XVII

     «Завтра! Всё решится непременно завтра!» — эта мысль была неразлучна со Шмитцем с самой минуты, как он открыл глаза этим утром. Столкнувшись с княжной за завтраком, он встретил её лучезарный взгляд — ни следа от вчерашней печали. Всё утро княжна была весела и говорлива, Шмитц, против обыкновения, — молчалив.      Когда княжна ушла к себе, Шмитц ещё долго просидел в зале, в глубоком размышлении. И вот в голове пронеслась мысль о деревне, о детях, саде, беседке. — «Это ли не счастье?» Шмитц резко поднялся со стула и уверенно пошёл к княжне.      Стук в дверь, приветливое «войдите», и он уже стоит перед ней.     — Что с вами было вчера? — робко начал он.     — А что было вчера?     — Вы получили конверт, затем ушли к себе и больше… не выходили.     — Ах, вы про это…      — Что это было за письмо? Оно вас сильно огорчило?     Татьяна потупила взгляд в пол, размышляя, что ответить.     — Это письмо от очень близкого человека… И, как я поняла, он невольно предрекает какое-то несчастье.      — Как это — невольно?     Татьяна и сама ещё не понимала, что это за несчастье.      Оба замолчали.     — Татьяна, — дрожащим голосом заговорил Шмитц и ощутил в себе зарождающуюся решительность, — помните: вы говорили мне, как хотите жить в деревне? Чтобы рядом был муж, дети…     — Конечно, помню.       — Помните, — продолжал он ещё с бóльшей уверенностью, —  вы сказали мне, что для исполнения мечты стоит лишь захотеть?     — Да, я помню!     — А что, если я скажу вам, что моя мечта — это… вы? — почти прошептал Шмитц, и глаза его засверкали.      Татьяна застыла на месте.     — Что вы… чтó вы говорите?     Шмитц покраснел до ушей, но ничуть не сконфузился. Он упал на колени и продолжал:     — Не удивляйтесь этому! Да, я люблю вас! Люблю без ума! И всё, всё сделаю для вас. Всё отдам за тихий уголок в деревне рядом с вами. За ваш взгляд, за ваши речи всё, всё отдам! Только будьте со мною!    Он обхватил её ноги, и слёзы покатились по его щекам.      — Знали бы вы, как мне хочется, как я мечтаю! Знали бы вы, какое мучение каждый день, каждую ночь думать только о вас… думать, как вы близки со мной, но в то же время так далеки от меня. — Он поднял свой взгляд на княжну. — А как хотелось бы быть с вами! Не терзать себя ужасными, печальными мыслями, а каждый день видеть вас и называть… женою!      Татьяна ахнула и закрыла рот руками. Она тяжело вздыхала, взгляд её был опущен.     — Прошу, не мучьте меня! Скажите, стою ли я чего-нибудь или всё это нелепость в ваших глазах?     Она села на пол и обняла Шмитца.     — Мне очень дороги ваши слова, — начала она трепетно, — вы прекраснейший друг! Вы мой единственный друг — я могу сказать даже так!  И мне очень ценно, что вы всегда готовы быть рядом со мной.      — Я готов отдать жизнь за вас!     — Но я не могу быть с вами. Я верна другому человеку…     Эти слова, словно гром, поразили Шмитца. Никогда ему не было так больно, как сейчас: ни одна травма, ни одна контузия не пойдёт в сравнение с этой болью. Мысли о деревне, хозяйстве, семье, детях — всё рухнуло в один миг.     — Простите… — вполголоса говорила Татьяна. — Но я не могу иначе… Поверьте мне, вы бы тоже не смогли…      Шмитц взял княжну за руки и поднялся вместе с нею. Посмотрел в её глаза, полные печали, и обнял. Обнял так крепко, будто прощался навсегда.      — Вы правы… и я бы не смог, — простонал он и вышел.     Больше Шмитц не появлялся. Несколько раз к нему стучались — это приходила Татьяна. Но в ответ она не услышала ни слова.     Очень рано утром, чтобы никто не видел, Шмитц оставил на столе приготовленную им с вечера записку, вышел от Романовых, поймал коляску и уехал к себе на квартиру.