Ливанский

Себастьян сидел за потертой деревянной кассой, глядя в окно на, проходящих мимо его лавки со всяким барахлом, жителей Деспайра. Эти фигуры, одетые в пиджаки, фраки, а некоторые в плащи, уже отпечатались в сознании молодого немца и маячили перед глазами. В лавку заходили редко, но он был рад каждому. Вернее, он пытался себя в этом убедить. Немец оглядел помещение. Его лавка уже не была лавкой, а превратилась в ломбард, заполненный никому ненужным хламом, невесть откуда взявшимся. Старые деревянные фигурки зверей смотрели с полки прямо на Себастьяна, спрашивая того, как так вышло, что они теперь вынуждены стоять тут и собирать пыль, вместо того, чтобы собирать пыль на столе какого-нибудь ученого или писателя. А над этими фигурками возвышался треснутый бюст Николая Второго. Иногда Себастьян думал, какой была бы его жизнь, если бы император не погиб так рано, оставив страну старшему сыну. Хотя немец плохо себе это представлял, так как застал Николая только за несколько месяцев до его кончины. И с выводами не торопился. Взгляд перешёл на картину, стоящую в углу. Ее принесли только вчера, и он не успел подобрать для нее хорошего места. Ее принесла пожилая дама. Как она сказала, это полотно она получила в качестве квартплаты от постояльца. Забрав за картину три рубля, она удалилась, а Себастьян, оставшись довольным собой, принялся разглядывать покупку.На полотне был Деспайр. Но в этом ржавом городе было что-то необычное, что вызывало некое чувство надежды. Этим необычным элементом был кусок неба, выглядывающий из-за густого дыма, увенчанный ярким солнцем. Картина явно стоила больше, чем три рубля, и у немца была уверенность, что он остался в выйгрыше. Однако новый день наступил, а клиентов нет. И вот взгляд снова устремлён на помутневшее стекло окна. Дверь открылась, заставив Себастьяна встрепенуться, словно воробей под снегом. Внутрь вошёл молодой человек в стареньком пальто. Парень, лет семнадцати, со светлыми волосами, слегка растрепанными, словно солома. Его ярко-голубые глаза пробежались по помещению, остановившись на полках. -Добрый день, -произнес он первым. -Добрый день, могу я чем-то помочь? Парень, не отводя глаз от хлама, подошёл к хозяину лавки. -Да, мне нужно найти подарок для своего отца. -Превосходно, для мужчин хорошим подарком будет фляжка с оригинальным узором, -Себастьян взял парня под локоть и подвёл к полке с фляжками. -Мой отец давно не пьет. -Оу, в таком случае вы можете приобрести для него трубку для курения. Ее не обязательно курить, можно просто поставить на полку.-Конечно можно, но трубка не даст ему то, что он хотел бы. -А что бы хотел ваш отец? Мы можем поискать что-нибудь другое. Посетитель задумался, а может быть и нет, по крайней мере он замолчал на какое-то время. А потом еле заметно вздохнул. Но вдруг он заметил картину, у самую, которую приобрел вчера Себастьян. -А сколько стоит эта картина? -Это? Немец растерялся. Конечно он хотел продать полотно подороже, явно дороже трёх рублей, но в такой ситуации он испугался потерять покупателя, единственного за целый день. -А сколько вы готовы предложить? Парень расстегнул пальто и засунул руку во внутренний карман, ища деньги. Себастьян ждал. Наконец парень достал из кармана горсточку монет и принялся считать. -У меня есть одиннадцать рублей. -Нннн,- протянул Себастьян. Одиннадцать рублей конечно не три, но не слишком много. -Нет, прошу прощения, данное полотно стоит больше. Все таки это искусство, сами понимаете. -Да, вы правы. Понимаю. Парень зажал монеты в кулак, но тут же засунул обратно в карман и развернулся. -Всего доброго, -произнес он, прежде чем выйти из лавки.Влажный прохладный воздух прошел по лицу. Мелко, еле заметно моросил дождь. В Деспайре часто такая погода, сколько помнил себя молодой человек. Постояв немного на месте, подставив лицо под мелкие капли дождя, он попытался смахнуть воспоминания о картине и зашагал по каменному тротуару, удаляясь от ломбарда. Мокрые рыжие листья то и дело скользили под туфлями. Через неделю первое сентября. Одиннадцатый класс. Эти два слова слегка пугали. Ведь потом следовал совсем другой период жизни. Будет ли он жесток? Эта неизвестность напрягает. -Ливанский! Парень оглянулся. К нему подошёл Афанасий - его одноклассник. -Афанасий, какая судьба нас тут свела. -В ваших словах нет ни радости, ни сожаления. -Вероятно потому, что в данный момент я не чувствую ни того, ни другого. -В любом случае, Александр, вы не слышали, что в нашем классе появится новая ученица? Афанасий поправил очки в круглой медной оправе, сверкнув рыжим огоньком. -Нет, прошу прощения. Да и мне это не интересно. Мы все равно почти не общаемся в классе. -И это плохо, по моему мнению. Как бы я хотел проверить, какой образ жизни человека будет для него наиболее благоприятный. -Вы говорили это неоднократно, а я неоднократно повторю, что желаю вам удачи с этим. С этими словами Ливанский сделал поклон головой и прошел мимо одноклассника, оставив его одного.В глубине души Александр Ливанский почувствовал вину перед Афанасием, ведь кроме него этому гению в очках не с кем было разговаривать. Замедлив шаг, а потом и вовсе остановившись, Ливанский повернул голову. -Не злись, Афа, у меня просто плохой день. -Я это понял. Ладно, я оставлю тебя в покое. Успокоившись, Александр продолжил свой путь.

В квартире было темно. Тетушка делала что-то на кухне, а отец тихо лежал в спальне. Все было так обычно. Александр вошёл в свою комнату, разделся и лег на кровать. Картина не выходила из головы. Она была интересна ему лишь одной деталью, но эта деталь была в ней самой главной. Небо. Акцент был сделан именно на нем, и оно удивительно. Никогда ещё молодой человек не видел голубого неба, но он слышал об этом. Александр помнил, как ему, ещё маленькому мальчику, отец рассказывал истории из своей молодости. И эти истории были так похожи на сказки. Как-то невзначай отец упоминул голубое небо. Но Саша ему не поверил и возмутился. Ведь оно всегда было жёлтым. На потолке уже не было видно разводов, в комнате царил мрак. Ливанский понял это только тогда, когда ощутил, как его глаза непроизвольно пытались открыться шире, чтобы что-нибудь разглядеть. Вся квартира, весь дом погряз в вязкой, точно черная смола, тишине. Александр встал и начал одеваться.

Ночь окутала Деспайр в свое темное покрывало, и только грустные фонари освещали улицы. А по одной из них шел Ливанский. Александр уверенным шагом шел к лавке немца. Его намеренье заставляло крепче сжимать под своим пальто какую-то, найденную под старым столом трубу, когда-то бывшую ножкой стула. Картина не выходила из его головы ни на секунду, и небо было перед глазами. Ливанский не простил бы себе, если бы упустил тот кусочек своего детства, который напоминал бы ему об отце. Чувство чего-то неизбежного терзало душу. А вот и лавка, и это хрупкое стекло витрины. Осколки посыпались на пол, словно колокольчики, но они не были чем-то весёлым, они пели печальную песню, короткую. Помещение, окутанное во мрак. Где-то здесь, среди потрескавшихся старых бюстов и фигурок, стоит полотно в дешёвой рамке. Вот оно в руках. Александр застыл на месте, пытаясь разглядеть что-то на холсте. Было очень трудно, но знакомый образ молодой человек узнал. Он развернулся и быстрым шагом вышел на улицу, хрустя осколками стекла под ногами. Сердце билось сильнее обычного, и это чувство сводило с ума. И Ливанский не мог понять почему. Оно будто чувствовало что-то нехорошее.

Ливанский повернул ручку. Послышался щелчок, и дверь поддалась, пропуская юношу в темноту квартиры. Казалось, нога сейчас провалится в пустоту, но нет. Стопа твердо встала на старенький коврик. -Саша. Силуэт тётушки вышел из мрака отцовской комнаты. Голос ее был еле слышным шепотом. Он дрожал, и было понятно, что она сдерживается, чтобы не заплакать. Александр поставил картину у стены и бросился в комнату. На койке в комьях белья лежал его отец. Лицо мужчины, худое и бледное, начало приобретать очертания черепа, а от слабого света свечи глазницы превратились в черные дыры. Седые волосы растрепались редкими прядями по подушке. Отец лежал неподвижно, и было понятно, что маска смерти уже реально легла на его лицо. Александр стоял, молча смотря на то, как тени бегали по всей фигуре близкого. Не успел. Больше никогда Саша не сможет показать папе то самое голубое небо, про которое тот рассказывал когда-то. Уже не обнимет его руку, засыпая под его рассказы. И никогда не посмотрит в глаза, не скажет "Люблю тебя, пап". Ноги подкосились, Ливанский упал на колени и уткнулся лицом в одеяло. -Пап... Слезы жгли лицо. -Я просто хотел... Задыхаясь, юноша замолчал. Комната погрузилась в тишину, которую нарушало только тяжёлое дыхание Александра...