Глава 1

Совершенству предела нет. Нет конца тяги души к познанию истины, стремлению обуздать разум, усмирить несмиренное сердце. Чувственное начало человеческой природы — оно бьётся в такт музыки внутри нас. Раз, услышишь смех чертей, будто рёв всех грешников ада, голоса их искаженные кажутся омерзительными и до боли знакомыми, — то поёт очерствелая душа. Иной раз, слух томит мольба, вознесенная в смятении. Испрашивает душа сил совладать с разгоревшимся в ней пламенем. То гимн любви. Воздаяние за тяжкую ношу бытия: трудно быть человеком. Чаша жизни — страдание, оковы разума — чувство. И совершенству нет предела: непостижимый на земле рай — услада мечтаний, образ идеального — зерно вдохновения. Зерно, породившее новый мир. Человек — творец этого мира. Натура особенно чувственная и тонко чувствующая. Таковыми были великие художники, писатели, поэты.

Таковой была Софи: леди хрупкого стана и пылкого нрава. Несомненно, красавица. Не обделила Софи природа и светлым умом, и не было равных ей в рассветных пейзажах. Ее улыбка была нежна, как первый весенний цветок, ее глаза чистые, невинные притягали своей живостью: нашли в них отражение детская наивность и игривая задорность. Свободная от тяжести мирских забот, не познавшая горечи боли, утрат и страданий, к своим шестнадцати годам она расцвела ярче розы. Но розы век недолог. И Софи расцвела, чтобы также быстротечно увять.

В один поздний вечер она обыденно сидела в гостиной за книгой: девушка любила предаваться чтению перед сном, любила также сильно, как долгие разговоры по душам. Говорить чаще приходилось со служанкой и близкой подругой – Франсуазой, и сейчас, когда строки слились воедино, а буквы пустились в пляс: так изрядно устали глаза, Софи негромко окликнула девушку.

— Фрэнси, будь добра, подбрось еще дров в камин, я, кажется, начинаю замерзать. И садись рядом, пока я читала, я все думала об искусстве. Думала, чем оно ценно. Я оставила сердце живописи, а разум – книгам. Могу ли я мечтать о большем? Мсье Жаккард говорит, что мои картины слишком просты. Будто нет в них глубины. Будто они скучны и мозолят глаз своей незаурядностью. Скажи, это ведь не так, Франсуаза? Что такое глубина, когда картина так и пышет свободой? Когда цветы на ней благоухают почти по-настоящему, почти ощутимо. Когда солнце на ней озаряет зрителя ярким светом, когда теплый летний ветер согревает в зимнюю стужу. — с дрожащей в голосе обидой произнесла она и в сердцах отложила книгу.

— Не найти в тебе успокоение...Я никак не могу упорядочить мысли и сосредоточится на образе героев, когда мир так несправедлив. Ведь несправедлив, да? — Франсуаза уже успела разогреть камин и слушала госпожу очень внимательно: её беспокоили терзания Софи также, как мать беспокоят волнения своего чада.

— Бросьте, мадемуазель. Мсье Жаккард стар и мыслит давно ушедшими философскими идеями, понятными разве что ему самому, да парочке странных людей его склада. В конце концов, я, хоть и не умею писать, а нахожу ваши картины достойными восхищения. Так живо, легко и изящно не каждый изобразит то, что нас окружает. Что до глубины: какая глубина в полевых цветах, а глядишь, и настроение поднимается, и дышится легче. Ну? — говорила Франсуаза быстро, задорно, словно бойкая птичка торопилась отпеть свою песню: она не искала смыслов, но радовалась каждому дню. Каждому светлому дню, таившему множество забот, в перерывах от которых, всегда можно было найти свое маленькое счастье.

— К тому же, Бернару ваше творчество нравится. - многозначительно добавила она.

— Ах, Франсуаза, не смущай меня. Одна только мысль о Бернаре вгоняет меня в краску.

— А и пусть. Зато кавалер ваш ценитель искусства всяко лучше, чем мсье Жаккард.

— Мсье Жаккард мой учитель. — Софи опустила взгляд — только, кажется, нрав его испортился, как он овдовел — стал совсем невыносим. А знаешь, Франсуаза, я хочу писать от души, так, как чувствует сердце, и никто мне в этом не помешает. Я больше не стану терпеть замечаний из-за фальшивой значимости идей, чуждых мне. Ах, Франсуаза, я просто должна раскрыть талант, создать нечто большее из той экспрессивной крупицы умений, что заложены во мне. Я хочу писать так, как не пишет ни мсье Жаккард, ни кто-либо другой. И пусть хоть ты встанешь на моем пути, я не остановлюсь! Я чувствую, искусство — моя вторая мать. Я рождена, я создана для того, чтобы творить.

— Что ж вы, успокойтесь, в самом деле! Кто я, чтобы перечить вам, Софи. Могу лишь уберечь советом: знайте, путь творца тернист.

— Пожалуй так, но я готова его пройти.

— Ни на минуту не сомневаюсь, мадемуазель. Но, как известно, Бог не любит гордецов, рассчитывающих лишь на свои силы. К тому же, вы, кажись, устали и, вероятно, перевозбуждены. — И, словно в доказательство своих слов Франсуаза докоснулась до ладони Софи: мокрой и холодной. — Вам следовало бы отдохнуть: час поздний, а утром Бернар захочет видеть ненаглядную полной сил, ну?

— Ты, как всегда права, Франсуаза. Я и впрямь сильно утомилась сегодня. — задумчиво произнесла Софи, подобрала юбку и зашагала прочь, оставляя подругу с раздумьями наедине.