Глава 9 - С крыльями под кожей

I

Утро пятницы было тише, чем обычно. Как будто всё замерло в ожидании. Глеб проснулся рано, раньше будильника, в квартире, где стены давно не слышали радости. Он налил себе крепкий чай, открыл окно — и уткнулся взглядом в пасмурное небо, будто оно тоже сомневалось, стоит ли светить сегодня.

Созвон был назначен на 15:00 по Москве. У него оставалось почти пять часов. И он не знал, куда их деть.

Он снова прокрутил в голове вчерашний вечер. Лена, её голос, та искренность, которую он боялся услышать, но всё же принял. Переезд... Он не ответил тогда прямо. Просто обнял её крепче, будто обещая подумать. Теперь же её сообщение на экране гласило: «Ты как? Хочешь потом поговорить, если всё пройдёт?» Он ответил коротко: «Да. Очень».

Он переслушал свой последний трек. Тот, который приняли. С нотами сомнения, но уже с очертаниями чего-то настоящего. Он вспоминал, как работал над ним по ночам, как вычёркивал и начинал заново. Это была не просто музыка — это был его страх, его выход из себя, его первая попытка поверить в свою нужность.

В 14:30 он уже сидел за столом, ноутбук включён, фоновая тишина будто вырезала мир. Он проверил камеру, звук, ещё раз открыл папку с итоговыми файлами. Папка называлась просто — «AV_test_final». Всё, что он мог, он уже сделал.

14:57.

Ему пришло уведомление: «Aurora Vision приглашает вас на видео встречу».

Он выдохнул, будто в первый раз за день.

Нажал кнопку.

Экран заполнился светом.

Глеб сидел на краю кресла, словно если прижмётся к нему сильнее — провалится внутрь и исчезнет. За окном дрожали серые облака, как будто само небо не знало, чем всё закончится. Ноутбук стоял на столе, экран уже светился — соединение установлено, оставалась минута.

Созвон с Анастасией.

Созвон, от которого зависело слишком многое.

Созвон, который должен был расставить всё по местам.

Экран мигнул. Появилось её лицо — серьёзное, сдержанное. Волосы убраны, взгляд — прямой. Всё как обычно. И в этом «как обычно» было что-то пугающее.

— Добрый день, Глеб, — сказала она, откидываясь чуть назад. — Как ты?

Он едва не пожал плечами, но сдержался.

— В порядке. Немного волнуюсь, если честно.

— Это нормально, — сдержанно кивнула она. — Так делают почти все. У меня будет к тебе несколько вопросов. Ты не против?

— Конечно.

Они начали с формальностей. Как он себя чувствует. Как прошёл последний этап. Было ли комфортно работать с наставником, с интерфейсами, с редакторами. Он отвечал чётко, спокойно, будто тренировался. Хотя внутри — дрожало.

Она сделала пометку. Затем подняла глаза:

— Глеб, ты наверняка понимаешь, что стажировка — это не только проверка умений. Мы смотрим, как человек встраивается в процесс, как реагирует на обратную связь, насколько готов к нестабильности. Особенно в творческой среде.

Он кивнул, чувствуя, как напряжение нарастает.

— Ваша работа была не самой лёгкой. Мы это учитываем. — Её голос стал чуть мягче. — У меня был доступ ко всем файлам, к комментариям внутри системы. Мы видим, как ты рос. Как ты менялся за это время.

Она замолчала.

Сделала ещё одну пометку.

Ещё один взгляд в экран.

И ещё пауза. Долгая. Слишком долгая.

Глеб машинально сжал ладони, стараясь не выдать дрожь.

Анастасия убрала руку от лица, облокотилась на стол и сказала:

— Я скажу прямо. Нам понадобилось время, чтобы принять решение. Мы обсуждали твою кандидатуру с командой.

Он сглотнул. В висках стучало.

— Мы...

Зазвучал входящий звонок на её второй линии. Она вздохнула.

— Извини. Можем сделать двухминутную паузу?

Он кивнул. Она отключилась на удержание.

Экран остался пустым. Только его отражение в чёрном стекле — бледное, напряжённое. Он выдохнул, откинулся в кресле. Посмотрел на потолок. Словно оттуда мог прийти ответ.

Снова включился экран. Анастасия вернулась. Уже без папок, без заметок.

— Прости за ожидание. Где мы остановились...

Она сделала паузу, посмотрела прямо в камеру:

— Мы хотим предложить тебе работу.

Мир словно стал тише.

Все звуки отступили.

Глеб просто сидел, не в силах сразу поверить.

— Ты правда... это не... — начал он, но осёкся.

Анастасия позволила себе лёгкую улыбку.

— Да. Всё по-настоящему. Ты нам подходишь.

Он ничего не сказал. Только тихо кивнул, словно боялся спугнуть момент.

Внутри — не было взрыва. Не было ликования. Только тёплая, медленно нарастающая волна: тебя выбрали. Ты на месте.

— Спасибо, — прошептал он.

— Мы всё оформим письменно, и тебе придут документы. Но ты уже часть команды, Глеб. Добро пожаловать.

Связь оборвалась.

Осталась только тишина. И пустота, в которую начинало медленно проникать что-то новое — лёгкое, почти невесомое. Радость.

Он открыл чат с Леной. Долго смотрел. Потом набрал:

«Меня взяли».

И сразу вслед:

«Ты сейчас свободна? Хочется просто... просто быть рядом».

II

Он смотрел на экран, на отправленное сообщение. Лаконичное «Меня взяли» уже прочитано — внизу мелькнуло «печатает...», но затем пропало. Он сидел, словно всё ещё ждал чуда. Хотелось, чтобы она сразу ответила, обняла, была рядом — как в тот вечер, когда всё казалось простым.

Прошло пару минут.

Телефон тихо вибрировал — пришло сообщение:

«Я на смене... Но, Глеб, это так круто. Я горжусь тобой. Правда. Обнимаю тебя всем сердцем. Только мысленно пока. Ты же знаешь...»

Он улыбнулся. Слишком сдержанно, почти грустно.

Эта тишина после признания — странная. В голове шумит, но в комнате слишком спокойно. Он встал, прошёлся по квартире — по-прежнему старой, скрипучей, с облупленной краской на подоконнике и неработающей вытяжкой. Всё как прежде, но внутри было другое.

Хотелось куда-то выйти. С кем-то поговорить. Но точнее — к кому-то. К ней.

Он набрал сообщение:

«Может, я заеду после смены? Просто посижу рядом, если не выгонишь.»

Подумал, стёр. Затем написал иначе:

«Я бы хотел быть рядом. Даже если просто посижу на скамейке у дома, пока ты не освободишься.»

И отправил.

Теперь он ждал. Но уже не так, как перед созвоном. Теперь — спокойнее. С ощущением, что всё только начинается.

Он стоял посреди комнаты, словно забыв, зачем встал. В груди будто вспыхнуло что-то тёплое и дрожащее — не боль, нет, а странное, почти щекочущее чувство. Словно в нём кто-то распустил крылья, лёгкие и трепетные. Бабочки. Самое банальное сравнение, но другого и не находилось. Они порхали где-то внутри, разгоняя тяжесть, к которой он уже привык.

Он не знал, что делать — смеяться, кричать или просто упасть на диван, прижав руки к лицу. Радость билась в теле, неуклюжая, настоящая, взбалмошная. Хотелось выбежать на улицу, позвонить всем сразу, позвать Лену, написать кому угодно: «У меня получилось. Получилось!»

Это не было просто «вас берут» — это было «вы больше не на дне». Это было про выбор, про шанс, про признание, что ты — не зря, не впустую. И в этой эйфории всё остальное стало неважным: старая квартира, тревожные ночи, боль в плечах от бесконечного сидения за компом. Всё это — стоило того.

Он засмеялся. По-настоящему, впервые за долгое время. Один, в комнате, среди тишины — но с ощущением, что всё вокруг наполнилось светом.

— Да-а-а! — почти крикнул он в потолок, закружившись на месте. — Я сделал это... я реально сделал это!

Он стоял, тяжело дыша, волосы спутались, футболка сбилась набок. И тогда он услышал звук — короткий сигнал телефона. Сообщение от Лены. Он потянулся, взял телефон, прочитал. Ответ. Тёплый, короткий, почти невесомый, но такой настоящий. Он не стал перечитывать — просто прижал экран к груди и снова улыбнулся. Как-то особенно.

А потом направился в ванную. Нужно было собираться — он уже решил, что сегодня пойдёт к ней. Просто так. Не писать, не спрашивать, просто появиться — потому что сейчас это было важно.

И когда он склонился над раковиной, включив воду, взгляд случайно зацепился за зеркало. Он замер.

На него смотрел человек с лёгкой небритостью, взлохмаченными волосами... и улыбкой. Широкой, живой, настоящей. Такой, какой он не видел на своём лице, кажется, целую вечность.

Он не узнал себя сразу. Настолько это было непривычно.

— Привет, — тихо сказал он своему отражению. — Вот и ты вернулся.

Он ещё несколько секунд смотрел на своё отражение, будто пытался запомнить эту улыбку — нет, даже не саму улыбку, а ощущение под кожей, лёгкость в груди, как будто изнутри прорастал свет. Удивительно, как быстро всё могло измениться. Ещё вчера он сомневался в себе, в музыке, в жизни. А сегодня... сегодня его впервые ждали.

Он вытер лицо, взъерошил волосы — и снова улыбнулся. Пальцы дрожали, когда он взял телефон, чтобы перечитать сообщение от Лены.

"Если хочешь — приезжай. Я сейчас в интернате, ближе к вечеру у нас свободнее. Буду рада тебя видеть."

Просто. Без лишних слов. Но этого было достаточно, чтобы ещё один раз пробежала дрожь по спине. Это не было ни предложением, ни просьбой — это было как открытая дверь. Как тёплый свет в окне, к которому тянет.

Глеб быстро натянул рубашку, чуть подумал — и переоделся в чистую, более опрятную. Странно, как захотелось выглядеть лучше. Не идеально, не нарочито — просто быть собой, но тем собой, который идёт туда, где его ждут. Где можно просто быть.

Он бросил в рюкзак наушники, старую тетрадь, которую почему-то не мог выбросить, и привычным движением закинул на плечо куртку. Остановился в прихожей, ещё раз взглянул в зеркало — и, не сдержавшись, хмыкнул. Всё ещё та же улыбка.

Он вышел из квартиры, закрыв за собой дверь чуть мягче, чем обычно. Сегодня он не убегал — сегодня он шёл навстречу.

Глеб вышел на улицу, и мир вдруг стал ярче, чем обычно. Даже пасмурное небо казалось светлее, и прохладный ветер не щипал кожу, а, наоборот, освежал. Он засунул руки в карманы и пошёл в сторону остановки — не потому что до интерната было далеко. Нет, он вполне мог бы дойти пешком, короткой дорогой через дворы и закоулки. Но он хотел сохранить это чувство. Эту улыбку.

Он шёл медленно, не торопясь, словно растягивал момент. Внутри всё ещё бушевали бабочки — не те, что вызывают тревогу, а те, которые вспархивают от радости. И он боялся, что если просто дойдёт до неё, все эмоции успеют угаснуть. А ему хотелось сохранить их. Для неё.

На остановке почти никого не было. Пожилой мужчина с тростью, да подросток в наушниках. Глеб встал чуть поодаль, достал телефон, мельком глянул на экран — никаких новых сообщений. Да и не нужно. Всё уже сказано.

Он присел на лавочку, уткнулся взглядом в асфальт, потом поднял голову и посмотрел на дорогу. В голове крутились обрывки мелодий, образы, мысли. Всё было смешано. Всё — живое. Он подумал, что, наверное, впервые за долгое время едет к кому-то не из нужды, не потому что должен, а потому что хочет. Хотел увидеть Лену. Хотел, чтобы она увидела его таким, каким он стал после этого дня. Не героем, не победителем — просто собой. Настоящим. С открытым лицом и улыбкой, которую он не хотел терять.

Автобус подъехал мягко, почти бесшумно. Глеб встал, бросил короткий взгляд на отражение в стекле двери — всё та же улыбка. Не растерялась, не сбежала. Он зашёл внутрь и прислонился к окну, заняв место у края. В кармане покачивался телефон, но он не доставал его — не хотелось разбивать это спокойствие потоком новостей, мыслей или чужих слов.

Улицы за окном плыли неспешно. Дома, прохожие, остановки — всё казалось частью какого-то большого, неторопливого фильма. Глеб думал о Лене. О том, как она смотрела на него в последние дни — чуть внимательнее, чуть теплее. Он не пытался это разложить по полочкам. Он просто хотел приехать, увидеть её, сказать, может быть, пару глупых слов. Просто быть рядом. Хотя бы немного.

Он даже не заметил, как дорога подошла к концу. Автобус мягко притормозил возле знакомой остановки. Глеб поднялся, вышел и вдохнул глубже. Воздух у интерната всегда был другим — немного сырой, пропитанный деревьями и старой краской. В этой тишине — ни городского шума, ни суеты. Только ветер, редкий лай собаки и щебет птиц.

Он подошёл к калитке, остановился, чуть наклонился, глянул сквозь неё на здание. Оно было всё тем же — серое, немного потертое, но живое. Там, где-то внутри, Лена. Она, которая почему-то сказала, что он может прийти. Он ещё не знал, зачем он здесь на самом деле. Но сердце билось спокойно. Он почувствовал — всё правильно.

Глеб не сразу заметил клумбу у самой ограды — несколько поздних цветов, упрямо тянущихся к вечернему небу. Среди них — нежно-сиреневый, с чуть смятыми лепестками, будто растущий наперекор ветру. Он нагнулся, сорвал один. Аккуратно, чтобы не повредить стебель. Цветок был простой, но живой — как символ всего этого момента, невычурного, настоящего.

Он достал телефон, пальцы чуть дрожали, но не от волнения — от какого-то странного трепета внутри. Как будто всё происходящее вдруг стало важным, даже малейшие детали.

«Я у ворот. Выходи, я хочу тебе кое-что отдать».

Он нажал отправить и остался стоять, поглаживая пальцами тонкий стебель. В груди жило нетерпеливое тепло, как у подростка перед встречей, которую он ждал слишком долго.

Лена вышла почти сразу, как только он написал. На ней — привычная тёплая куртка и тот самый тёмный шарф, в который она часто прятала подбородок. Уставшая, как и всегда после смены, но в глазах была тень ожидания. Она уже знала — он получил работу. Но всё равно, когда увидела его, замерла на пару секунд.

Глеб стоял у ворот, держа в руке небольшой полевой цветок. Но вовсе не он привлёк внимание. А его лицо. Он улыбался — по-настоящему, широко, по-детски. Так, как она не видела его никогда.

— Ты... — выдохнула Лена, подходя ближе. — Это правда ты?

Он засмеялся. Просто, тепло, немного растерянно.

— Похоже, да. Впервые за долгое время. Не удержался, даже подушку кинул, — добавил он с лёгкой иронией.

— Тебя как будто подменили... — прошептала она, глядя в его глаза. — Но мне это нравится.

Он протянул ей цветок, и она приняла его, всё ещё чуть растерянная.

— Ты такой живой сейчас. Улыбаешься, и это не маска. Я даже не знала, что у тебя такая улыбка есть.

— Я сам забыл, если честно, — честно сказал Глеб. — Просто... захотел прийти. Сохранить это состояние. Поделиться. С тобой.

Она кивнула, прижимая цветок к груди.

— Пойдём? Здесь недалеко есть лавочка, ты же обещал рассказать всё.

— Обещал, — с тем же светом в голосе сказал он. — И я расскажу.

Они сели на старую скамейку неподалёку от ворот. Солнце клонилось к горизонту, оставляя за собой мягкий, медовый свет. Лена слегка подтянула куртку, устроилась поудобнее и повернулась к нему, как будто отгородилась от всего вокруг — весь её мир теперь был сосредоточен на нём.

Глеб начал говорить. Не спеша, чуть сбиваясь, порой возвращаясь к уже сказанному — как будто сам ещё не до конца верил в случившееся. Он рассказывал о том, как открывал звонок от Анастасии, как ждал и не знал, что услышит в ответ, как сердце будто сжалось, когда она делала паузу.

Лена не перебивала. Смотрела прямо на него, чуть наклонив голову, и в её взгляде не было ни капли рассеянности. Она улавливала каждую интонацию, каждый жест, будто боялась упустить хоть один оттенок эмоции, которые рождались в нём. Иногда чуть кивала, иногда на её лице появлялась мягкая, еле заметная улыбка, которая согревала не хуже пледа.

— Я не знал, что так можно, — наконец сказал он. — Что можно просто радоваться. Без оглядки.

Лена медленно вздохнула.

— Я рада, что теперь ты это знаешь.

Глеб посмотрел на неё. Его рука чуть дрогнула — он хотел коснуться её пальцев, но не решился.

— Ты... как будто всё это время верила в меня больше, чем я сам.

— Не больше, — тихо ответила она. — Просто по-другому.

Она посмотрела на него чуть дольше обычного. Молча, не торопясь. В этом взгляде не было ничего излишнего — ни пафоса, ни скрытой игры. Только тёплая, прямая человеческая близость.

А потом, будто бы это было самым естественным движением на свете, Лена протянула руку и мягко взяла его за пальцы.

Глеб вздохнул — коротко, почти удивлённо. Её ладонь была тёплой, лёгкой, но в этом касании было что-то, что останавливало внутренний шум, как будто мир становился тише. Он не смотрел на неё, просто позволил этому жесту случиться — такому простому и такому невозможному всего несколько недель назад.

— Это тоже можно, — прошептала Лена, не отпуская. — Просто... быть рядом.

— Мне нужно вернуться, — тихо сказала Лена, всё ещё держась за его руку. — Дети... вечерние процедуры, сказки, зубная паста по щекам.

Она чуть улыбнулась, будто бы извинилась за свою реальность.

Глеб кивнул.

— Конечно. Я подожду.

Он не хотел отпускать эту тишину между ними, не хотел, чтобы она растворилась в повседневности, но знал — у каждого из них своя жизнь, свои обязанности. И он не собирался мешать ей быть собой.

Лена осторожно отпустила его пальцы и вздохнула.

— Это примерно на час. Я потом... вернусь.

— Хорошо, — просто ответил он. — Я тут. Подожду.

— Не замёрзни, — сказала она, обернувшись уже у входа, — и... спасибо, что пришёл.

Он кивнул ей вслед, глядя, как тень её фигуры исчезает за дверью. Потом опустился на лавочку у стены. Ночь была свежей, но не холодной. Всё внутри него ещё светилось этим касанием, этим взглядом, этой естественной тишиной, в которой не нужно было слов.

Как назло, небо потемнело за считаные минуты. Сначала он не обратил внимания — просто сидел, глядя вперёд, обнимая плечи ладонями, будто пытаясь удержать в себе тепло этой встречи. Но потом где-то рядом глухо грохнул гром, и через мгновение с неба обрушился ливень — без предупреждений, резкий и тяжёлый.

Глеб вздрогнул и встал, прикрывая голову рукой. Дождь будто специально решил проверить его на прочность. Капли барабанили по асфальту, по крыше над лавкой, по его куртке. Вода стремительно просачивалась сквозь ткань. Он оглянулся — спрятаться было негде, только козырёк над входом, где он уже стоял.

Он прижался спиной к стене и выдохнул, чувствуя, как капли бегут по шее. Иронично усмехнулся — конечно, именно сейчас. Именно тогда, когда впервые за долгое время стало по-настоящему спокойно. И всё же он не ушёл. Не подумал уехать. Он ждал. Потому что знал — она выйдет. И дождь закончится. Или хотя бы станет не таким важным.

III

Он стоял под этим козырьком, как под тонким щитом, который почти ничего не спасал. Куртка промокла насквозь, вода стекала по вороту, забираясь под ткань, холод пробирался всё глубже. Пальцы начали коченеть, ботинки хлюпали, а дыхание вырывалось облачками пара. Глеб не жаловался. Не злился. Он просто ждал.

Прошло, наверное, минут двадцать, может, тридцать. Время растянулось, стало вязким. Мокрый, озябший, он продолжал стоять — упёршись плечом в стену, сцепив руки перед собой. Не хотел, чтобы она увидела его таким. Но и уйти не мог.

Вдруг дверь резко распахнулась, и он вздрогнул от контраста — изнутри потянуло теплом, светом и голосом.

— Господи, Глеб?! — Лена вбежала под козырёк, в одной кофте, без куртки, глаза округлились от ужаса. — Ты что, с ума сошёл?!

Он едва успел вымолвить что-то вроде «всё нормально», как она уже потянула его за руку внутрь.

— Тихо... Никого не разбуди... — прошептала она, оглядываясь по сторонам, быстро закрывая за ними дверь.

Коридор встретил их приглушённым светом, запахом чистящего средства и детскими рисунками на стенах. Лена затащила его в одну из подсобок, едва удерживая равновесие.

— Садись, я сейчас, — сказала она уже строже и исчезла за дверью.

Глеб сел на старый стул, с которого облезла краска, вода стекала с него на линолеум, оставляя под ногами лужу. Он дрожал, но не жалел. Ему было холодно, но внутри — всё ещё тепло.

Лена быстро вернулась, проскользнув в холл, будто нарушала что-то важное. В руках — полотенце и её старое серое одеяло, с краем чуть порванным, но всё ещё тёплым. Она тихо прикрыла за собой дверь и почти не глядя на него, словно стараясь быть невидимой, начала вытирать ему волосы. Осторожно, деликатно, будто это был ритуал, который она знала наизусть, но боялась, что кто-то увидит.

— Ты совсем промок, — шепнула она, почти не слышно. — Кто же стоит под дождём просто так?

Он не отвечал. Глеб только смотрел на неё — с благодарностью, с той самой улыбкой, что не сходила с его лица с момента, как он прочитал то короткое: «Приезжай. Я выйду».

Она перекинула одеяло ему на плечи, будто скрывая его не только от холода, но и от возможных взглядов.

— Сиди тихо, — сказала она, опускаясь рядом. — Если услышишь шаги — прячься за стойку. Меня уволят к чёрту, если кто-то узнает, что я впустила постороннего.

Он кивнул, всё так же молча. Даже тень улыбки не исчезла. Он смотрел на её сосредоточенное лицо, на то, как она незаметно нервничает, и чувствовал, как-то по-новому, что он ей важен. Что всё это — не просто доброта, не просто забота.

— Прости, — выдохнула она, опуская руки. — Я не хотела, чтобы ты вот так... Я не знала, что пойдёт дождь.

— Я тоже не знал, — мягко сказал он. — Но мне было всё равно.

Лена не нашла, что ответить. Она только опустила взгляд и немного сжала пальцы на краю одеяла, словно пытаясь унять дрожь — теперь уже не от дождя.

Лена поднялась, словно резко вспомнив о времени. Словно зазвонил невидимый будильник.

— Мне нужно идти, — быстро прошептала она, кидая взгляд на коридор. — Уложить младших, перепроверить лекарства, журналы... Я не должна... — Она замолчала и чуть тише добавила: — Просто оставайся здесь, хорошо? Никому не показывайся. Я быстро.

Она уже шла к двери, потом обернулась — на секунду, как будто хотела что-то добавить, но передумала. Сбивчиво улыбнулась и исчезла в темноте коридора, почти неслышно растворившись в будничном шуме вечернего интерната.

Прошло около получаса. Хлопоты за дверями стихли — голоса, шаги, хлопки дверей. Интернат затих, словно уснул вместе со своими обитателями. Глеб сидел в этой коморке, кутаясь в одеяло, прислушиваясь к редким звукам. Где-то на втором этаже звякнула посуда. Где-то хлопнула дверь. Скукоженный, ещё не до конца согревшийся, он просто ждал — терпеливо, не торопясь.

Дверь с тихим скрипом отворилась.

На пороге стояла девочка — лет семи, в пижаме и с растрёпанными волосами. В руках она сжимала видавшего виды плюшевого зайца. Её большие глаза уставились на Глеба — не испуганно, но с удивлением. В коморке был полумрак, но она всё равно увидела чужака.

— Ты кто? — спросила она негромко.

Глеб моргнул. Он не знал, что сказать.

— Я... жду Лену. Она сказала, скоро вернётся.

Девочка немного смягчилась. Подошла ближе, босиком, как будто не чувствовала прохлады каменного пола. Посмотрела пристальнее.

— Ааа, ты Глеб?

Он удивился:

— Да...

— Я знала, — кивнула она серьёзно. — Она про тебя рассказывает. Часто. Только обычно улыбается, когда говорит. А сегодня... просто. Но по-другому.

Он слегка опешил, не зная, что ответить.

— Я Катя, — представилась она, сжимая зайца. — Мне иногда снятся страшные сны, и Лена тогда сидит рядом. А сейчас её нет. Но ты тут.

Она сделала паузу, потом подошла ближе и села напротив, прямо на пол, поджав ноги.

— Можно я посижу рядом?

Глеб молча кивнул. Внутри у него что-то перевернулось — тёплое, тихое, как свет в чужом окне.

Катя уселась, положив голову на лапу зайца, и ещё раз посмотрела на него — с тем самым детским, неосуждающим доверием.

— Ты правда хороший, — сказала она просто.

Катя какое-то время молчала, разглядывая узор на плитке, потом внезапно спросила:

— А ты тоже не любишь гречку?

Глеб приподнял брови, не сразу поняв, к чему это. Она серьёзно посмотрела на него, будто от ответа зависело многое.

— Лена говорит, что от одной гречки можно с ума сойти. Она всегда потихоньку отдаёт свою кому-нибудь, — пояснила девочка, чуть наклонив голову. — А сама потом яблоко ест.

Глеб усмехнулся, представляя это.

— Тогда, наверное, я тоже не люблю, — ответил он.

Катя довольно кивнула, будто приняла его в клуб.

— А ещё она всегда гладит мне волосы, когда я плачу. — Она уже не смотрела на него, говорила тихо, как будто больше себе. — И поёт. Очень тихо. Чтобы никто не слышал. Только я. Ты знал, что она поёт?

Глеб покачал головой.

— А тебе она поёт?

Он снова отрицательно качнул головой, и вдруг внутри что-то дрогнуло. Он представил Лену с этой девочкой — у кровати, в полутьме, поющей почти шёпотом, и стало странно тепло. Почти щемяще.

— Значит, ты ей не плакал, — рассудительно сказала Катя. — Может, ты не пробовал?

Он чуть рассмеялся. Этот разговор будто очищал изнутри, делал всё простым, как лист бумаги.

— А ты будешь с ней жить?

Глеб замер, взгляд его затуманился.

— Я... не знаю.

— Но ты хочешь? — Катя посмотрела серьёзно, по-взрослому. — У неё грустные глаза, когда она думает. А когда про тебя говорит — не такие.

Он не знал, что сказать. Горло сдавило. Девочка просто сидела, обнимая своего зайца, как будто это был самый обычный разговор перед сном.

— Знаешь... — наконец выдохнул он. — Я очень постараюсь.

Катя кивнула, довольная ответом, и положила руку ему на колено.

— Тогда всё будет хорошо. Она у нас волшебная. А ты — подходишь.

И Глеб снова остался без слов.

Дверь приоткрылась почти бесшумно. Лена вошла в комнату, чуть склонив голову, и в следующий момент её лицо побледнело.

— Катя? — прошептала она и в два шага оказалась рядом. — Что ты здесь делаешь?

Катя подняла руку с колен Глеба, зевая, будто ничего особенного не произошло.

— Мы просто разговаривали, — спокойно ответила она. — Он хороший.

Лена метнула быстрый взгляд на Глеба, затем снова на девочку. В её глазах промелькнула тревога, граничащая с паникой.

— Тебе нельзя было его видеть, ты же знаешь... — Лена аккуратно опустилась на корточки, бережно беря девочку за плечи. — Это взрослый дядя, он... он не отсюда, понимаешь?

— Я знаю. — Катя кивнула и обняла Лену. — Но он твой.

Лена на мгновение замерла. Слова прозвучали тихо, почти шёпотом, но ударили по сердцу. Она сжала девочку крепче, будто пытаясь спрятать в этом объятии всю ту неразрешимую сложность, которую невозможно было объяснить детскими словами.

— Тебе пора спать, — прошептала Лена. — Я сейчас уложу тебя.

Катя посмотрела на Глеба, уже немного сонная.

— Пока, будущий житель её дома, — сказала она и улыбнулась, как только дети умеют — искренне и прямо в душу.

Когда Лена провела её за дверь и вернулась в комнату, взгляд её был напряжённым. Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и выдохнула:

— Чёрт... Катя видела тебя. Это... Это очень плохо.

Она опустила голову, будто сражённая мыслью о последствиях, но в её голосе звучала не только тревога — там было что-то ещё. Что-то, похожее на то же тепло, что недавно касалось Глеба в словах девочки.

— Эта девочка... — Глеб тихо усмехнулся, покачав головой. — Она задаёт такие сложные вопросы. Я даже не знал, что ответить.

Лена подняла взгляд. В её лице всё ещё оставалась тень тревоги, но она немного оттаяла, прислушавшись к его голосу.

— Да, — сказала она мягко. — Катя вообще не по возрасту мудрая. Иногда мне кажется, что она понимает больше, чем многие взрослые. Даже больше, чем я.

Она сделала пару шагов к нему, потом села на пол, всё ещё будто обдумывая, не ошибка ли всё это — он, его присутствие, этот вечер. Но рядом с ним ей почему-то было тише. Даже несмотря на страх.

— Она знает, что я одна, — добавила Лена чуть тише. — Думаю, она просто хочет, чтобы я... не была такой всегда.

IV

— Нам нужно идти, — резко сказала Лена, повернувшись к Глебу. В её глазах мелькнула тревога. — Я не должна была тебя впускать, вообще. Если кто-то увидит — будут проблемы.

Она схватила его за руку, сжала крепко — не от страха, а от волнения, от всей этой абсурдной, но важной для неё ситуации. Взгляд метнулся к двери, потом снова к нему.

— Пойдём. Быстро. Через служебный выход.

Глеб молча кивнул. Он чувствовал, как снова стучит кровь в висках, на этот раз не от холода, а от близости её руки. Она вела его коридорами, точно зная, где и когда можно пройти. Свет был приглушён, шаги отдавались глухо, как будто здание само затаило дыхание.

На лестнице Лена остановилась — прислушалась. Тишина.

— Почти пришли, — выдохнула она и, не отпуская его руки, двинулась дальше.

Наконец — тёмная деревянная дверь, которую она открыла тихо, почти бесшумно. Улица встретила их запахом мокрой травы и паром, поднимающимся с асфальта. Всё ещё накрапывало, но дождь утих. Лена на секунду задержалась на пороге.

— Я просто... не хотела, чтобы ты простудился, — тихо сказала она, словно оправдываясь. — Но, наверное, это было глупо.

Глеб посмотрел на неё с лёгкой, усталой, но по-настоящему тёплой улыбкой:

— Если и глупо, то очень по-доброму.

Они вышли на улицу, и воздух, пахнущий дождём, обдал лицо свежестью. Капли всё ещё падали с крыш и деревьев, но сам дождь почти стих. Глеб шагал рядом с Леной, и, несмотря на мокрую одежду, не чувствовал холода. Тепло теперь жило где-то внутри.

— Я тебя провожу, — сказал он просто, без намёков, без подоплёки. Как будто само собой разумеющееся.

Лена чуть замедлила шаг, глянув на него искоса, но не стала возражать. Она приняла это так же естественно, как когда-то он принял её молчаливое участие в его трудных днях.

Они шли через спящий город — фонари отбрасывали мягкий свет на мокрый асфальт, в окнах домов редкие огоньки. Разговор не клеился, но тишина между ними была не неловкой, а спокойной. Уютной.

Иногда Лена указывала, куда свернуть, иногда Глеб просто шёл за ней, ловя каждый звук её шагов.

У её дома они остановились. Панельное здание с тусклым подъездным светом, в окне на втором этаже горел ночник. Лена задержалась на пару шагов от двери, развернулась к нему.

— Спасибо, что проводил. И... за всё, — сказала она тихо, но с искренней теплотой.

Глеб улыбнулся. По-настоящему, спокойно, будто всё это было на своём месте.

— А тебе спасибо... что спасла от воспаления лёгких, — ответил он с лёгкой усмешкой, и Лена тихо фыркнула.

Он посмотрел на неё чуть дольше обычного. Молча. Сердце забилось быстрее. Внутри что-то подсказывало, что если не сейчас — то потом будет поздно.

Он сделал шаг ближе, неуверенно, но с внутренним убеждением. Лена не отстранилась. Наоборот — замерла, глядя ему в глаза.

И тогда он наклонился, мягко, бережно. Их губы встретились на секунду — коротко, будто проба, будто знак.

Когда он отстранился, Лена всё ещё молчала. Но в её глазах что-то светилось. Она не отвела взгляда. Только чуть улыбнулась.

— Спокойной ночи, — прошептала она.

— Спокойной, — ответил он, почти так же тихо.

Она развернулась и ушла в подъезд, а Глеб остался, глядя на дверь, которая за ней закрылась. И в этот момент он понял — он не просто рад. Он жив.

Глеб ещё немного постоял у подъезда, прислушиваясь к шуму лифта за дверью, к шагам, которые постепенно затихали где-то наверху. Мир казался другим — не то чтобы он стал лучше, просто Глеб теперь смотрел на него иначе. Теплее.

Он двинулся обратно, подставляя лицо редким каплям, что ещё падали с неба. Они стекали по щекам, будто смывая с него всё старое. Впервые за долгое время он не чувствовал одиночества. Внутри него было ощущение, как будто что-то наконец сложилось в нужную форму.

Он не спешил домой. Идти по улицам, впитывая вечер и свежесть, было почти таким же счастьем, как и тот поцелуй. Мысли роились в голове — о Лене, о Кате, о новом этапе жизни, что начинался, будто новый акт спектакля, написанный кем-то другим, но с его участием в главной роли.

Почти у самого дома он достал телефон и, не раздумывая, открыл чат с Леной. Пальцы быстро набрали:

"Спасибо. За всё. И за то, что просто есть."

Он не ждал ответа. Просто выключил экран и прижал телефон к груди, будто хотел сохранить этот момент внутри. Потом поднялся к себе, всё ещё в мокрой одежде, но с таким чувством, будто по нему пробежала весна.

Раздеваясь, он поймал своё отражение в зеркале. Волосы растрёпаны, плечи всё ещё влажные, на коже — следы дождя. Но взгляд... он остановился, глядя на себя. Улыбка. Настоящая. Не натянутая, не вымученная, а тёплая и удивлённая.

Он провёл пальцами по щеке, словно проверяя, действительно ли это его лицо.

— Живой, — прошептал он себе.

И засмеялся тихо, почти беззвучно.