист чайника с кухни. Покачав головой в ее сторону, мол, во дуреха, Донателло идет на чайниковый зов.

— Не знал, что ты умеешь плести венки.

— А я и не умею. — Она отлипает от меня и нормально садится, поджав под себя ноги и укутавшись в свою бывшую ловушку, то бишь одеяло по самую шею. — Эйприл помогала.

— Вы последнее время с ней так сблизились.

— Ну, когда живешь с людьми в одном доме, с ними приходится контактировать, узнавать их лучше... Говорить с ними. Смотреть на них. Безысходность, понимаешь? — И все это с совершенно серьезным видом. Хотя знаю же, что шутит. — В каждой шутке доля правды. — Мысли читает?!

— Вот, — Через спинку дивана протягиваются две кружки чая для каждого из нас. — Но учти...

— А печенька? — перебивает кареглазого Брит, забирая кружку и жалобно-разочарованно глядит на Дона. Тот незлобно улыбается, и, коварно нахмурив брови, одним быстрым движением всовывает овсяное печенье в ее рот. — Клафф, фпафибо.

— Но учти, больше я с тобой так возиться не буду, своих дел полно! — И, потрепав ее, жующую печеньку, по волосам, снова идет на кухню, наверное, чтобы заварить чаек и себе тоже.

— Будеф... Будешь меньше возиться? — ехидно интересуется она.

— Чудовище, — покачав головой, усмехается мастер бо, и исчезает на кухне.

— Ты любишь меня, Донни, — не оборачиваясь, громко восклицает она, причем не в вопросной форме. И делает глоток из кружки.

— Безумно, — раздается громкий ответ, и она чуть не давится, обиженно насупившись. Очевидно, уловила сарказм.

А затем с кухни доносится добродушный смех, и она, тут же успокоившись, удовлетворительно кивает и удобнее устраивается на месте.

Такой ребенок.

— Лео. — Позвав, она тут же отвлекается на последний кусок печенья, и со вздохом отправляет его в рот. Но сходить за еще одним или попросить об этом Дона, ей, по видимому, лень. — Что мы смотрим, Лео?

Оу, я и забыл, что мы тут... что Я тут что-то смотрел.

— «Космических геро...»

— НЕ-Е-Е-Е-ЕТ! — даже не дослушав, вдруг верещит она, из-за чего я чуть не роняю свою кружку чая.

— БРИТНИ, НЕ ОРИ! — С кухни.

— Ты чего это?! — шиплю я, вытаращив глаза.

— Мало мне было твоих шмероев в Нью-Йорке, так ты меня еще и тут доканать решил!

— Что...

— Господи, но это же такой ужаснейший бред! Я целиком посмотрела всего ОДНУ серию, и у меня уже мозг атрофировался, Лео, как ты это смотришь?! Это же чистой воды идиотизм!

Я смотрю на нее исподлобья, сильно сжав губы. Я знаю, на вкус и цвет фломастеры разные, но... обидно. Я же ей в лоб не говорю, что она чудила. Хотя... ей бы это только польстило. Чудила же.

— Давай другое глянем что-нибудь, а? Я тут недавно видела кассетки «Тома и Джерри», «Спанч Боба» и, прикинь, даже «Тоталли Спайс», что вообще удивительно.

— Как скажешь, — бесцветно отвечаю я и с трудом приподнимаюсь. — Только без меня.

— Лео, ты куда?! — вдруг испуганно восклицает она и хватает меня за руку. Я теряю равновесие и падаю обратно на диван. — Ладно-ладно, давай смотреть «Героев!» Может, я просто через скептические очки смотрела ту серию, ну, может, не так уж и плох твой сериал. Ты только не уходи, а?

Смотрю на нее через эти самые «скептические очки», но в ее глазах искреннее беспокойство, и... это льстит, да.

— Давай только без этих всяких твоих комментариев.

— Заметано, бро. — Она поправляет венок на голове, сильнее укутывается в свое одеялко и ждет, когда я нажму на кнопку пульта, чтобы продолжить просмотр.

А я вдруг ощущаю, что сердце начинает сходить с ума. Я и она, смотрящие вместе мой любимый сериал... Этот вечер я точно никогда не забуду.

***

Надо отдать ей должное, смотрела она почти без нелестных замечаний и насмешек, хотя я видел, что ей хотелось, и смотрела довольно-таки внимательно. Уж не знаю, с интересом ли. Но потом постепенно она начала спрашивать о деталях, о мотивах и причинах поступков героев, и мне приходилось останавливать серию, чтобы в красках горячо рассказывать ей о том, что она пропустила, предпочитая хулиганить с Майки и Рафом, или выслушивать зубрильский язык Донни. Я, наверное, еще никогда не чувствовал себя так легко, открыто и по-настоящему счастливо. Как я мечтал обсудить Капитана Райана и его команду с кем-нибудь, но всем было на это до лампочки, и вот! Я нашел благодарного слушателя! Не знаю, делала ли она это исключительно для меня, «рискуя своими мозгами», как выразилась бы она, но я надеялся на лучшее.

И вот, что забавно. Сначала я неотрывно смотрел в экран и краснел местами, когда в серии были... такие места, а она долгое время украдкой бросала тоскливые взгляды в сторону кухни, наверняка мечтая стащить еще одну овсяную печеньку. А потом... Потом ОНА заинтересовалась происходящим на экране и даже испуганно всхлипывала, когда Капитан или же члены его команды попадали в беду, из которой, казалось, уже было не выкрутиться. Особенно она прониклась симпатией к молодому помощнику Райана, я это понял по ее гневным восклицаниям, когда Капитан щедро отвешивал ему пощечины в случае его паники. Она возмущалась, а я улыбался. Она готова защищать абсолютно всех обиженных, даже толком их не зная. В общем, в то время, как она во все глаза следила за сериалом, я украдкой наблюдал за ней. Она такая... чистая. Искренняя, любящая. Настоящая.Яндекс.ДиректХудожественные краски Maimeri

Боясь дышать, я о-осторожно придвигаюсь к ней ближе. Она ничего не замечает. Или же усердно делает вид. И я тогда вдруг подумал. А, может, вот он, тот самый момент? Или это будет слишком странно? Ха, это в любом случае странно будет. И что я тогда ей скажу? «Захотелось»? Или... «Ты такая очаровательная»? Хм, да, это, пожалуй, подойдет больше. Я придвигаюсь еще ближе. Чувствую, как под пластроном нарастает жар. Голова начинает кружиться.

Хотя бы... в щеку...

Меня мелко судорожно потряхивает, мои губы уже в нескольких сантиметрах от ее щеки. И тут происходит нечто невероятное. Быть может, это были мои собственные мысли, которые прозвучали так явственно, потому что я сам этого хотел, а может, запах цветов в ее волосах окончательно вскружил мне голову, но я отчетливо услышал ее нетерпеливый шепот у самого моего уха, заставляющий покрыться мурашками: «Да не тормозите, целуйте уже, капитан».

И я целую.

Но она неожиданно поворачивает голову, и мои губы случайно скользят по ее губам. Я даже не успеваю почувствовать их вкус, мягкость, как тут же резко отодвигаюсь и заливаюсь краской, ошалело глядя на ее вытянувшееся лицо. Ее глаза тоже вот-вот выскочат из орбит, и я мысленно бью себя по лицу. Идиот!

— Я же... не тебе... — растерянно бормочет она, и я устремляю взгляд на экран, где Райан целовал синекожую красавицу Силестиэл.

— Прости, я такой д...

— Нет. — Она вдруг прерывает меня, а затем наклоняется и мягко целует в уголок губ. Я тут же каменею. — Теперь квиты.

ЧТО-ТО ЭТО БЫ-Ы-ЛО?! Я окончательно путаюсь в ощущениях, не знаю, что делать и что говорить, но ее, очевидно, такие чувства вовсе не тревожат. Она кладет влажную голову, сильно пахнущую одуванчиками, на мое плечо и замолкает, продолжая глядеть в экран, будто ничего и не случилось.

— Ты хочешь, чтобы я это забыл? — низким голосом вопрошаю я, и замечаю, как ползут мурашки по ее высунутой из-под одеяла руке.

— Как тебе угодно, — как мне показалось кокетливо шепчет она, и вдруг чихает.

Я вздрагиваю, но именно этот звук сбрасывает с меня все оцепенение. Я бросаю на нее хмурый взгляд, но она не удосуживается поднять глаза.

— Если ты заболеешь...

— Обещаю, что не стану.

И, несмотря на все недовольство, я ей верю.

***

И эта доверчивость уже в какой раз играет со мной злую шутку. Вот почему я не заставил тогда ее переодеться в сухую, теплую одежду и высушить волосы? Почему не напоил горячими целебными травами и не отправил спать? Выходит, сам же во всем виноват.

Досадливо поджав губы в сердцах швыряю тряпку с водой. Вода тут же отзывается возмущенным плеском от подобного обращения и мстительно покидает таз. С жгущим душу раздражением и обидой пялюсь на лужу, сжимая кулаки, а затем слышу прерывистый мучительный вздох, который приводит меня в чувство. Хватаю тряпку, выжимаю воду, так, чтобы она была сильно мокрой, но при этом не капала, и аккуратно кладу на ее лоб, предварительно убрав с лица ее путаные пряди волос, взмокшие от пота — ее организм изо всех сил старался сбить чудовищный жар. С беспокойством смотрю в бледное лицо, искаженное гримасой страдания, и страдаю сам, даже больше, чем она, ведь не в силах помочь ей. Если бы я только мог забрать ее жар, весь, без остатка, я бы сделал это без колебания, я бы с радостью сгорел за нее дотла, лишь бы не видеть ее мучений!

Она тяжело и часто дышит, хватая воздух пересохшими губами и временами шепча бессвязные слова. О Боже, сколько всего я слышал от нее, сидя целых три бессонных ночи у ее кровати! И чаще всего в мучительном бреду из ее уст звучало... мое имя. Она звала меня, шептала и кричала, и не успокаивалась, пока я не брал ее за руку. И что было особенно удивительно, она узнавала только мои руки среди чужих рук, и я не мог понять, что это значит. Она плакала, просила, чтобы я был осторожен, не хотела меня куда-то отпускать, умоляла остаться, не бросать ее, иначе она просто погибнет, если со мной что-нибудь случится, просила найти другой выход. А я, задыхаясь в ее агонии, обещал, что никуда не уйду и ни за что ее не брошу, но она не успокаивалась, пока Донни не вкалывал ей очередное жаропонижающее.

Сейчас ей уже намного лучше: она перестала бредить и метаться во сне, а температуру сбивать стало намного проще. Правда, утром ей еще было плохо, и я метался от таза с холодной водой до ее кровати, но сейчас, уже ближе к обеду, она наконец пришла в себя. И даже температура спала. И вот сейчас я стоял по ту сторону двери, пытаясь успокоить сердце и сжимая в кулаке букетик ее любимых солнечных цветов. Затем, собравшись с духом, я негромко стучу и, не дожидаясь, когда меня пригласят, вхожу в ее комнату.

Она лежит, закрыв глаза. Ее грудь мерно поднимается и опускается, все, как положено. Ее волосы в беспорядке рассыпаны по подушке, но это даже придает картине некого очарования. Неслышно обхожу кровать и ставлю свой скромный букетик в вазу на тумбочке у ее изголовья, в которой уже стоят цветы и даже цветущие веточки шиповника, наверняка нарванные Майком или/и Эйприл. Затем тихонечко сажусь рядом и легонько касаюсь указательным пальцем кончика ее носа. Она улыбается и открывает глаза.

— Ну как ты?

— Я умираю, Лео, — голосом столетнего старика отвечает она, глядя на меня страдальческими глазами.

Едва сдерживаю фыркающий смешок. Вот ведь... Донателло только минут семь назад сказал, что она стремительно идет на поправку. Но решаю ей подыграть.

— Это делает меня очень печальным, — грустно говорю я. — Скажи мне свое последнее желание, и я его исполню, обещаю.

— Я хочу... — Я наклоняюсь ниже, чтобы конец ее просьбы о моем поцелуе уже утонул в моих губах, -... чтобы ты похоронил меня на поляне, усеянной одуванчиками.

Че?! Я отпрянул, ошеломленно глядя в ее смеющиеся глаза. О поцелуе она попросит, угу, размечтался. Чу-ди-ла.

— О, я тебя похороню... — шиплю я, а затем тянусь к своему букетику, вытаскивая его из вазы. — Я тебя похороню в своем сердце. Навсегда. И ты ничего с этим не поделаешь.

Ее лицо снова вытягивается. Прямо, как тогда... В Ночь Космических Героев.

— Ч-что?

— Но сначала... Я тебя украшу для этого обряда. — Я смеюсь и, вытащив один одуванчик из букета, вставляю его в ее волосы.

И еще один. И еще. Она внимательно наблюдает за моими движениями, а затем, когда в моей руке остается всего три цветочка, говорит:

— Знаешь... Я давно хотела тебе кое-что сказать...

— М? — Я вставляю в ее волосы еще один цветок.

— Кое в чем признаться.

— Да? — Я опять наклоняюсь к ней, и предпоследний одуванчик занимает свое место на ее голове.

— Я... — переходит на шепот она, а я, тем временем, опускаюсь так низко, что наши носы едва не соприкасаются. На ее щеках играет румянец, на моих, естественно, тоже. И снова все те же ощущения. Ужасно кружится голова, очень жарко и нечем дышать. — Это... это я съела последний кусок той пиццы, который должен быть твоим, и сперла все на Кейси. Все. Моя совесть чиста.

И я снова изумленно таращу глаза. Она просто издевается. Да, определенно. Она улыбается во все тридцать два, в то время, как я пытаюсь совладать со своими эмоциями. И, по-видимому, это происходит довольно-таки долго, потому что она вдруг горячо шепчет, не переставая улыбаться:

— Да не тормозите, целуйте уже, капитан.

И я целую, украсив ее волосы последним «солнышком».