Глава 5.

Я распахнул дверь в дом и выпустил Вольфа на пол.—     Как прогулка? —      спросила тётушка, ни о чем еще не подозревавшая. Я сел на стул, улыбнулся от собственной неуклюжести, встряхнул головой и как можно серьезнее сказал:—     Всё прошло замечательно. Я играл с щенком под дикими грушами.—     Вот оно что... —     подозрительно улыбнулась тётя Сильвия и продолжила что-то вязать. —      Я приготовила пасту. Она уже ждёт тебя, так что поспеши! Приятного аппетита.—     Спасибо! —      отозвался я и пошёл трапезничать.

Красное закатное солнце проникало в мою спальню и отражалось на белых обоях с неведомыми узорами и холсте. Я сидел спиной к окну, тщательно купая мастихин в большой палитре и прилепляя им разноцветные пятна на полотно. Вольф спал в корзинке, которую я устелил старым теплым одеялом. Чтобы он чувствовал себя комфортно, я положил рядом стеклянную бутылку с теплой водой. Говорят, маленькие щенки часто скучают по матери и не могут уснуть без ощущения тепла.Периодически щенок замысловато посапывал, прижимал уши или дёргал лапками. Это вызывало у меня умиление. Должно быть, малыш видит сны.А вот сам я в ту ночь долго не смог заснуть. Меня переполняли волнение и ликование, радость и страх, любопытство и робость. Я ворочался с боку на бок, но тело никак не желало расслабляться — ему хотелось бегать, кружиться, будто заведённой ключом игрушке.

Сквозь форточку доносились песни ночных птиц, кружевные занавески едва заметно покачивались от весеннего ветра. Я вскочил с кровати и распахнул окно полностью, высунувшись корпусом наружу — как незыблемы, как невероятны теплые летние ночи! Как невероятно то многообразие чувств, что сейчас сидит в моей душе!

Я отошел от окна и медленными шагами, выразительно покачиваясь и кивая, стал пританцовывать под какой-то итальянский мотив, звучащий вголове. Тело пробивало лёгкой дрожью, какая обычно настигает в прохладную осень, если не одеваться соответствующе. Однако, именно это состояние сейчас было самым приятным, самым желанным и подходящим. Внутри всё трепетало, когда я вспоминал события прошедшего дня.

«Неужели я влюблён?» Признаюсь, от такой новости хотелось подпрыгнуть. Я почти ринулся в спальню к тётушке, желая выразить свое восхищение, но вовремя опомнился. На дворе всё ещё ночь, всё еще стрекочут цикады и купается в желтом лунном свете таинственный сад.В голову пришло провести эту бессонную ночь под звездным небом. Конечно, оповещать тетушку я не захотел — она бы тут же возразила и запретила мне спать на крылечном козырьке. В голове звучал её ответ: «Ты весь продрогнешь, а того хуже — кубарем свалишься вниз!»

С наступлением ночи я вытащил на плоский козырек под моим окном две диванных подушки, матрац и шерстяное одеяло. Вольф тоже не желал оставаться в комнате, поэтому мне пришлось пойти на риск, взяв с собой еще и его корзину.—     Эка, какой хитрец! —      произнес я, потрепав щенка за ухом. —      Ну, смотри!

Вольф поджал лапы и смирно свернулся калачиком в углу крыши навеса, у самой стены дома. Я любезно предложил ему толстую ветку, которая когда-то сломалась и упала на козырек. Кутенок с жадностью и удовольствием принялся грызть древесину, после чего я со спокойной душой перевернулся на спину, сунул руки под голову, сладко вздохнул и закрыл глаза.

На свежем воздухе сон ощущался совершенно иначе, однако вдоволь им насладиться мне было не суждено. Уже глубокой ночью я услышал шум и шорох подле забора, Вольф тут же проснулся, встрепенулся, заскулил и даже попытался рычать. «Ряф-ряф!» —      выдал он, вытягивая шею и оглядываясь по сторонам. «Ряф!»Я приподнялся и протер глаза. В полной темноте, по тропке, что слабо освещалась блеском синей луны, двигался желтый огонёчек, который больше походил на керосиновую лампу.

—     Кто здесь? —      воскликнул я, глядя на него.Огонёчек дёрнулся, почти было метнулся куда-то, но всё же подошел к забору.—     Вижу, ты питаешь страсть к необычным местам. —      тихо и смиренно произнес знакомый голос. Я пригляделся: внизу стояла Элли, замотанная в какой-то огромный платок и похожая оттого на большую бабочку. Я тут же успокоился, но любопытство охватило меня:—     Что ты делаешь здесь в такой поздний час?

Элли отодвинула одну из досок и ловко пролезла в сад.—     Мне не спится. —      отмахнулась она.—     Ваша усадьба довольно далеко от нашего холма. —      задумчиво ответил я.Девушка лишь загадочно улыбнулась.

—     Нас разделяет пара добрых метров, поэтому я тебя плохо слышу. Может, мне попробовать спуститься по сосне?

Возле дома, на расстоянии вытянутой руки от козырька, и вправду стояла гордая старая сосна с крепким стволом. И я не раз видел, как Росси взбирался на неё, когда помогал тетушке с ремонтом кровли.

—     Вилсон, я совсем не врач. Вдруг ты вновь упадёшь и получишь вывих или перелом? Что тогда? —      взволнованно залепетала Элли, но было поздно. Я уже ступал на ветки, обхватив одной рукой ствол древа, а другой прижав к себе щенка. Моя соседка была готова зажмурить глаза, но, к её удивлению, добрались мы совершенно благополучно.

—     Видишь!—     Какие милые у вас кролики. —      произнесла девушка, рассматривая клетку у забора.

Я опустил Вольфа, очень осторожно открыл дверцу загона и протянул в руки Элли одного пушистого рыжего крольчонка. Она стала ласково поглаживать малыша.

—     Не хочешь прогуляться к ручью, раз уж ты теперь здесь?

Я кивнул.Мы очень тихо выбрались из сада через калитку, что была ближе к лесу, и пошли мимо сосновых стволов к большому оврагу. Между зарослей буггенвилеи прослеживалась утоптанная тропка. Элли бережно взяла меня за локоть. Мы стали спускаться — сначала по пригорку в лес, а после по выкопанным ступенькам.

—     Послушай... —      Элли осторожно поставила керосиновую лампу на землю. —      Только журчание, только шёпот родника...

Я нечаянно зацепился взглядом за её блеск в больших зеленых глазах, улыбающихся и сияющих. От неё веяло цветочным ароматом, и, казалось, во всем этом образе смешались очень знакомые детские воспоминания, которые встречались мне английских сказках. Я замер.

Элли положила ладонь на сырую траву. Я вгляделся в бледную розоватую кожу, худые длинные пальцы и два незамысловатых позолоченных колечка.

—     Ты знаешь, что такое «хокку»? —      полушепотом произнесла девушка.Я завертел головой.—     Это жанр японской поэзии. В основе хокку чаще всего лежит любование чем-нибудь: цветами, луной и так далее. В конце каждого хокку стоит многоточие.

Элли по—     удобнее уселась, посадила Вольфа на свои колени, поправила венок и чарующе прошептала:—     Утренний тумануходит тихонько туда,куда ему надо...

—     Я знаю на эту тему сонет Шекспира.Элли с любопытством вскинула брови.

Я покашлял, поднял голову:—     Пылающую голову рассветПриподымает с ложа своего,И все земное шлет ему привет,Лучистое встречая божество.Когда в расцвете сил, в полдневный час,Светило смотрит с высоты крутой, —С каким восторгом миллионы глазСледят за колесницей золотой!..

—     Рассвет уже так скоро!—     Жемчужины росыСпадут на землю... —      подхватил я, медленно поднимаясь.—     А вы не спите! Впрочем, как и я.

—    Великолепный дуэт. – воскликнул я.Элли улыбнулась — смущённо, будто маленький ребёнок, которого хвалят. Я, следуя всем манерам, попросил у девушки фонарь, помог ей накинуть платок, и мы отправились назад.