1 Глава: Реальность или иллюзия

1Снег ложился на город мягко, будто пытался приглушить собственный звук. Вечерний Петербург дышал неспешно, Нева темнела, принимая в себя отражения мостов и фар проезжающих машин. Слабый ветер гнал редкую снежную пыль по тротуарам, оставляя на камне едва заметные следы.

Пять часов — то странное время, когда день уже закончился, а вечер только притворялся, что начался. Фонари разгорались, но ещё не светили в полную силу. Люди выходили из офисов, кутались в шарфы, и каждый торопился туда, где было тепло и не скользко.

Зима в Петербурге отличалась от столичной. В Москве она была уверенной: с хрустящим снегом, прямыми улицами и стремительным холодом, который ударял сразу. В Санкт-Петербурге она была растекающейся, задумчивой, как акварель на мокрой бумаге. Снег здесь ложился иначе: тонкими слоями, будто боялся потревожить архитектуру. Даже мороз казался тише, сдержаннее. Москва замерзала, Петербург — медленно остывал.

Дмитрий Рубцов шёл вдоль набережной, придерживая ворот тёплого пальто. Его шаги были медленными: наручные часы встали, и он не мог знать, что уже нужно было возвращаться в номер. В руке он держал бумажный стакан с горячим чаем — тот пока ещё согревал руки.

Дмитрий, хотя и не жил в северной столице, по-своему её любил: за её достопримечательности, людей, атмосферу. Влюбившись в этот город раз, он уже не смог его забыть. Ему хотелось вновь и вновь чувствовать его печаль, отвечать на его зов, его манию к себе и отдавать больше, чем он берёт; хотелось испытывать свой организм на морозы зимой и влажность — летом. Привлекала не сама масштабность Питера и даже не его белые ночи, а скромные детали: группа уличных музыкантов, которых местные жители слушали каждый вечер с любопытством и любовью; паренёк-студент, цитирующий Маяковского. Дмитрий любил непредсказуемость и контраст Санкт-Петербурга, его улочки, разных и совершенно не похожих друг на друга людей, романтику. И на душе было спокойно.

Рубцов не был человеком, склонным к суете. В его жизни всё было выстроено — не по плану, но по интуиции. Он редко ошибался в людях, был немногословен, но мог говорить часами, если тема касалась искусства. Всегда был внимателен к деталям. Настолько, что, делая даже самый неряшливый набросок, обращал внимание на то, что обычный человек не заметил бы и под микроскопом. Художник, он любил достигать той реальности в картинах, которую мог лицезреть только человеческий глаз. Каждое движение тела, каждый его изгиб, морщины под глазами, таящая снежинка на ресницах...

Он дошёл до моста и остановился. В ушах — тишина города, едва тронутая вечерними шагами. Город заполонили пробки, а снег продолжал падать крупными хлопьями.

Возле моста Дмитрий заметил девушку. Она стояла, держа телефон у уха, её уложенные светлые волосы прилипали ко лбу, а рука без перчатки заметно покраснела. Блондинка звонко смеялась — её совершенно не волновала замёрзшая ладонь. Слушая чей-то голос в трубке, она улыбалась, обрывки её фраз доносились и до Дмитрия.

Рубцов смотрел на неё с вниманием — до тех пор, пока она сама, будто почувствовав, не обернулась. Он поймал её взгляд, и она быстро отвернулась, продолжив диалог. Короткий миг — и через несколько шагов девушка исчезла в ближайшей булочной.

На город медленно опускались сумерки. Наручные часы по-прежнему стояли, а севший пару минут назад телефон вряд ли мог помочь. Но Дмитрий не спешил. Почему-то взгляд, мимолётный и живой, остался на подходе к мосту — там, где блондинка разговаривала по телефону. Совпадения, случайные встречи — в этом был весь Петербург.

2Художник ступал по ковровой дорожке, направляясь к своему номеру. Его сопровождали лёгкая усталость и тянущая боль в ногах после длительной прогулки. Пальто промокло под снегом — тело продрогло от холода. Дмитрий торопливо искал ключ в кармане одежды, надеясь скорее зайти в номер и согреться.

Недалеко от его двери показалась знакомая фигура. Женщина вышла из номера, несколько озадаченная и даже рассерженная, и направилась к Рубцову. Она выглядела сдержанно: темно-синий брючный костюм и строгий хвост, из которого она намеренно выпустила несколько каштановых прядей. В руке она держала сумку.

То была Вера Миронова — молодая женщина, работающая менеджером Дмитрия уже шестой год. Она занималась организацией его встреч, поездок, контролировала даты и мероприятия, иногда держала Рубцова в тонусе, не давая случайно опоздать на собственную выставку. Вера, хотя и была строгой, всегда удачно шутила, любила поболтать и легко понимала своего начальника. У неё была редкая способность не нарушать пространство, а дополнять его, не навязывать своё мнение, но выражать его достаточно точно и убедительно. Она искренно интересовалась искусством, но никогда не спрашивала о вдохновении Дмитрия и всегда знала, когда картина завершена, а когда — вымучена.

— Дим, почему я опять не могу до тебя дозвониться? — Вера подошла совсем близко и стала рассматривать прибывшего.

Он открывал дверь и не смотрел на неё:

— Извини, сел телефон. Сколько времени?

— Седьмой час. Собирайся.

Рубцов пропустил её в свой номер: небольшой, но сделанный со вкусом. Внутри было тепло и приглушённо. Гостиница была не новой, но сохраняла сдержанную роскошь: дубовый паркет, ковёр у кровати, высокие шторы и тюль, закрывающий вид с окна на противоположный берег. На журнальном столе лежал блокнот с потёртой обложкой и загнутыми краями. Обычно Дмитрий носил его с собой, чтобы сделать набросок или короткую запись, но листы, и без того смятые, могли намокнуть и окончательно испортиться.

На дверце шкафа висели заранее выглаженный костюм, графитовый, с еле уловимым блеском ткани, и белая рубашка. Галстук был перекинут через вешалку, будто его только что купили.

Вера поставила сумку на диван и присела, дожидаясь, когда Дмитрий приведёт себя в порядок. Хотя время поджимало, торопиться было некуда: банкетный зал и несколько помещений гостиницы были заранее арендованы для проведения выставки.

— Выглядишь хорошо, — увидев его, улыбнулась Вера. — Звонил Уткин. Предупредил, что не успеет к началу. На ужине будут.

— Будут? Взял с собой очередную студентку?

— Не представил — сказал, что будет в компании.

— Удивлён, что он вообще сорвался в Питер. Не в его духе тратить вечер на то, где его не цитируют, — Дмитрий задумчиво почесал щеку, и лёгкая щетина уколола руку. Он усмехнулся, осознав: — Геннадий Николаевич никогда не пропустит событие, где мог бы напомнить о своём авторитете.

Таким был немолодой, сорокавосьмилетний профессор урбанистики. Разведённый, не имеющий детей, он был, хотя интеллигентным, но циничным снобом. На любой встрече он, даже если не говорил, стоял в углу, смотрел на всех с полуулыбкой и ждал, пока кто-то сам начнёт рассыпаться в восхищении. Брак для него — скорее эстетически обоснованная эксплуатация, а работа — повод убедиться в собственной гениальности. Молодые студентки мечтали оказаться в его компании, но они — лишь объект, нечто прекрасное, что способно скрасить одиночество профессора.

Где Уткин презирал сентиментальность, Дмитрий её принимал как неизбежное свойство. Где Уткин манипулировал вниманием, художник его избегал. Рубцов не блистал в комнатах, а растворялся в них, сливаясь с собственными полотнами. Его речь не искрилась сарказмом, а несла тепло. Он цитировал великих, но не с тем, чтобы доказать свою начитанность, и понимал простое: за каждой маской — человек, а не урбанистическая декорация. Их обоих слушали, и Дмитрий приглашал профессора лишь потому, что тот был умным и говорил толковые вещи. Но верили, непритворно и со всей откровенностью, только одному.

Иной раз, смотря на себя в зеркало, Дмитрий думал, каким он будет в свои сорок восемь. Какая женщина будет рядом, чем он будет заниматься. Ему было тридцать четыре года, и жизнь пока не предъявляла счёт: в его окружении были честные и отзывчивые люди, он занимался тем, что приносило не только доход, но и удовольствие, увлекался философией и литературой, был человеком идей, ненавидел пустые разговоры, был в меру эмоционален и сдержан, не ревнив и бесконечно предан.

Он был из тех, кто перед тем, как заговорить, на секунду делал паузу — не из сомнения, а из уважения к слову. Не любил спорить, даже в несогласии оставался спокойным, иногда сдержанно ироничным. Его голос — низкий, немного хрипловатый — всегда звучал так, будто время всегда было на его стороне.

Он был по-своему красив, умел привлечь внимание, но никогда к этому не стремился. Был человеком осенних вечеров и поздних улиц. Человеком чернил, тонкой бумаги, заварного чая, запаха масляных красок. Человеком, в молчании которого можно было услышать больше, чем в чьих-то длинных монологах. Человеком одиночества.

Рубцов снял телефон с зарядки, когда время подходило к половине восьмого. Спустившись, он осмотрел конференц-зал, в котором ему предстояло презентовать новую серию картин, и ресторан, полностью арендованный для ужина. Он любил не только детали, но и саму безупречность и мог назвать себя заядлым перфекционистом.

Многие справедливо замечали, что перфекционизм — это постоянная работа на пределе своих возможностей. Все, кто сталкивался с творческой сферой, понимали, что желание довести каждую деталь до идеала может парализовать, затормозить сам процесс и, в конечном счёте, лишить живого дыхания то, что должно было быть настоящим. Дмитрий знал это, но не сопротивлялся. Ему нравилось быть необычным, и он не мог иначе. Если делать — идеально, чувствовать — до конца, жить — с полной отдачей и не изменяя себе.

Дмитрий закончил обход, когда порог переступили первые гости. Их натянутые улыбки сверкали в свете ламп. Одни шли под руку с дамой, другие — в одиночку (чаще женщины), третьи были достаточно молодыми, даже моложе самого Рубцова, четвёртые — достаточно стары, чтобы передвигаться, исключительно держа кого-то под руку. Многих из присутствующих художник знал лично, более того, имел возможность поговорить с ними об искусстве или чём-то, что считалось уместным. Некоторые же лица казались ему совершенно незнакомыми, но, по словам Веры, именно они среди всех остальных ценили труд художников по-настоящему.

Зал наполнился тихими разговорами. Гости были в ожидании опаздывающих, для Дмитрия же это было отличной возможностью лучше узнать присутствующих. Он вёл беседы со знакомыми, но больше смотрел вокруг: кем были незнакомцы, почему получили приглашение, как они себя держали. Он словно искал в них что-то общее, что толкнуло бы его на новые размышления.

Шампанское разливалось по бокалам, первые закуски постепенно стали исчезать с тарелок, оставляя после себя лишь крошки и похвалу повара. Вера встречала гостей у входа, и сама ненароком прислушивалась к тому, что говорили: знала, что в какой-то момент намеренное распространение слухов сменится обсуждением главной персоны мероприятия.

Рубцов наблюдал за своим менеджером и удивлялся тому, как легко та находила контакт с людьми. Дмитрий не был интровертом, но в такие моменты, когда предстояло выйти на импровизированную сцену, ему хотелось спрятаться за какой-нибудь из стен зала, чтобы больше не видеть эти лица: несколько надменные, хотя и заинтересованные.

Когда время подошло, он поднялся на подмосток, мгновенно ощутив на себе десятки пар глаз. Свет в конференц-зале заметно потускнел — освещался только сам Дмитрий, разговоры медленно стихли.

— Добрый вечер! — произнёс он, подняв бокал шампанского и улыбнувшись. Его голос прозвучал спокойно, без напускной торжественности, будто он обращался не к залу, а к каждому лично: — Благодарю вас за то, что решили разделить этот вечер со мной. Для художника это не просто событие, а возможность быть услышанным, даже когда он говорит не словами, — он сделал короткую паузу, взглянув в сторону Веры, которая стояла чуть поодаль, в тени, и продолжил: — Для меня в новинку проводить выставку не в Москве, поэтому отдельную благодарность хочу выразить Вере: за её труд, терпение и внимание к мелочам.

Некоторые из гостей повернулись в сторону женщины и кивнули ей с лёгкой улыбкой. Та смущённо и молчаливо приняла этот знак внимания: Дмитрий говорил о ней крайне редко.

— Пространство за этой дверью, — Рубцов кивнул в сторону зала, чьи створки были ещё закрыты, — временно стало домом для моих работ. Сегодня здесь собраны разные этапы, состояния, мысли, переживания, свойственные человеку. Некоторые из полотен будут выставлены на аукцион, он пройдёт сегодня, в этом зале. Не смею вас задерживать, господа. Прошу, — завершил он, отпив напиток, и сотрудники открыли двери.

Мягкий свет отразился в бокалах гостей, приглашая их войти в мир живописи и тишины.

3Выставочный зал сиял. Пространство было одновременно открытым и сосредоточенным, будто картины диктовали свой ритм, а гости ему подчинялись.

Дмитрий находился в компании Алексея Бурова — коллекционера из Санкт-Петербурга. Это был высокий и худощавый мужчина, немногим старше Рубцова, черты его лица были мягкими, у него была открытая душа и доброе сердце. Они двигались от одной работы к другой неспешно, без надобности озвучивать всё, что чувствовали: у обоих хватало такта и понимания, чтобы оставлять пространство не только друг другу, но и самим картинам.

С Лёшей они познакомились около двух лет назад, когда тот приехал в Москву с намерением поддержать столичных художников, в числе которых был и Рубцов. Алексей давно считал меценатство не только способом вложения средств, но и возможностью влиять на культурный климат: поднимать уровень просвещённости, формировать вкус, давать пространство для осмысленного искусства. Найдя с художником общую цель, он быстро обзавёлся новым другом. И хотя виделись они редко, всякий раз, оказавшись рядом, оба чувствовали себя так, словно были знакомы со студенчества. Дмитрий ценил в Алексее отсутствие желания казаться, а Лёша — ту ясность, с которой тот смотрел на мир.

Мужчины двигались вдоль стены, на которой висели последние три полотна из серии, и остановились у одной из картин. Рядом стояла молодая женщина — по всей видимости, одна из гостей, ранее Дмитрию не знакомая, — с бокалом в руке. Она склонилась вперёд, изучая холст.

На картине был изображён женский позвоночник: обнажённый, с тонкой кожей, натянутой на выступающие позвонки, будто это не часть тела, а архитектурная структура. Свет ложился холодно и чётко, каждый изгиб, каждое напряжение мышц передавались с болезненной точностью. Линия позвоночника будто проваливалась внутрь себя, чуть искривлённая, но не изломанная: в ней было нечто интимное, почти исповедальное. Она пугала и притягивала одновременно: как тонкая линия боли, ставшая искусством.

— Как ты вообще? — продолжил диалог Дмитрий. — Как дела? Как жена?

— Всё в порядке. Спасибо, что спросил.

— Где она сейчас?

— На Кольском полуострове со студентами, — Женя, его супруга, была геологом и часто ездила в экспедиции. — Передавала извинения, что не смогла присутствовать. Она очень хотела познакомиться с тобой.

— Ничего, — мягко ответил Рубцов, отведя взгляд от картины и переведя его на друга. Он действительно не испытывал обиды: — В другой раз.

За продолжительным разговором он и не заметил, как в помещении, помимо них, оказались ещё несколько человек: художественный критик, часто ставящий под сомнение талант Рубцова, несколько женщин, бурно переговаривающихся между собой, и Геннадий Николаевич Уткин. Последнего невозможно было не узнать: высокий, крупный, упитанный мужчина с резкими чертами лица и непоколебимым выражением всезнания. Он остановился у одной из картин, встав полубоком и не заметив Дмитрия. Почти неподвижный, он осматривал полотно с безучастной улыбкой и наблюдательной снисходительностью. В его взгляде чувствовался вкус к разоблачению чужой наивности. Он словно ждал, когда кто-то начнёт рассказывать о своих достижениях, чтобы затем едва заметным жестом разрушить всю пирамиду чужих стараний.

И все бы ничего, если бы следом не вошла молодая девушка. Дмитрий заметил её сразу — впрочем, не мог не заметить. Своим появлением она мгновенно приковала к себе внимание: медленной, но уверенной походкой она прошла вглубь зала и остановилась возле профессора, заговорив с ним. Каждому, даже самому не заинтересованному, было любопытно, в чьей компании окажется Уткин в следующий раз. Алексей, знавший Геннадия Николаевича дольше, чем Дмитрий, тоже рассматривал блондинку. Её темно-зеленое платье плотно облегало худую фигуру, выделяя тонкую талию и плавные линии силуэта. Закрытый верх с драпировкой, пересекающей плечи и грудь, добавлял образу утончённости, а сборка в районе бёдер подчёркивала форму. Она не была похожа на первокурсниц, в компании которых профессор появлялся чаще всего. Скорее напоминала редкий музыкальный инструмент — тот, который бережно держат в комнате с правильной температурой и влажностью, не решаясь прикоснуться.

Дмитрий отметил её взглядом художника: было интересно изобразить на хосте каждую складку её наряда, линию ключиц, свет, ловко скользящий по волосам. И только когда она обернулась — медленно, но не с нарочитой грацией, а с той внутренней естественностью, которая притягивала сильнее, чем любые манеры, — он узнал её. 

Ещё несколько часов назад она звонко смеялась, разговаривая с кем-то по телефону, а теперь — с любопытством рассматривала картины художника, слушая Уткина, не прерывая его, но и не вовлекаясь полностью.

Рубцов вновь поймал её взгляд. Маленькая улыбка лежала на её губах, а за ней — усталость, заметная только в те моменты, когда она отводила глаза, точно кто-то заставлял её улыбаться слишком долго. Она не могла знать наверняка, кто перед ней, и не решалась обратиться к профессору с намерением представить их друг другу. Лишь взяла его под руку и отвернулась.

Дмитрий сделал маленький вдох — не для того, чтобы почувствовать аромат зала, а чтобы сбросить с себя мгновенное суждение. Вся сцена — профессор-нарцисс и молодая студентка — слишком напоминала картину, которую он видел не раз, и в то же время вызывала внутренний резонанс. Словно не она шла за Уткиным, а он — подле неё.

— Необычная, — заключил Алексей, сухо и равнодушно. — Она проявляет большой интерес к твоему творчеству.

— Или делает вид.

— Кто точно имитирует, так это вон та, — коллекционер чуть кивнул в сторону пары, появившейся у дальней стены.

Их взгляды почти одновременно переместились на молодую девушку и мужчину, что шёл рядом, высоко держа подбородок и крепко удерживая её под руку.

— Смирновы, — сказал Дмитрий с лёгким прищуром. — Я думал, они не придут.

Это были Владимир и Дана Смирновы, сводные брат и сестра из Москвы. Почти в то же время, когда Дмитрий познакомился с Буровым, они заказали у Рубцова внушительных размеров портрет Даны, полустёртый границей между откровенностью и провокацией, скорее напоминавший тщательно поставленную и почти чувственную фотографию. Картина теперь висела в одном из самых посещаемых клубов столицы, принадлежавшем Владимиру. Дмитрий, впрочем, ни разу там не бывал — о том, как «эффектно» смотрится его работа в бархатных интерьерах, он знал только со слов знакомых, которые не раз там бывали и возвращались с неизменным восторгом. Смирновы щедро оплатили портрет, даже предложили удвоить гонорар — жест, который Дмитрий оценил, хотя и не особенно разделял их вкусы. Именно в знак этой благодарности он продолжал приглашать их на свои мероприятия, несмотря на очевидную холодность Даны ко всему, что не касалось её самой.

Девушка двигалась с ленивой грацией, словно всё вокруг было создано для того, чтобы подчеркнуть её настроение. Сейчас она без особого интереса осматривала полотна, скользя взглядом поверх их фактуры, но едва завидев очередного мужчину, приближающегося к ней, в лице её оживлялось нечто похожее на участие. Она легко притягивала внимание и ещё легче его отпускала. Дмитрий давно понял, что её вовсе не беспокоило мнение других или навязанные шаблоны — она была из тех, кто не испытывал вины за свою независимость и не притворялся скромным ради одобрения. Умела находить язык почти с любым человеком, даже если он ей откровенно не нравился.

Владимир был другим. Всё в его поведении говорило о цели и контроле: от движения плеч до спокойной, даже чуть надменной улыбки. В его взгляде читалась уверенность человека, привыкшего добиваться своего. Он обладал редкой способностью быть обаятельным ровно до тех пор, пока это было ему нужно. Дмитрий помнил их первую встречу: когда Владимир появился в мастерской. Обычно Рубцову требовалось как минимум полдня, чтобы решить, берёт ли он заказ. С Владимиром решение пришло почти мгновенно. В нём было что-то хищное, но выверено сдержанное: инстинкт лидера, привыкшего обходить препятствия, не замедляя шага. Позже, в частной беседе, Дмитрий ощутил, как под гладкостью слов проглядывало полное отсутствие моральных барьеров. В этом брат и сестра были удивительно похожи.

— Похоже, брату не особо нравится безучастность сестры, — усмехнулся Буров, отпив шампанское.

На глазах мужчин разворачивался конфликт, который Смирновы неуклюже пытались унять.

— Пригласишь их на ужин?

— Нет. Достаточно того, что имеем, — ответил Дмитрий и перевёл взгляд в другой конец зала — туда, где люди искренне интересовались его произведениями.

Блондинка больше не смотрела в его сторону.

— Дим, — позвал его Алексей.

Дмитрий уловил приближение прежде, чем повернулся: сначала — уверенный, сухой ритм мужских шагов, потом — неровный стук каблуков. Девушка, мёртвой хваткой вцепившись в плечо брата, шла рядом, смотря на Рубцова выразительным и таким детским взглядом.

— Дмитрий Юрьевич, рад видеть, — произнёс Владимир, подойдя и чуть склонив голову. — Зал впечатляющий. Как и работы.

— Спасибо, — художник сделал едва заметный шаг в сторону, позволив им приблизиться, и жестом обозначил Алексея: — Алексей Алексеевич Буров, коллекционер, мой хороший друг.

— Владимир Александрович Смирнов, — представился тот, пожимая руку. Его рукопожатие было крепким, но без ненужного давления. — Это моя сестра, Дана.

— Рад знакомству.

— Очень приятно, — улыбнулась Дана. — Я давно слышала о ваших проектах, — сказала она, глядя на Алексея, будто проверяя, произведёт ли упоминание его имени должный эффект.

— Алексей скромен, но работает много, — усмехнулся Дмитрий. — Останетесь на аукцион? Он начнётся с минуты на минуту.

— Пожалуй, да. Надеюсь, картина, которая меня так впечатлила, войдёт в число экспонатов.

Рубцов коротко улыбнулся, проводив взглядом Смирновых.

Как только они растворились в основном потоке гостей, направлявшихся в сторону аукциона, он заметил, что зал ощутимо опустел. Лишь редкие шаги отдавались эхом по бетонному полу, всплескиваясь среди запахов шампанского и лака. Всё шло по плану: аукцион начался, и на ближайшее время он мог позволить себе передышку.

Он облокотился о стену, закрыл глаза и выдохнул. Мысли, словно сорванные с привязи, начали метаться: всплывали куски диалогов, обрывки чужих голосов. Он с усилием опустил плечи, стряхнул это внутреннее напряжение, как снег с воротника. Затем открыл глаза, поднёс к губам остатки шампанского и, наконец, позволил себе улыбнуться — устало, но довольно.

4— Геннадий Николаевич, добрый вечер! Спасибо, что нашли время, — Дмитрий, выйдя из соседнего помещения, сделал несколько шагов навстречу, и мужчины обменялись рукопожатием.

— Дмитрий, премного благодарен за приглашение. Я, признаться, был озадачен, когда мне сказали, что твоя выставка пройдёт не в Москве. Неожиданно, но, как выяснилось, приятно неожиданно. Я мог бы сегодня быть совсем в другом месте, — и, выдержав короткую паузу, он продолжил: — Буквально вчера выступал на форуме для руководителей МТК — малых технологических компаний, разумеется. Прекрасная площадка, между прочим. Люди были собраны достойные, острые на язык, с хорошим пониманием, куда движется наука. Я говорил об архитектурной трансформации городских пространств и её влиянии на повседневные практики — получилось, надо сказать, блестяще. Один молодой человек из Томска подошёл после выступления и сказал, что я озвучил его мысли.

Дмитрий слушал его с снисхождением. Он уже давно научился поддерживать разговор, не позволяя себе слишком глубоко погружаться в самолюбование собеседника, и теперь наблюдал за профессором, подмечая в его словах чуть больше автобиографического блеска, чем было необходимо.

— Рад, что смогли найти время. Надеюсь, я оправдал ваши ожидания.

— Искусство всегда стоит времени. Тем более, когда речь идёт о знакомых художниках, — Уткин вновь пожал его руку, на этот раз обеими ладонями, выражая уважение и даже редкое, но искреннее почтение. — И потом... — он едва заметно подтолкнул стоявшую чуть позади девушку, — я сегодня не один.

Она сделала скромный шаг, обратив на себя внимание, — так, будто давно привыкла к подобным представлениям. Большая ладонь профессора вмиг оказалась на её плече. Жест вышел простым и небрежным, но Дмитрий заметил, как девушка, не изменившись в лице, отдалилась, почти незаметно сместив вес на другую ногу, чтобы уйти от плотного соприкосновения.

Уткин обратился к своей спутнице:

— Позволь представить: Дмитрий Юрьевич Рубцов, автор выставки, прекрасный художник, очень образованный человек, — затем он окинул блондинку взглядом с ног до головы и продолжил: — Это Анечка, моя хорошая знакомая. Однажды я заметил, что она увлечена современным искусством, и решил, что ты станешь для неё неплохим проводником.

— Очень рада знакомству, — сказала просто, на что Рубцов улыбнулся — не девушке, а её предприимчивости. — Я давно хотела узнать, каким видят мир современные художники.

— Реалистичным, — ответил Дмитрий. — Прошу садиться. Ужин уже подали.

В сопровождении художника они направились к столу и заняли свои места.

Дмитрий опустился на стул рядом с Алексеем и переглянулся с ним. Это был быстрый взгляд, не требовавший объяснений. Было очевидно: кем бы Анна ни была, она умело обращалась с Уткиным и, возможно, со всеми мужчинами, похожими на него. Снисходительно, мягко, даже подчёркнуто уважительно, но так, чтобы всегда оставаться чуть поодаль.

Когда остальные заняли свои места, Рубцов заметил: женщины, рядом с которыми села Анна, смотрели на неё недоброжелательно и с нескрываемой неприязнью; мужчины, напротив, проявляли свой интерес.

Общение за столом стало живым. Хотя на ужин были приглашены далеко не все, Дмитрий все же мог разграничить «своих» и «чужих». Предпочитая компанию Бурова и ещё нескольких приятных ему людей, он мало интересовался делами остальных и вступал в беседу только в том случае, когда его вовлекал кто-то извне.

Одни присутствующие обсуждали насущное, другие налегали на еду. Негромкий шум мужских и женских разговоров не стихал.

Светская жизнь казалась молодому художнику костюмом не по мерке. В ней было что-то неизменно утомительное: нескончаемая витрина лиц, где каждый словно наперегонки демонстрировал свою осведомлённость. Рубцов не умел притворяться и смеяться тогда, когда это было необходимо, и потому почти всегда выбирал молчание. Но он давно научился видеть в этих вечерах и пользу.

Новые лица — новые истории. Кто-то мог вдохновить его на будущую картину, кто-то — стать частью случайного, но точного высказывания, которое он запомнит и однажды встроит в чью-то реплику на холсте. Так он познавал мир — не через дружбу, а через наблюдение. И в этом, пожалуй, находил для себя куда больше, чем в искусственно натянутом обмене любезностями.

Разговоры то усиливались, то снова спадали, но в какой-то момент общее внимание плавно вернулось к Дмитрию.

— Дмитрий Юрьевич, — заговорила женщина, — скажите... та картина с позвоночником. Та, что в последнем зале... Простите за прямоту, но вы ведь писали её с оперированной?

— Ну что вы? С обыкновенной модели. Несколько худощавой — так, чтобы выпирали кости, — но с больничной койки я никого не поднимал.

— Хм, — подал голос Уткин, скрестив руки. — Значит, речь не о пластике.

— Никак нет. Дело не в труде хирургов, — произнёс Рубцов, чуть склонив голову.

— И не в теле, по всей видимости, — фраза прозвучала неожиданно. Голос был ясным, лишённым манерности, но по-своему твёрдым. Все повернулись к Анне, и она продолжила: — Дмитрий Юрьевич изобразил боль, которая приобрела форму.

Повисла тишина — стол замер. Казалось, никто не ожидал, что заговорит именно она — красивая девушка в компании профессора, делающая вид, что пытается разобраться в искусстве, как подумали многие.

Первым нарушил молчание мужчина, который умело сделал ей комплимент, когда она села за стол:

— Звучит красиво и точно, — сказал он с одобрительной улыбкой, в которой было больше восхищения женщиной, чем смыслом сказанного.

Анна тоже улыбнулась, но эмоция её предназначалась вовсе не тому, кто славился статусом вечного холостяка.

Впервые за этот вечер она смотрела на Дмитрия открыто и в то же время скромно, из-под лба. Она не отводила глаз от мужчины, но и не пыталась привлечь его внимание, и он, уловив тихий сигнал, не стал разрывать контакт. Он чуть кивнул — едва заметно, с тем лаконичным одобрением, какое выражалось не словами, а внутренним согласием. Потом поднял бокал, отпил немного шампанского и позволил себе задержать вкус на языке чуть дольше обычного.

Было в Анечке нечто притягательное, и Дмитрий не мог понять, что.

Вокруг продолжалась беседа: кто-то перешёл к обсуждению новых работ молодого скульптора, кто-то — к коллекции вин, которую собирал Уткин. И только внутри зарождалось нечто. Тень, переложенная с одного плеча на другое.

5Вечер плавно перешёл в то состояние, когда присутствие за столом каждого не требовалось. Гости, насытившиеся беседами, игристым и взаимными впечатлениями, разошлись по залу, унеся с собой шум разговоров и искры смеха. Кто-то вышел покурить, растворившись за стеклянными дверьми, кто-то остановился у фонтана с шоколадом. Картин больше никто не касался: они остались, как и прежде, недвижимыми в свете софитов, с той молчаливой важностью, которая была уместна только в галереях.

Между делом Дмитрий выслушал Веру, которая отчиталась о результатах аукциона. Суммы, полученной за вечер, было вполне достаточно, чтобы покрыть будущие расходы. Настроение заметно улучшилось.

Дмитрий всё ещё сидел на своём месте, облокотившись на спинку стула, и по инерции прислушивался к неразборчивому гулу разговоров. Алексей оставил его: он был любителем прикурить лишний раз. Но Рубцов не скучал. Его взгляд скользил по залу, не останавливаясь ни на ком, пока не зацепился за фигуру Анны.

Она поднялась медленно, будто с усилием, на мгновение потеряв равновесие. Пошатнулась едва заметно, но достаточно, чтобы вырвать его из рассеянности. Он увидел, как её ладонь чуть скользнула по краю спинки стула, чтобы восстановить баланс, а затем она выпрямилась, поправила волосы и направилась прочь.

Уткин был поглощён беседой и потому не заметил исчезновения своей спутницы. Она скрылась за одной из дверей быстро, дойдя тяжёлой походкой, и вернулась так же скоро.

Где-то внутри закралось намерение. Оно было тихим, как лёгкое движение воздуха перед тем, как за девушкой снова закрылась дверь. А затем — напористым.

Дмитрий уверенно поднялся и направился к столу с шоколадным фонтаном — там остановилась Анна. Она стояла в пол-оборота и разглядывала зал. Её волосы немного растрепались, а на лице читалась усталость.

Рубцов подошёл ближе, взял со стола шпажку, ловко наколол кусочек банана и окунул его в фонтан.

— Попробуете? — предложил он, протянув фрукт девушке.

Та приняла угощение, на миг задержав взгляд на пальцах мужчины, и съела его, улыбнувшись:

— Спасибо. 

— Всё в порядке? — спросил он тихо. — Кто-то, кроме Уткина, может проконтролировать, как вы добрались до отеля?

Анна, не сразу поняв, о чём речь, удивлённо вскинула брови, но быстро осознала, в чём дело. Она покачала головой и чуть хрипловато рассмеялась.

— А, нет, это не алкоголь, извините. Когда я встаю, у меня начинает кружиться голова. Тахикардия, в общем, — она пожала плечами, будто ей стало стыдно, и потянулась за новой шпажкой — на этот раз сама. 

— Зачем тогда выпиваете?

— Шампанское делает светскую жизнь чуть терпимее. Не замечали? — и, увидев, что художник смотрел на неё с прищуром, добавила: — Да и зачем отказывать себе в удовольствии?

Почти в этот же момент, когда Анна, стряхнув излишки шоколада с фрукта, дёрнула рукой, её локоть сдвинул бокал, оставленный кем-то на столе, и тот с мягким звоном опрокинулся прямо в блюдо с нарезанными кусочками банана. Напитка было оставлено достаточно, чтобы фрукты оказались в лужице игристого и впитали его в себя.

Девушка закусила губу, глядя на случившееся, и покачала головой.

— Не каждый день увидишь, как кто-то крестит фрукты шампанским.

— Зато вы запомните меня не по Уткину, а по хмельным бананам.

Они рассмеялись — негромко, но открыто.

Анна попыталась исправить недоразумение, но вскоре подошёл один из официантов, первый заметивший разлитое шампанское, и обоим пришлось отойти в сторону. Дмитрий подал ей салфетку и спросил ровно, осторожно:

— Кстати об Уткине. Вы давно знакомы?

— Два дня, — усмехнулась девушка. — Меня пригласили на форум в качестве массовки, а он читал лекцию.

— По всей видимости, заметил вашу заинтересованность и решил приобщить к более высокому искусству?

— Не сказать, что я была особо заинтересована, — она задумчиво протирала пальцы салфеткой, пытаясь избавиться от липкого слоя. — Он решил, что я неплохо подхожу к его образу. Молодая, красивая... постарше его учениц.

— Так вы не студентка?

Анна чуть улыбнулась, посмотрела на него не исподлобья, не вызывающе — просто прямо, как будто именно сейчас решила не уходить в притворство. Снова усмехнулась. На сей раз будто снисходительно.

— Нет. Уткин нуждался в сопровождении, а агентство, в котором я работаю, его предоставляет. Просто совпало, что свободна была именно я.

Она говорила это открыто и без стыда, словно обсуждала не нечто аморальное, а что-то, что обычно не вызывало резонанса у общественности. И Рубцов, несмотря на свою сдержанность, чуть изменился в лице. Взгляд стал суровее, на лбу появились складки. Исчезла лёгкость, с которой он смеялся над хмельными бананами, как и прошло все очарование.

Обыкновенная и, судя по всему, опытная эскортница талантливо держала себя в обществе и овладевала вниманием мужчин, даже самых робких. Она не делала для этого ничего особенного, но в её манерах, в умении говорить и молчать, в том, как она держала осанку, не выказывая напряжения, ощущалось тренированное спокойствие. Это было как танец, в котором каждые жесты и слова были выверены до автоматизма.

Дмитрий смотрел на неё и чувствовал, как нечто внутри медленно, почти бесшумно опускалось на дно. Анна могла быть хорошим собеседником, но теперь та женская теплота, сочетающаяся с умением мыслить, казалась ему наивной и почти смешной. Он был обманут не её словами, а своими же ожиданиями. Будто позволил себе увидеть в ней больше, чем она хотела или могла предложить. А если бы и предложила, то обязательно попросила бы взамен деньги.

И в то же время Дмитрий понимал, что не имел права осуждать её выбор, что у каждого своя жизнь и свои компромиссы. Но и это понимание не облегчало, напротив, делало всё только сложнее. Ему казалось, что диалог разворачивался не просто между мужчиной и женщиной, а между двумя мирами, слишком разными, чтобы всерьёз захотеть пересечься. И тем неожиданнее для самого себя он всё ещё не уходил.

— Не бывает противно? Продавать себя, я имею в виду.

— У каждого свои причины пойти на этот шаг.

— Но все вы, как под копирку, выбираете только богатых и влиятельных.

— Это зависит не от меня, — бросила она с явным равнодушием.

Дмитрий чувствовал: открывшись, теперь рядом с ним стояла совсем иная девушка. Не та, что звонко смеялась у моста, не та, с которой он пересекался взглядами весь вечер и даже не та, что сидела за столом и сдержанно улыбалась, отвечая на внимание мужчин.

Теперь же это была девушка, чьё равнодушие было не манерой, а бронёй, отточенной необходимостью. В её лице, в наклоне головы, в том, как она закусила губу, он вдруг уловил нечто другое. Она будто освещала тьму не своим светом, а отражённым — холодным, чужим, но отчего-то нужным тем, кто заблудился. Она не гасла, даже когда становилась прозрачной. Не теплела, даже если смеялась.

Несмотря на свою вычурную дерзость и непоколебимость перед профессией, которую выбрала, Анна была по-своему безупречна. Красота её была в том, что она появлялась на границе света и темноты. Она не нуждалась в оправданиях, как и всё, что рождалось в сумерках.

Анна была вечерней звездой. Той, что задерживала чужой взгляд и заставляла забыть человека о том, куда он шёл.

И Дмитрий не мог отвести глаз. Хотя и принять — тоже. Это было сродни тому, как смотреть на отражение в витрине: ты видишь черты, но между вами — стекло, невидимая граница, за которой начинается чужая жизнь.

Всё в ней вызывало интерес, но ничто не вызывало доверия. Она была слишком собрана, слишком умела держать паузу, точно знала, когда смотреть прямо, а когда — опустить взгляд. Это не могло быть случайностью. И чем дольше он её слушал, тем яснее становилось: она проживала свою роль не первый вечер.

— Но если вам вдруг интересно, кого бы выбрала я... — вдруг продолжила она, развернувшись. — Мне интересны не самые богатые или молодые клиенты и не те, с кем у меня много общего. Мой идеальный партнёр — это тот, с кем я не должна быть собой.

Не ожидаясь ответа, она сделала несколько шагов спиной и, развернувшись, вернулась к столу. Ткань её платья слегка колыхнулась от движения, и в этом лёгком колебании было странное изящество ухода: не драматичного, но окончательного.

6Дожидаясь Веру, Дмитрий остановился у полотна — того самого, что вызвал за столом обсуждение и неожиданную фразу, застрявшую в его памяти, как тонкая заноза. Гости разошлись, за исключением женщины, ранее выразившей желание сделать заказ. Несколько свободных минут позволили Рубцову ещё раз взглянуть на картину.

Изображённый позвоночник, изогнутый в почти жестокую кривизну, казался ему сейчас не просто формой, а живым существом, упрямым, слепым, страдающим. Он смотрел на тонкую линию лопаток, на напряжённую дугу, что будто бы вытягивалась в молчаливом крике — не боли, но чего-то большего, иного, невыразимого словами.

Анна.

Её голос снова прозвучал у него в голове — негромко, ровно, но слишком честно и свободно. Он вспомнил, как она стояла с едва ощутимым отклонением головы. Как бросала взгляды — не лобовые, не кокетливые, но наблюдательные и точные. И как легко, почти буднично призналась в собственном грехе.

Он не знал, что именно толкнуло её: страх, обстоятельства, стремление к свободе или, может быть, потеря. Её образ теперь прочно поселился внутри, как живое напоминание о человеческом страдании. В изломе, в выверенной асимметрии позвоночника чувствовалась сама она: гордая, но, очевидно, надломленная.

Анна была образом, неуловимой метафорой чего-то, что можно понимать, но не объяснять. Загадкой, к которой нельзя приблизиться, но можно возвращаться.

За спиной послышался стук каблуков.

Вера вышла в компании немолодой женщины, слегка пьяной, но хорошо держащейся.

— Мы закончили. Картины останутся на ночь, — сказала ровным тоном Миронова. — Идёшь?

Рубцов коротко кивнул и вышел вслед за дамами.