XIV

     Не справившись с бессонницей, Григорий перебрался в общий зал, где все пировали минувшим вечером. Он сел в кресло, опёрся на локоть и о чём-то призадумался. Неожиданно он вздрогнул. «Что ж так холодно!» Он встал и пошёл искать Савельича, чтобы тот разжёг огонь в камине. Григорий заглянул в соседнюю комнату: Савельич, тихо посапывая, спал на своей лежанке.      — Ладно, сам зажгу.      Он вернулся в зал, сел на пол перед самым камином, закинул в него несколько дров, что лежали рядом, и стал всматриваться в медленно разгорающееся пламя. Вдруг он о чём-то вспомнил. Вернувшись в отведённую ему комнату и взяв что-то из сумки, через пару минут он уже снова сидел перед камином, перечитывая хорошо знакомые ему страницы. «Подумать только… два года уже миновало с последней записи. Как только он у меня оказался? Я уж и сам не помню, куда его убрал, а тут вдруг нашёлся». «Сжечь, может? — вдруг подумалось ему. — Нет, оставлю». Он сложил журнал пополам и убрал его во внутренний карман, вышел на крыльцо, облокотился на спину и призадумался. — «Уже и не так холодно».      Начинало светлеть. Солнце медленно вставало из-за горизонта. Светлые серые облака неторопливо проплывали над крышей дома. Дул слабый прохладный ветер, поднимая и кружа невысоко над землёй опавшие листья.      «Что вы здесь делаете?» — услышал Апраксин.     На крыльцо вышла Анна.     — Почему вы не спите? — спросил Григорий.     — А почему вы не у себя?     — Бессонница мучает.     — Это вы зажгли камин?     — Ну, а больше некому.     Оба замолчали.      — Вы больны? — спросила Анна.     — С чего бы?     — Вы вчера были раздражительны, даже с дядюшкой повздорили. Сегодня вам не спится. Вас что-то тревожит?     — Что меня может тревожить?     — Не знаю. Ваш друг вчера сказал, что, возможно, у вас…проблемы в семействе.     — Эти проблемы есть у всех семей.     — Да, но… вы живёте у него на квартире уже две недели. Тут явно какая-то бóльшая проблема.     — Нет у меня никаких проблем! Что вы мне голову морочите! — вскричал Апраксин.      Анна вздрогнула.     — Извините, — ответила она, повесив голову. Она отвернулась от него  и пошла в дом.     — Подождите!     Она обернулась и посмотрела на Апраксина вопросительным взглядом.     — Вы не желаете в Малый театр? Сегодня, кажись, «Семиру» показывают.     Анна улыбнулась.     — С удовольствием, Григорий Тимофеич.     — Условились.     Анна убежала, а Апраксин остался стоять на крыльце. Вновь холод пробежал по его телу. Но он не зашёл в дом, а остался снаружи.      — Войдите, — сказала Татьяна в ответ на тихий, робкий стук в дверь. В комнату вошёл Шмитц.     — Ах, это вы! Вы что-то хотели?     — Нет-с, княжна, не совсем… вернее да, хотел… почему вас не было за завтраком? — замялся Шмитц, теребя пуговицу своего костюма.     — Я всё время провела здесь, у себя.     — Вы так долго спали? Время никак уже двенадцать доходит.     — Нет, я проснулась рано. Я всё это время читала. Я, знаете, люблю читать.     — Вы что-то из французского любите?     — Не совсем, — усмехнулась Татьяна, — не только французское.      — А что же?     Княжна взяла с трельяжа толстую книгу и протянула её Шмитцу. Это было Евангелие.     — Признаться, не ожидал.     — Вы читали?     — Так-с… только когда учился, может. Я вообще к книгам мало отношения имею.      — Как же вы тогда развлекаетесь?     — Да так-с… с Григорием на балах бываю. Хотя в последний год без него.      — А я совсем не люблю балы: скучно.     — Что вы, что вы. Сходите хоть разок, я уверяю: вам понравится.     — Я уже была на балах, и мне не понравилось.     — Ну-с, это смотря где бывать. Я слышал, у Ветринских был прекраснейший бал.      — Бросьте, господин Шмитц. Все балы одинаковы, похожие один на другой.      — Но у Ветринских было бесподобно, поверьте мне на слово.     — Я верю, господин Шмитц. Но если верить всему, что говорят, то выходит, Ветринский не самый хороший человек. Уж как бы Григорий Тимофеевич не защищал его вчера, я всё же согласна с папенькой: он совершил подлый поступок. Разве вы так не считаете?      Шмитц немного растерялся.     — Я с вами полностью согласен, — ответил он и почувствовал, что не мог бы ответить иначе.     — Я, конечно, не могу осуждать его, но, скажите, разве можно так?     — Ни в коем случае, — с тем же чувством сказал немец.     — И к таким-то людям на бал идти… Помилуйте, я лучше здесь останусь. Это папенька часто на балах бывает.      — Что же, у вас из развлечений только книги?     Татьяна задумалась, посмотрела на Шмитца и сказала:     — А вы любите мечтать?     — Мечтать?     — Да, мечтать. Когда лежишь перед сном и представляешь, как бы всё могло быть иначе.     — Признаться, не бывает со мной такого.     — А попробуйте! Это так замечательно. Только вдумайтесь: вы ведь можете вообразить себе что угодно!     — Но не жить же лишь одними мечтами.     — Вы совершенно правы: для их исполнения нужно что-то делать.     — Знаете, — прибавила она после недолгого молчания, — я как-то вообразила себе, что играю на скрипке. Будто бы стою посредине комнаты, а все вокруг слушают и хлопают. И так мне потом захотелось играть, что я упросила родителей, и те наняли мне учителя.      — И что же, теперь вы играете?     — Да, играю, — и Татьяна указала рукой на скрипку, что висела на стене.     — Мечта всегда где-то рядом, — с улыбкой продолжала княжна, — стоит лишь захотеть, друг Шмитц, и она точно сбудется.     Шмитц смотрел на Татьяну, не отводя глаз, во всё время разговора, словно она приковала его взгляд к себе. Он чувствовал себя подростком, впервые столкнувшимся с чувством любви; подростком, который и не знает, что с этим делать. Он глядел на княжну, рассматривая каждую черту её лица, и с наслаждением слушал и запоминал каждое её слово, пока сознание его было где-то вдалеке, высоко-высоко от него.      — О чём же вы мечтали сегодня? — услышала Татьяна робкий вопрос.     — А вы хотите знать?     — Больше всего хочу.     — О спокойной жизни в деревне. Знали бы вы, как надоел мне этот шум. Жить в городе, особенно в таком большом как Москва, просто невыносимо. Право, как было бы прекрасно в деревне. Где так свежо, так тихо, так красиво и спокойно… Иметь свой очаг и детей. Да, не смотрите на меня так. Я больше всего хочу быть матерью и женою. Быть с любящим мужем и жить тихою жизнью. Вы, наверное, совсем не ожидали от меня этих слов?     Шмитц весь дрожал. Так приятно ему было слушать княжну, и так неожиданно было услышать от неё эти слова. Слова, в которых он разглядел и своё счастье тоже.     — А я всегда хотела именно такой жизни. Теперь вы и сами видите: какие мне балы? я едва ли могу найти покой в собственном доме. Я почти никому не говорила этого. Но вам я доверяю, друг Шмитц, — и в её взгляде что-то промелькнуло.

     Поздно вечером, лёжа уже под одеялом, Шмитц не без содроганий сердца вспоминал этот разговор с княжной. Тёплое чувство томилось в его груди. «Друг Шмитц» — мысленно повторял он. — «Друг!»     Тут ему вспомнилось Татьянино «а попробуйте». Он закрыл глаза и попробовал помечтать. Образ княжны вырисовывался перед ним. Он до мельчайших подробностей пытался вообразить её: каждую деталь её наряда, каждую прядь волос. Затем он вообразил, будто она сидит в каком-то саду, а он — напротив неё. Стал прорисовывать каждое деревце, каждый куст, покрытый зелёной листвой, высокое светлое небо с пушистыми облаками; представил пенье птиц, шелест листьев от слабого ветра. И вот уже она говорит с ним. Говорит, каждый раз обращаясь к нему «друг Шмитц»…     Он открыл глаза, с приятным чувством вздохнул и посмотрел на Апраксина.     — Ты всё что-то пишешь? — спросил он.     Григорий сидел за столом и выводил буквы.      — Как видишь, пишу.     — Ты всё от работы отвлечься не можешь. Полноте, пора уже и спать.     — Как закончу — лягу.     Тут Шмитцу вспомнился вчерашний его разговор с Апраксиным.     — Ты говоришь, сегодня с Анной Семёновной в театре был?     — Был, — отрывисто ответил Апраксин.      — И что? Какова «Семира»?     — Не знаю, — со вздохом ответил Григорий.     Шмитц удивился такому ответу.     — Как это не знаешь? Ты же смотрел.     Ответа Шмитц не получил. Он отвернулся от Апраксина к стене, снова попробовал помечтать и в скором времени начал похрапывать. Григорий, дописав последние строки, потушил свечу, сложил записи и тоже заснул. Писал же он в свой журнал.