Глава 16. Розалинда. Год назад.

Если вы думали, что учёба — это скучно. Я тоже так думала. Но что, если я вам скажу: «можно учиться на артиста», представляете?По окончании учёбы я смогу работать в театре! Выступать на сцене — это было моей мечтой. Ты стоишь и не видишь ничего, кроме софитов, но слышишь... слышишь звон аплодисментов.

Я учусь в Высшем художественном училище, где под одной крышей собрались поэты, живописцы, музыканты и, конечно, театралы вроде меня. У каждого — своя манера, свой запах, свой след. Каждый «лагерь» я научилась отличать по определённым признакам. Спутанные волосы, вечно собранные от лица, большие портфели, красные глаза от недосыпа, но такие сосредоточенные — обычно художники. Собранный вид... ну как собранный — они стараются выглядеть солидно, но рубашка чаще выправлена; постоянно не здесь; мне кажется, у каждого из них есть вторая личность, с которой они разговаривают в своей голове; слишком пристальный взгляд — поэты.Вот этих уже сложнее отличить от нас — только если по инструменту: они такие же непосредственные и непредсказуемые, как мы, музыканты.

— Роза! Вот ты где! Я тебя обыскалась!

Виталина Трубина. Моя однокурсница и, пожалуй, единственный человек, которого я могу назвать подругой. У неё сердце — как летнее небо: ясное, открытое. Обожаю эту девочку. Столь искренних и добрых людей больше не существует. Никогда не видела её в гневе. Хотя наши занятия очень изнуряют и выводят эмоционально.У них вся семья — искусство. Отец — писатель, пишет сказки для деток, а мама рисует картинки к ним. Ну не красота ли?

— Что-то случилось?— А разве обязательно что-то должно случиться, чтобы я захотела провести с тобой время?

Лёгкий смешок сошёл с моих губ. Люблю её. Она умеет быть рядом — просто так, не требуя слов. Я и одиночество — вот нерушимый союз. Слишком часто мои мысли улетают вместе с сознанием и живут не здесь. Это отпугивает людей.

У меня никогда не было друзей. Они не понимали, что я не хочу разговаривать или видеться не потому, что они мне надоели, а потому что я такая, мне необходимо это состояние.А она... Она всегда рядом. Молчу я или говорю — она рядом. И я правда стараюсь быть рядом с ней, когда ей это нужно, но у меня это получается хуже, чем у неё. Храни её Господь, чтоб ни одна туча не прошла над головой Виты.

— Ты так быстро убежала, что тебя кое-кто даже не успел застать в лектории, — я знаю эти глазки, смотрящие в правый верхний угол, и эту улыбку.— Если бы очень была нужна, тогда бежал бы за мной по коридорам, пока не поймал! — цоканье каблучков в коридоре перебил звон нашего смеха.— Не догнал бы! Ты бы побежала ещё быстрее! — не останавливаясь смеяться, проговорила Вита.— Верно, — подмигнула я подруге.— А так ты права! Если нужна — побежал бы!

Радостный возглас Виталины возразил во мне странное чувство. «Если нужна». Наверное, я была не так уж нужна ему...С другой стороны, я же ни слова не сказала ему! Не сказала, что уезжаю! Не сказала... Как он мог бежать, даже не зная куда?

— Но, может, всё же примем приглашение? — подруга выдернула меня из мыслительного потока и умоляюще посмотрела на меня.— Стоп, какое приглашение?— Один джентльмен со старшего курса позвал тебя на их спектакль, — она очень долго тянула, — ну, и вообще сказал, что для всех студентов вход свободный, так что считай, я тоже приглашена, — это она уже протараторила.— Спектакль? — она знает, как я их люблю.— Угу, сегодня вечером.— Хорошо, мы идём, — с лёгкостью выдала я.— Ты даже не хочешь узнать, кто это? — очень ошарашенно спросила Вита, перегородив мне дорогу.— А вот на сцене и посмотрю. Пусть будет сюрпризом, — я легко развернула её, подхватив под руку.

Её пшеничные волосы сверкнули в солнечном луче, и вместе с ним разлился звонкий смех. Мы шли дальше — к нашей комнате.

---

В комнате пахло пудрой, чернилами и виноградным мылом, которое Вита привезла с ярмарки весной. Я села на край кровати и стала перебирать письма — их было множество.

Они вызывают у меня трепет: не кавалеры и семья, а сами письма — живые, бумажные доказательства того, что кто-то думает о тебе, даже если ты не рядом.

Перебираю стопку — и в этот раз я не увидела ответа на своё письмо... Единственное письмо всегда уходит в одну сторону и не возвращается обратно. Возможно, оно не является важным для него.

— Написал кто важный? — её голос перехватил мои навязчивые мысли. Я мотнула в ответ, словно ничего важного.— Что наденешь? — спросила я Виту.— То же, что всегда. Мой серый жакет ещё не подвёл.

Я скривилась:— Но это же спектакль! Может, платье? Я помогу уложить волосы. Ты могла бы быть как... как Лилиан Гиш, только русская.

Звонкий и при этом мягкий смех Виты разлился по комнате.

Я распахнула её шкаф. Он был аккуратен — почти аскетичен. На нас дунул запах её вещей: сухие лепестки, что она собирала между страницами и подвешивала в маленьких мешочках; немного чернил, немного пастели, немного — самой Виты, тёплой, тихой.

Платья висели ровно, цвета в основном были сдержаны, но одно платье точно выбивалось.

— Чудно, — сказала я и вытянула розовое платье, лёгкое, шелковое.

— Роза... — протянула Вита, всё ещё смеясь. — Розовое? Это платье было для моего дня рождения. Я в нём буду чувствовать себя как... как букет, который не знает, куда его поставили.— А ты и есть букет, — уверенно сказала я. — Только тот, что никогда не вянет.

Она засмеялась так искренне, что я не удержалась и рассмеялась в ответ.

Пока она переодевалась за ширмой, я подошла к своему сундуку. Ткани лежали в беспорядке, будто каждая жила собственной жизнью и отказывалась подчиняться порядку. Цвета повторяли нежные оттенки природы: молочный, лазурный, бледно-голубой.

Я провела ладонью по ткани, чувствуя, как она поддаётся пальцам, будто дышит.И нашла то, что нужно.

Голубовато-белое платье — будто сотканное из утреннего тумана. Простое. Не привлекающее — но почему-то всегда замечаемое.

Я достала его, и солнечный луч упал прямо на ткань. Она засеребрилась, как поверхность воды.

— Роза? — вынырнула из-за ширмы Вита. — А ты?— Я? Ну... — я подняла платье. — Это.

Она вышла — уже в розовом, волосы рассыпались по плечам лёгкими волнами.

Я на миг замерла: не потому что это платье было особенным, а потому что она умела быть особенной в чём угодно.

— Ты прекрасна, — сказала я.— Ты тоже будешь, — ответила она с уверенностью, как будто знала что-то, чего не знала я.

Я быстро переоделась. Ткань обняла талию, мягко легла на плечи. Цвет усилил рыжий тон моих волос, голубизну глаз — так бывает, когда вещь выбрана не умом, а интуицией.

Вита подошла ко мне и стала поправлять мою прядь так, как делает только человек, которому ты готов позволить прикасаться.

— Вот, — сказала она и шагнула назад. — Ты как... свет.

Я прижала её ладонь к своей щеке. Она улыбнулась.

Мы обе выглядели так, будто шли не в театр, а на собственную премьеру.— Готова? — спросила Вита, завязывая ленту на своей сумочке.— Всегда.

Мы вышли, и наши шаги зазвучали в коридоре:её — лёгкие, почти воздушные;мои — уверенные, будто кто-то шагает под музыку.

Снаружи вечерний Петроград дышал прохладой и предвкушением.И где-то там, между огнями фонарей и предстоящей премьерой, меня ждал сюрприз — тот самый старшекурсник, имя которого я не знала.

Пока что.

Но я не спешила.Мир раскрывается сам, если идти спокойно.

---

Театр был в нескольких кварталах отсюда — старое здание, пахнущее пылью, костюмами и гримом. Я знала его до последней ступеньки.

Я шла, прижимая к себе старенький клатч, и чувствовала, как внутри всё дрожит. Не от страха. От предвкушения.Или, может быть, от боли, которую я всё ещё не называла по имени.