Записки ликвидатора. Станция.

Автобус причалил прямо к ступенькам крыльца административного корпуса. По-другому наше прибытие назвать нельзя, – вся площадка перед зданием залита жидкой грязью. Огромное количество техники работает кругом. Работа идет круглосуточно. Самосвалы, бульдозеры, экскаваторы, землечерпалки – чего тут только нет. Два радиоуправляемых бульдозера дружно гребут землю, а их операторы сидят в сторонке и так же дружно беседуют, пошевеливая рычажками пультов. На территории станции грунт залит каким-то составом, превратившимся в пленку.

В административном корпусе вся нижняя часть окон закрыта свинцовыми листами. В вестибюле сложен штабель ящиков с минералкой, – бери сколько пожелаешь.

Надпись на кабинете Самойленко – «Заместитель главного инженера по ЛПА». Любят у нас сокращения. Но почему-то сокращают не должность, а то, что к ней прилагается. Главное чтобы должность была полностью написана, а остальное не так важно. В кабинете сразу привлекает внимание большая цветная фотография на стене. Это и есть четвертый блок, заснятый с воздуха. Впечатляет! Видимо снимали еще до засыпки реактора. Просматриваются фрагменты моста крана, а может быть РЗМ. На фотографии пропечатались дефекты, оставленные на пленке радиацией. Интересно, кто это снимал и жив ли он еще.

Встретились с Самойленко по-деловому, он без лишних разговоров ввел нас в курс дела. Рабочий день – 12 часов. Будем числиться в штате цеха дезактивации, но подчиняемся непосредственно ему. Оказалось, что роботами уже занимаются, а мы будем заниматься другими делами. Сергея он определил на наземные работы – прокладка подъездных путей для крана “Demag” к четвертому блоку. Меня направил на дезактивацию кровли третьего блока. Начальником цеха дезактивации оказался Виктор Лапшин – старый знакомый по работе в Шевченко. Он приехал сюда в командировку с Калининской АЭС. Мир становится тесен, когда случаются такие события. Месяц он будет здесь начальником цеха, а потом его заменит кто-то другой. Встреча была неожиданной и очень приятной. Без волокиты были решены все вопросы – питание, экипировка, размещение. Я обратил внимание на то, что в такой обстановке не уживается волокита и канцелярщина. Минимальное количество бумаг и максимальная скорость решения вопросов.

Переодевшись в санпропускнике, отправились в сторону четвертого блока. Дозиметрическая аппаратура санпропускника была отключена, – при таких уровнях радиации она попросту захлебывается.

Вспомогательное отделение третьей очереди представляло собой жуткую картину. Во всех помещениях выбиты двери, сейфы взломаны, шкафы раскурочены. Где двери не смогли взломать, там пробиты стены, сооруженные из стеклоблоков. На полу вороха бумаг и всякой мелочи. Освещение отключено. Уровень «фона» колеблется от 1 до 10 рентген в час. На полу толстый слой пыли. Стена, обращенная в сторону четвертого блока, заложена мешками. Покидаем ВСРО и пытаемся пробиться дальше. В некоторых помещениях стены имеют такие трещины, что можно просунуть руку. Стена одного из них выгнута «парусом», сквозь трещины виден транспортный коридор. Фон поднимается до 50 рентген в час. Возвращаемся назад. Нигде не встретили ни одного человека. Вообще, дальше второго блока редко кто заходит. Небольшая группа что-то делает на III-м блочном щите. В сторону щитовой четвертого блока идти нет никакого желания – стены и перекрытия в таком состоянии, что страшновато.

Спускаемся к ребятам, которых мы должны заменить. Небольшая комнатушка, письменный стол без ящиков и умывальник у входа. На составленных вместе стульях лежат несколько человек. Нас радостно приветствуют, – смена приехала. В разговоре проясняем, что мне конкретно предстоит делать. Работа не мудреная. Каждый день, с утра 100 человек солдат под моим руководством будут сбрасывать с крыши то, что вылетело из реактора. Еще 50 человек будут делать то же самое после обеда. Ну и дополнительно приходится выполнять всякие работы, связанные с дезактивацией – обслуживание роботов и научных работников, которые имеют желание побывать здесь. Во время разговора вошел парень лет 25-27. Ни слова не говоря, нагнулся над умывальником и открыл воду. Вода густо розового цвета стекала с его лица. Он оперся на умывальник, – его покачивало. Видимо, такое было не первый раз. Поэтому присутствующие восприняли это довольно спокойно, – подали полотенце и помогли лечь на стулья. От такого спокойствия мне стало немного не по себе. Но, через несколько дней, я понял, что радиация – это не тогда, когда начинает пищать дозиметр. Настоящая радиация начинается тогда, когда во рту появляется металлический привкус, а глаза начинает резать как от сварки.

Так начались мои чернобыльские будни.

Позднее мы с Сергеем истребовали себе радиостанции. «Кактус» хоть и не очень хорош в условиях закрытых помещений, но хоть какая то связь с людьми – ведь часто приходилось работать в одиночку. Как старый радиолюбитель, разработал систему позывных. Очень хотел встретить оператора «Центральная» и сказать спасибо за то, что выручал в трудных ситуациях, когда наши слабенькие сигналы с трудом пробивались сквозь железобетон. Каждый день, проходя пост дозконтроля, получал дозиметр – КИД. Правда, проку от него было не много. Очень редко с него можно было снять какие-то показания. А в основном, он оказывался полностью разряженным. Интересно было наблюдать за дозиметристом, когда он производил замер дозы. Сначала он требовал написать объяснительную, но когда узнавал, кто мы и где работаем, бросал КИД в коробку, и даже в журнал ничего не записывал. Потом я и КИД перестал получать – бесполезно.