Эпизод 2

— Убью суку...Натрон вытянулась и замерла. Химический снег за окном, казалось, замер тоже. Время тянулось, словно резина, и каждый момент длился мучительно долго. 

Она поднялась на ноги, превозмогая боль и по привычке закусывая нижнюю губу. Круто взметнув голову, Натрон сжала в руках "Цильвер". Щелкнула выключателем — плазмоган завибрировал, но не включился. 

Натрон тихо выругалась. Этого звука хватило, чтобы Патема открыл глаза. Он уставился на нее совершенно тупо, не мигая. Он таращил свои пропитые гепатитные зенки с минуту или около того, и от этого прямого взгляда и желтизны белков ей стало плохо. К горлу подступила тошнота: за время сожительства с Фрэнсисом Натрон хорошо уяснила, что означает подобный взор. 

Он ухнул, поднимаясь на ноги. Несмотря на то, что Фрэнк сутулился, он все равно был выше на полторы головы. 

— Ты меня убить решила, крошечка? — проблеял он, держась за стену. Алкоголь еще не выветрился из его крови. Это давало Натрон преимущество, но оно казалось настолько призрачным, насколько вообще возможно. — Ты-то? Из ума выжила?

Патема расхохотался. Смеялся долго, до слезинок в уголках глаз. От этого смеха Натрон хотелось убежать, но она не знала, куда. 

Мир сузился до размеров булавочной головки. 

Авиан шарахнулась в сторону, мертвой хваткой вцепившись в плазмоган, разряженный, но все еще достаточно опасный. Она слишком хорошо помнила, куда накануне спрятала запасную батарею.

Патема криво ухмыльнулся, поднял кулак— огромный и волосатый, как у гориллы — и опустил его на голову Натрон. Удар был таким оглушительным, что колени Авиан задрожали. Ноги ее подкосились, и она рухнула на пол, не издав и звука. Патему это взбесило.

— Тебе этого недостаточно, да? Недостаточно? — взревел он, осыпая сожительницу градом пинков и ударов. — Так получай! Получай, сука!

В какой-то момент Натрон всего лишь услышала, как хрустнули ее ребра. Она больше не чувствовала боли; сознание затуманилось. Она уже не понимала, где находится и что происходит. Не было ничего: только красный занавес и глухие отголоски боли. Исчез даже Патема: его раскрасневшееся опухшее лицо, его голос -- визгливый и мерзкий, его руки и ноги. Усилием воли она заставила себя приподнять руку и попытаться стереть кровь, застилавшую ей глаза. Не вышло. Все стало необычайно горячим и липким, словно растопленный сахар.

— Почему ты так смотришь? Почему? Что я такого сделал? — вдруг взвыл Патема. Потом оскалился, наклонился к Натрон и достал нож. 

***

Узкие улочки Западной Истерии, похожие на извилистые ходы муравьев, были полны людей, смахивающих на мертвецов. Тощие оборванцы со ржавыми баллонами за плечами, стянув с восковых лиц респираторы и противогазы, травились полулегальными курительными смесями и воздухом, загрязненным до возможного предела. Девочки из домов терпимости уже ждали своих клиентов; наркодилеры давно заседали в наспех сколоченных из кусков разноцветного пластика коробках. Где-то в подвалах пчелиным роем гудели тягучие индийские мантры. Пахло жжёной бумагой и восточными пряностями. Под подошвами тяжелых ботинок хрустел грязный снег.

Расталкивая торговцев и просто прохожих, по одному из переулков бежал человек. Крепкий телом и широкий в плечах, он совсем не походил на местного. Тем не менее, Марко Картер, больше известный, как Соло, был неотъемлемой частью этого неблагополучного района Анклава. Этот парень не страдал от недостатка внимания - о нем ходило много сплетен. В отличие от абсолютного большинства он относительно неплохо одевался и не испытывал недостатка в вине и консервах, при этом род его занятий оставался загадкой. Некоторые считали Картера отпрыском богатеньких родителей, которому приспичило пожить в обществе деклассированных элементов, но тот только качал головой.Еще не закрытым для обсуждений оставался вопрос национальности Соло: его внешность сочетала в себе признаки нескольких рас сразу. Наиболее сведущие в антропологии люди поговаривали, что Марко мог быть прямым потомком осевших в Америке конкистадоров, но подтвердить это было попросту невозможно.

Cпустившись по обледенелым ступеням в один из подвалов и торопливо прикрыв за собой дверь, Картер оказался в довольно душном и задымленном помещении. Как и обычно, курили дурь. В "Подземку", которую держал некто по имени Зак, приходили ради марихуаны, выпивки и новостей.

—Плесни мне вон той дряни, Рорри, — прохрипел Марко, снимая респиратор со своего лица. Спустя мгновение он ощутил резкий запах травы, отчего засвербило в носу и захотелось чихнуть.

— Как скажешь, Соло, — кивнул бармен. Выглядел он колоритно: круглый и толстый, как пивной бочонок, козлобородый Рорри давно стал местной достопримечательностью. Не в последнюю очередь благодаря протезам — за свою некороткую жизнь он успел заменить ими все свои конечности. Протезы были разного цвета и формы, и потому Рорри казался эдаким Франкенштейном, слепленным из разных кусков. — Как понимаю, ты пришел за информацией? Десять литров тримикса —и я расскажу тебе все, что говорят люди.

— Вымогатель...

Рорри довольно загоготал. Погладив козлиную бородку, он наполнил стакан странно пахнущим варевом.

— Давай свою кредитку.

Микронная карточка изумрудно-зеленого цвета коснулась чипа. Древний считыватель замигал светодиодами, затарахтел, задымился, но все-таки явил на свет длинную ленту чека.

— Все точно? — спросил Картер, разглядывая агрегат. — Эта штуковина не внушает доверия.

— Разумеется, — небрежно бросил его собеседник, со скуки елозя салфеткой по битому бочку фужера. Спустя мгновение старик закашлялся, забил механической ладонью по поцарапанной крышке барной стойки, едва не разбив посуду. Нащупав полумаску респиратора, он с облегчением сделал глубокий и шумный вдох.

— Ох, боже правый, это лучше, чем секс, — протянул бармен, с нескрываемым удовольствием вдыхая тримикс. Его бесцветные подслеповатые глаза увлажнились. — Это даже лучше, чем первая любовь!

— Ага, — неохотно согласился с ним Соло. Страшный кашель Рорри его не интересовал — удушье в Истерии, да и в Анклаве вообще, являлось нормой. — Может, ты все же начнешь молоть языком по делу?

Тот недовольно хмыкнул. Потом облокотился о барную стойку, ощерил ряд железных зубов и начал:— Похоже, Француз снова взялся за старое.  

***

"Не так уж и страшно упасть в небо.Было даже не больно..."

Блеск лезвия ножа отразился в зрачках Натрон так же ярко, как в зеркале. Яркий свет проник сквозь все слои глаза, понесся по сплетениям нервов и, словно гигантская рука, вернул ее душу обратно в ад. Она сделала глубокий вдох, раскрыв в немом крике рот, похожий на глубокую рану. Болезненно заныло сердце."Нет, нельзя...""Никому нельзя...""Не позволю..."

Пальцы дрогнули и снова сомкнулись на "Цильвере". Натрон подняла руку и резко, наотмашь, ударила Патему тяжелой рукояткой по виску.

Наступила гробовая тишина. Фрэнсис замер, широко распахнув бесцветные глаза. Тук.Тук.Тук. 

Его голова откинулась назад, и он вдруг заверещал, словно пожарная сирена, заливая кровью и без того побагровевший пол. В каком-то исступлении Натрон, путаясь в собственных ногах, кое-как поднялась и бросилась вперед, к стоящему поодаль рюкзаку. Именно там, в крохотном заднем кармане, лежала запасная батарея. Она положила ее туда еще утром, даже не подозревая, что тем самым приняла чуть ли не самое важное решение в своей жизни.

— Да ты знаешь, что я с тобой сделаю?!— заорал Патема, размазывая по лицу алую жижу и сопли. Он ринулся вперед, выставив лезвие перед собой.Чавканье рвущейся плоти ударило по ушам. Запахло гарью и жжеными волосами. Патема сделал шаг вперед, коснулся дыры в животе, хотел было что-то сказать, покачнулся и умер. Его тело рухнуло на пол в совершенно глупой, невообразимой позе — прямо как в дешевых фильмах ужасов. 

Тук. Тук. Тук. 

Cтало невероятно тихо. Никаких звуков — ну, кроме гула машин где-то на улице, да мерного жужжания мухи. К запаху гари добавился и вонь кислятины. Тело засмердело — содержимое желудка и мочевого пузыря Фрэнсиса поспешило наружу и растеклось желтой лужицей.— И это все? — тихо спросила Натрон, но Патема ей не ответил. Муха села на его губу, довольно потерла черные блестящие лапки и заползла в рот. Ноги Натрон подкосились от усталости, и она сползла по стене, тяжело дыша. Ее голова раскалывалась от боли, бока ныли, а грудь неприятно щемило — но все закончилось. 

Фрэнсис больше не сделает ей больно. 

Поймав себя на пугающе жестокой мысли, Натрон ощутила, как к горлу подступает необъятный ком. Сердце ее стеснилось, давно сбившееся дыхание вдруг стало резким и частым. Поджав колени к груди, она не выдержала и попросту завыла от бессилия. Тщедушное тело затряслось в приступившем рыдании, не в силах сдержать все то, что лежало на душе.