Глава 1. Редукция связи

Тишина держалась вязкой плёнкой, нарушаемой лишь монотонным тиканьем часов и завыванием ветра снаружи. Глаза медленно открылись — но не по сигналу извне, а будто сами решили, что пора. Он лежал неподвижно, рассеянно всматриваясь в потолок. Тот, с пятнами от сырости, отдалённо напоминающими лицо, уставился в ответ.

Прошла минута. Или, может, полчаса. От времени, которое не шевелилось, немело тело. В висках пульсировало. Сознание ещё не поймало нужную волну после сна, и мысли путались в бессвязных обрывках, перекрываясь стеной статического шума.

«Зачем?»

Первая внятная мысль, прорезавшаяся сквозь шум. Вопрос настолько же простой, как уравнение, но только нерешаемое. Он повторялся ежедневно, циклически, возвращаясь, несмотря на попытки найти хотя бы частное решение.

Минуло ещё какое-то неопределённое время, прежде чем он наконец поднялся, и, сгорбившись, сел на край кровати. Движение вышло топорным, как будто конечности подключались с задержкой. Ступни коснулись ледяного пола, скрипнувшего в ответ — прозвучал так отчётливо, будто этот противный звук достал до самого черепа.

Взгляд скользнул по смазанным граням комнаты. Свет из окна падал плоско, неравномерно, заставляя комнату своим серым свечением выглядеть ещё теснее, чем она была на самом деле.

Настенные часы: стрелки на десяти. Да, поздно. И что?

Он задержался взглядом на кровати напротив — не из интереса, а как бы по инерции, попытавшись зафиксировать границу между чужим присутствием и отсутствием. Небрежно брошено одеяло, складки ещё помнили утреннюю спешку. Сестра уже, вероятно, в школе.

День уже начался — но без него. И в этом было что-то почти облегчённое. Ни суеты, ни того, кто мог бы о ней напомнить.

Он вышел в коридор. За комнатой мир расползался в невзрачное, скромное пространство. Уют в нём был смещён случайным хламом, единственная задача которого — забивать пустоту. На полу линолеум местами просел, а стены облеплены выцветшими обоями с нелепым. неразборчивым узором.

У входной двери разместилась деревянная вешалка, перекосившаяся под тяжестью курток и шарфов. В старом шкафу дверцы закрывались неровно, и из небольших щелей торчали рукава, будто кто-то пытался выбраться наружу.

В другом конце коридора всегда была закрыта дверь. За ней находилась комната матери — неизменно тихая, словно в ней никто не жил. В каком-то смысле так и было: мать всегда уходила рано и приходила поздно, но даже её непосредственное присутствие дома оставалось неясным.

Ванная. Запах сырости, слабый свет, кран, сопротивляющийся при каждом повороте. Он умывался медленно, будто пытаясь окончательно вымыть остатки сна. Знакомое отражение в мутном зеркале. Смотрел в него пару секунд, потом отвернулся.

На обратном пути в комнату внимание перехватила стоящая на комоде черно-белая фотография в рамке. Он взял её в руки и впервые заметил, что угол снимка был загнут, скрывая часть лица отца. Может, случайно, а может, и нет. Никто не исправлял этот излом, никто не говорил о нём вслух. Он тоже не стал.

Вернулся в комнату и сел за письменный стол — длинную прямоугольную плоскость, которую они с сестрой делили поровну, хотя граница существовала скорее как условность.

Одна сторона — беспорядок, упорядоченный по внутренней логике. Книги то в стопках, то открытые на нужных страницах. Отдельные перечитывались снова и снова, с намерением однажды найти окончательный ответ. Рядом разбросанные тетради и блокноты. Некоторые строки перечёркнуты, будто кто-то пытался вычеркнуть не только слова, но и эмоции, вложенные в них. Там, где мысль прерывалась, оставалась пустота — но и она казалось значимой.

Другая сторона стола — иная разновидность беспорядка. Листы с неуклюжими детскими рисунками, обломанные цветные карандаши, раскрытая книга сказок, оставленная как есть, на середине. На краю тряпичная кукла с оторванной пуговицей вместо глаза. Из слегка приоткрытого ящика выглядывала россыпь пуговиц, засушенные лепестки цветов и смятый фантик, переливающийся тусклым блеском.

Он взял книгу наугад и попытался сосредоточиться. Несколько минут взгляд перемещался по строчкам. Слова расплывались. Смысл ускользал, как вода, стекающая мимо пальцев — не потому, что текст был сложен, а потому что внутри всё шумело.

«Странно, но...»

День, которого он так ждал — без лиц, без отвлекающих переменных — вдруг показался невыносимым. Уединение, которое он всегда считал убежищем, внезапно стало казаться изоляционной камерой. Тишина, раньше дававшая передышку, теперь звучала напряжённо, словно что-то должно было произойти. Или уже происходило, просто неуловимо.

Он повернулся к окну.

Серое небо и белизна падающего снега сливались в одно едва различимое светлое пятно, больно слепящее глаза. По улице двигались люди: кто-то спешил, кто-то тянулся вяло, но никто не останавливался. Их траектории пересекались, наслаивались, расходились, как случайно проведённые кривые. Следы на земле быстро заметало — через час от них ничего не останется. Совсем.

Знакомое ощущение. Как будто он наблюдает за другим миром, к которому не имеет никакого отношения. Разве что невидимая граница теперь материализована и ощутима. Дотронулся — стекло холодное.

«Я здесь. Они — там. Контакта нет. Но я регистрирую их присутствие, перемещение. Они прошли здесь. Были»

«Каждое здание — чья-то формула. Каждая дорога — выполненный кем-то алгоритм. Даже эта скамейка под фонарём — проявление чьего-то замысла. Кто-то это придумал. Реализовал»

Он отвёл взгляд от окна, остановился на другой половине стола. Рисунок сестры. Цветные каракули на обрывке бумаги, небрежный овал — лицо, глаза — два кружочка, рот — огромный, перекошенный в улыбке.

«Всё, что есть — это след чьего-то присутствия. Память. Вещи. Результаты деятельности»

Взгляд снова смещается к окну. Стекло уже почти полностью затянуло инеем.

«Материя фиксируется действием. Влиянием. Обратной связью. Но если после тебя ничего не меняется...»

Мысль возникла не как вопрос — как тупая боль под рёбрами. Как накопившееся перенапряжение, которое некуда сбросить.

«Если твоё отражение не видно ни в ком, ни в чём... Был ли ты вообще? Или только казался?»

Он моргнул, отодвинулся от окна.

— Хватит.

Голова больно ныла, но не от мыслей — от того, как они звенели внутри. Слишком остро, слишком навязчиво. Хотелось просто выключить. Нужно отвлечься.

Он поднялся и вышел из комнаты.

Кухня. Стол с надломанным краем и табуреты, один из которых всё время шатался. В раковине гнездились несколько немытых тарелок и недопитая кружка с высохшими потёками чая на дне. На плите стоит слегка помятый по бокам алюминиевый чайник с грязноватыми пятнами, въевшимися в металл.

Чиркнул спичкой, повернул ручку конфорки. Пламя вспыхнуло с сухим шипением, почти бесцветное вначале, потом густо-синее. Металл отозвался тугим, глухим стуком. Чайник занял своё место.

— Не думать, — пробормотал он себе под нос, садясь на шаткий табурет.

Он потер виски — коротким движением, будто надеялся стереть накопившееся давление. Взгляд плыл.

На столе — коробка чая, слишком яркая на фоне тусклого зимнего утра. Календарь на стене, перевёрнутый на прошлый месяц. Старое радио и покойный экран телевизора на подоконнике.

За стеной кто-то передвигал мебель, и этот звук прозвучал так отчётливо, будто разрезал воздух. Но потом снова всё стихло.

Перевёл взгляд к плите. Воздух над ней слегка подрагивает от тепла. Что-то щёлкнуло.

«Тепло... Движение... Молекулы разбегаются. Сталкиваются. Отдают энергию. Всё, что кажется покоем — только видимость»

Он кладёт ладонь на край стола. Поверхность прохладная, шероховатая. Поправляет коробку чая, слегка сдвигая её, как будто это имеет значение.

«Это контакт. Столкновение. Передача импульсов. Но бывает и иначе»

«Поля... воздействуют на расстоянии. Электрическое — действует сквозь вакуум. Магнитное — пронизывает воздух. Гравитация — охватывает всё, что обладает массой»

Он дёрнулся, будто опомнился. Пытается остановить движение мысли. Пальцы сжимаются на колене, белеют костяшки.

«Даже если между объектами — пустота, между ними остаётся связь. Невидимая, но реальная»

Сопротивление бесполезно. Он сдаётся, разжимая пальцы. Откидывается спиной к стене, закрывая глаза.

«Мир — это цепь взаимодействий. Абсолютной изоляции, абсолютного вакуума нет. Даже звезда в другой галактике может тянуть на себя этот чайник. Её воздействие косвенно, стремится к нулю, но всё же... »

Треск.

«Импульс не доходит сразу. Волна теряется, отражается, затухает, меняет форму... но не исчезает совсем»

Он открывает глаза и снова смотрит в сторону плиты. Чайник начал едва слышно потрескивать — металл поддаваясь нагреву, расширяется.

«Даже сейчас, этот звук — тоже доходит не сразу»

«Так и с людьми. Наверное»

«Если твой сигнал гаснет — ты исчез? Или просто... перестаёшь быть видимым, различимым?»

К горлу подкатывает что-то тяжёлое.

«Память — не причина, но следствие. Как свет, который ещё идёт от звезды, что давно потухла. Как остаточное поле после импульса, когда всё уже закончилось, но эхо ещё идёт»

Он хмурится, наблюдая, как пар стелется от чайника, цепляясь за воздух.

«Значит, одиночество — не пустота. Это слабый сигнал, оставшийся после взаимодействия. Если его незаметно — не значит, что ничего не происходит, или, не происходило »

Делает вдох.

— Редукция...

Свист чайника.