Глава 4 - Что будет дальше?

I

Неделями дни склеивались между собой, как размокшие страницы старого блокнота. Утро, кофе, наушники, ноты. Обычные заказы, всё те же безликие проекты. Мелодии, в которых не было дыхания — только функция, звук ради звука. А между ними — другая музыка. Настоящая. Для тех троих, с которыми он всё чаще говорил и всё меньше чувствовал себя чужим. Он писал. Иногда вдохновляясь, чаще — насильно выдавливая из себя каждую ноту. Искал звуки в прохожих, в ветре, в пустых трамвайных остановках. Скитался по городу, стараясь услышать хоть что-то, что зацепит. Но вдохновение — штука капризная. Оно пряталось где-то между воспоминаниями и небом.

Так прошли месяцы.

Команда продолжала работу. Лера присылала наброски диалогов, которые то рвали душу, то вызывали смех. Макс писал редко, но всегда вовремя, как будто чувствовал, когда Глебу нужна поддержка. А Тимофей... Тимофей просто молчал, но всё равно будто был рядом. На календаре стоял конец августа. Последний месяц лета, тёплый, сухой и бесконечно грустный. Казалось, сам воздух знал, что скоро всё изменится — и пытался отсрочить это как мог.

А Глеб... он всё ещё искал музыку. Настоящую.

Он часто уходил из дома без цели, просто позволяя улицам нести себя куда угодно. Порой находил себя в спальных районах, среди одинаковых окон и детских площадок с облупленной краской. Порой — в старых дворах, где асфальт трескался под тяжестью лет, а деревья росли так близко к стенам, будто хотели обнять дома. Музыка рождалась неожиданно. Не по плану. Не тогда, когда он сидел с гитарой или у синтезатора, а где-то между делом — в переулке, где кто-то оставил старое пианино под открытым небом; в трамвае, где пожилая женщина напевала что-то под нос, глядя в окно; в момент, когда он, случайно взглянув вверх, увидел, как облака ложатся на небо как мазки кисти.

Иногда он сразу шёл домой и записывал всё, пока чувства были живы. Иногда носил музыку в себе целый день, боясь спугнуть. Из этого рождались треки. Не всегда удачные. Не всегда цельные. Но были среди них и такие, которые грели изнутри. Команда называла их "живыми". Эти треки звучали так, будто в них действительно кто-то жил.

Один из них особенно запомнился Лере — она написала:

«Это... это как будто ты положил в музыку тёплую осень. Даже страшно слушать. Хочется жить и дышать аккуратнее».

Он улыбнулся тогда. Ничего не ответил, просто сохранил сообщение. Но и такие моменты были редкими. Большую часть времени он всё ещё чувствовал себя пустым. Искал вдохновение в каждом дне, как человек ищет улики на месте преступления. И всё чаще ловил себя на том, что не музыка ищет его — а он преследует её, как тень преследует свет.

Иногда, особенно в тихие вечера, когда за окном небо затягивалось багровыми разводами, Глеб останавливался. Не физически — внутри. Всё, что он делал, будто замирало. И в эти моменты мысли осторожно скользили в прошлое. Он был сиротой, сколько себя помнил. Не было ни лиц, ни голосов, что согревали бы. Только белые стены, запах лекарств и стерильная забота, от которой всегда веяло чем-то дежурным. Окна были большими — слишком большими, и в них он частенько наблюдал, как за другими приходят. За ним — нет.

Но всё изменилось, когда он пошёл в школу. Там, среди таких же, как он, он всё же нашёл людей, кого мог назвать друзьями. Это были простые ребята, без высоких слов, но рядом с ними он впервые чувствовал себя не случайным. Они играли в приставки, обсуждали фильмы, искали своё место в этом беспокойном мире. Вместе было проще.

А вот музыка... Музыка пришла не как хобби. Она вырвалась. В какой-то момент — внезапно, словно из груди, как крик, которому долго не давали выйти. Она стала его языком. Его способом дышать. Не была ни романтичной мечтой, ни планом на будущее. Просто случилась — и осталась.

С тех пор он и пытался говорить ею. Иногда — тихо, на грани слышимости. Иногда — так громко, что сам пугался. И всё равно часто не понимал: слышит ли его кто-то вообще.

Ему было, наверное, лет пять, когда он впервые понял, что тишина — это не просто отсутствие звуков. Это состояние. В комнате было темно, где-то в углу тикали дешёвые часы, и за окном шелестел ветер. Он лежал на узкой койке, прижимая к себе не то старую подушку, не то игрушку, которую когда-то кто-то забыл. Тогда он думал, что с ним просто никто не разговаривает. Позже понял — разговаривать было не с кем.

Утро начиналось одинаково. Холодный кафель, безвкусная овсянка, умывание в очереди. Кто-то плакал. Кто-то молчал. Глеб чаще просто смотрел в окно. Маленький двор. Пара деревьев. Качели, что скрипели даже когда никто не качался. Он мог смотреть туда часами. Представлять, как кто-то всё же идёт за ним — с улыбкой, с тёплым голосом, с историей, в которой есть он.

Музыка впервые случилась где-то в девять. В актовом зале, где воспитательница включила старый магнитофон, и прозвучала «Clair de Lune». Он не знал названия, не знал композитора. Просто замер. Это было похоже на то, как впервые чувствуешь вкус чего-то настоящего — после всей той серой, безвкусной жизни. Его грудь сжалась от чего-то странного и сладкого, и он не мог пошевелиться. Потом — заплакал. Тихо, чтобы никто не увидел.

Он долго не знал, что с этим делать. Просто жил, стараясь услышать музыку в шорохе деревьев, в каплях дождя по стеклу, в тяжёлом дыхании перед сном. А потом, уже позже, когда у него появился телефон с примитивным приложением для создания мелодий, он впервые попробовал сложить то, что слышал внутри.

Он и сам не заметил, как постепенно воспоминания отступили. Как исчезли качели, шорох деревьев, запах того далёкого зала, где впервые заиграла музыка, что пронзила его насквозь. Вместо них — полутёмная кухня, остывший чай и экран с незавершённым проектом.

Реальность была тише, чем он её помнил. Не в хорошем смысле — не в том, как тихо звучит любимая мелодия в ушах перед сном. Нет. Это была тишина глухая, мутная, тянущая. Музыка по-прежнему где-то жила — он чувствовал её, будто через стекло. Она не ушла совсем, просто перестала отзываться. Как друг, который вдруг перестал узнавать в толпе.

Он сел на край кровати, сцепив пальцы. Всё это время он думал, что утратил вдохновение. А теперь понял — он утратил самого себя. Того мальчика, который когда-то плакал под «Clair de Lune». Того, кто слышал мелодию в ветре и оживлял её нажатием клавиш. Он потерял всё это... и не понял, когда.

— Как я умудрился... — шепнул он в пустоту, не ожидая ответа.

Музыка, что раньше была дыханием, теперь стала задачей. Механикой. И хоть он знал, как именно должно звучать то или иное настроение, ему больше не удавалось вложить в это сердце. Как будто душа, раньше полная звуков, теперь осталась пустой. Он откинулся на спинку кровати и прикрыл глаза. Молчание. Только лёгкий гул из-за окна и далёкий лай собаки во дворе. Музыка не ушла. Но она стала чужой.

Иногда — редко, словно осколки его прошлого "я", всплывающие из глубин забвения — к нему возвращалось вдохновение. Оно возникало неожиданно, будто эхо той части души, которая ещё помнила, как это — чувствовать. В тишине ночного города, в полусне, в случайном звуке за окном или в едва уловимом воспоминании — в этих моментах старый Глеб оживал.

И тогда музыка начинала течь сама собой. Мысли складывались в мелодии, эмоции находили форму. Пальцы, давно забывшие, как звучит искренность, снова нащупывали нужные аккорды. Он не сочинял — он вспоминал. Словно в нём самом всё это уже было, просто спало.

Его треки для игры обретали глубину. Они не просто сопровождали действия персонажа — они дышали вместе с ним. Передавали напряжение, тревогу, безысходность — и ту тонкую нить надежды, которую он сам так отчаянно пытался удержать. Он не знал, как долго ещё сможет находить осколки. Но пока эти осколки находили путь к нему — он ещё существовал.

II

В чате снова начали появляться сообщения. Лера делилась скипами диалогов, уточняла моменты в текстах, а Макс, как всегда, задавал точные вопросы, которые касались игры, но Глеб не мог сосредоточиться. Он читал их, но мысли его были где-то далеко. Как и всегда, когда он пытался работать над музыкой, он не ощущал того самого пламени вдохновения, которое однажды могло бы вывести его трек на новый уровень.

— Ты что-то придумал для концовки? — написал Макс.

Его вопрос был прямым, но Глеб не мог найти на него чёткого ответа. Он знал, что может создать что-то неплохое, но вдохновение для этого нужно было поймать. А оно появлялось не часто. И тогда, когда оно приходило, всё словно становилось легче. Он не думал о техниках или о том, как должно звучать «правильно» — просто создавал музыку, которая в тот момент была в его голове.

Но сейчас его мысли путались. Вдохновение опять ушло, и он не знал, когда оно вернётся. Последние треки, которые он написал, казались неплохими, но он сам уже давно почувствовал, что эти работы — лишь попытки, не более того. Он не мог заставить себя чувствовать ту искренность, которая была в его первых композициях.

Лера всё продолжала писать, её персонажи становились всё более живыми, её слова наполнялись эмоциями, которые затрагивали Глеба. Но он знал, что ему нужно не просто создать музыку — ему нужно снова почувствовать, что он это делает по-настоящему. Но как найти вдохновение, когда оно приходит лишь иногда?

Как ответить Максу он не знал. Он молча вернулся к проекту, открыв пустую дорожку в программе для создания музыки. Он всегда чувствовал, что музыка — это нечто большее, чем просто звук. Это была его возможность выразить то, что он сам порой не мог сказать словами. Но для этого нужно было снова почувствовать себя живым в этом процессе.

— Работаю, — написал он Максу в ответ.

Понимая, что на самом деле пока ничего не придумал. Но и этого было достаточно. Словно в надежде, что вдохновение когда-нибудь снова найдёт его.

Глеб снова сдался. Он знал, что не сможет заставить вдохновение прийти по своему желанию. Он надел кеды, вышел на улицу и просто начал идти. Не в какую-то определённую точку, не с какой-то конкретной целью — просто двигаться. В его голове было пусто. Но, возможно, это и было нужно: пространство, в котором может возникнуть что-то новое. Он шёл через старые дворы, по переулкам, мимо заброшенных зданий, но ничего не возникало. Вроде бы и город был рядом, но что-то в нём не отпускало его. Как будто за каждым углом скрывалось нечто, что он ещё не нашёл.

Шум машины, звук шагов, дыхание — это было всё, что он ощущал. Иногда он останавливался, поднимал взгляд и смотрел в небо. Оно было серым, почти безжизненным, как его чувства. Он проходил мимо парка, где дети играли на качелях, а в воздухе витал запах мокрых листьев. Но вместо того, чтобы почувствовать что-то, Глеб просто заметил, как тени от деревьев ложатся на асфальт. Всё было слишком знакомо, и в этом было невыносимо пусто.

Он понял, что не может думать о музыке, не может заставить её звучать, пока не почувствует. Музыка для титров, музыка для этой игры... она была важна. Но как найти правильный момент, как поймать её? Он продолжал идти, не думая о том, что происходит вокруг. Молча. Каждый шаг был как попытка отпустить этот груз. Может быть, только когда он перестанет искать, она сама найдёт его.

Глеб заметил молодую девушку, когда она подошла слишком близко, почти случайно задела его плечо. Она остановилась, растерянно поправив сумку, из которой выглядывала та самая плюшевая игрушка, уже слегка потёртая.

— Зажигалка есть? — спросила она, её голос звучал устало, как будто каждое слово было тяжёлым. Глеб молча достал свою зажигалку и протянул ей.

— Спасибо, — зажигая сигарету. Потом выдохнула дым в сторону, слегка прикрыв глаза. Он тоже закурил, не спеша.

Несколько секунд молчания, и потом она посмотрела на него, неуловимо прищурив глаза.

— Странно, — она смотрела на его лицо пытаясь вспомнить. — Я тебя где-то... вроде бы видела.

Глеб чуть задумался. Он что-то пытался вспомнить, но как будто в голове стоял туман. Он молчал, не зная, что сказать.

— Ты... ты потеряла игрушку — сказал он, немного смущаясь.

Она замерла, потом её лицо слегка изменилось, и в её глазах что-то щёлкнуло.

— О, точно... — почти с облегчением проговорила девушка. — Ты тот парень, который мне помог, да?

Глеб кивнул. Они оба молчали ещё некоторое время, словно оба пытались понять, что делать с этим воспоминанием, что-то, что казалось таким мелким и незначительным, но всё равно оставляло след.

— Я, кстати, Лена, — сказала она после паузы, убрав сигарету и выдыхая дым в сторону. — А ты?

Глеб взглянул на неё, не спеша отвечать. В таких моментах ему всегда было тяжело называть своё имя, как будто это было лишним.

— Глеб, — ответил он, наконец, с коротким, неуверенным кивком.

Она улыбнулась чуть заметно, но с какой-то искренностью, которая не была привычной.

— Ну, приятно познакомиться, Глеб, — сказала Лена. — Хочешь, сядем где-нибудь, а то на улице совсем холодно.

Он не сразу ответил, но спустя пару секунд кивнул. Да, этот момент казался случайным, но в то же время значимым. И, возможно, всё начиналось снова — хотя бы с этого простого шага.

Витрины отражали серое, рваное небо. Они шли молча, пока город не вытолкнул их в тень подворотни. Узкий проход вёл к двери с облупленной краской — за ней пряталось кафе. Лена шагала, будто бы уверенность у неё была с рождения. Глеб просто шёл за ней. Не из интереса — скорее по инерции.

— Здесь недорого. И кофе терпимый, — бросила она, уже держа дверь.

Он лишь кивнул.

Внутри пахло пережаренным тестом и несвежей гущей. У окна — свободный стол. Лена опустилась первой, небрежно кинув сумку. Глеб — напротив, не снимая капюшона. Смотрел в стекло, как будто надеялся в нём что-то разглядеть.

— Ты всегда такой? — спросила она, листая меню, как будто знала каждую строчку наизусть.

Он пожал плечами.

— Не тянет говорить, — пробормотал потом.

— Ну и ладно. Я и одна справлюсь.

Лена заказала два чёрных кофе. И булочку. Просто — чтоб было. Он промолчал. Ему было всё равно, что пить и что есть.

— Музыкой занимаешься? — спросила позже, когда чашки уже обжигали ладони.

Глеб кивнул, потом уточнил:

— Иногда. Больше — нет, чем да.

Она кивнула, будто всё встало на свои места.

— У тебя взгляд такой... будто из него что-то выдернули.

Он не ответил. Но в груди чуть дрогнуло. Почти незаметно.

Глеб покрутил чашку в руках, наблюдая, как тонкая дымка поднимается от поверхности кофе. Несколько секунд он молчал, будто собирался с силами, чтобы нарушить тишину.

— В тот день... у подъезда. Ты плакала, — сказал он, не глядя на неё. — Почему?

Лена чуть вздрогнула. Сначала казалось, что она не ответит. Она смотрела в сторону, пальцами перебирая край салфетки.

— Не думала, что ты заметил, — тихо сказала она. Потом выдохнула, словно сдавшись. — Было просто слишком много всего. Иногда всё наваливается разом, и ты остаёшься с этим одна. Даже если рядом люди.

Он кивнул. Слишком знакомо.

— Тогда я подумал, что ты из тех, кто не плачет на людях. А ты плакала.

— Потому что больше не было сил притворяться. — Она повернулась к нему, наконец встретив его взгляд.

— А ты... ты выглядел так, будто вообще ничего не чувствуешь. Это даже страшнее.

Он опустил глаза, не зная, что сказать.

Глеб смотрел на Лену, словно впервые видел её по-настоящему. В мягком свете лампы её лицо выглядело чуть бледнее, чем он запомнил в тот вечер у подъезда. Тогда она шла, не замечая его, и из её рюкзака выпала плюшевая игрушка. Он всё ещё помнил, как она растерянно обернулась, смахивая слёзы, думая, что никто не заметил. Но он заметил. И сейчас это вспоминалось особенно отчётливо.

Теперь под её глазами тени — будто с тех пор она так и не выспалась. Губы плотно сжаты, взгляд прямой, без стеснения. Ни капли попытки казаться слабой. В этом было что-то несломленное. Может, даже слишком.

Он задержал взгляд на её лице — на длинных ресницах, чуть дрожащих, когда она моргала. В том, как она просто сидела напротив, не играя ни в кого, было больше жизни, чем он сам ощущал за последние месяцы.

Он медленно вдохнул, как будто воздух стал вязким, пропитанным напряжением, и выдохнул.

— Тогда, у подъезда... — начал он тихо. — Я видел, как у тебя выпала игрушка. Ты плакала. Я просто машинально пытался помочь. Просто поднял игрушку и окликнул тебя.

Она не ответила, но слегка кивнула, будто тоже помнила.

— Я правда ничего не чувствовал. И сейчас... почти не чувствую, — добавил он глухо, будто говорил это не ей, а себе.

Он отвёл взгляд в сторону, на стекло, где отражались их силуэты — два чужих человека, разделённых чашками кофе.

— Это не от силы. И не потому, что мне всё равно. Просто... будто внутри всё выключено. Как старый телевизор. Чёрный экран, но там ещё щёлкает что-то. Остаток сигнала.

Он снова посмотрел на неё. Она не отвернулась, не перебивала, не стала жалеть. Просто смотрела — спокойно, внимательно. И в этом, странным образом, было чуть больше света.

Лена немного откинулась на спинку стула, её взгляд был ясным, но в нём не было лёгкости. Она будто пыталась понять, что Глеб на самом деле говорил. В тишине кафе, с его запахами пережаренного теста и старого кофе, её голос прозвучал неожиданно мягко.

— Ты не один такой, — сказала она.

— Иногда всем бывает... трудно чувствовать. Или, наоборот, слишком много всего. Я помню, как сама себя теряла — в каком-то пустом ожидании, в попытках понять, что вообще происходит с этим миром вокруг.

Она наклонила голову, взгляд её стал немного более задумчивым, а тон был тише, чем обычно.

— Но ты же не совсем "выключен", Глеб, — продолжила она.

— Это ведь не конец. Даже если ты сейчас не чувствуешь ничего, это не значит, что это навсегда. Просто не сейчас.

Лена поднесла чашку к губам, но не стала пить. Она держала её у лица.

— Мы все по-своему сломаны. И, может, когда-нибудь мы соберёмся, а может, нет. Но не думаю, что это твоя окончательная станция.

Глеб посмотрел на неё, и в его взгляде промелькнула тень чего-то потерянного. Он не мог точно объяснить, что происходило с ним, но внутри уже давно не было того привычного отклика.

Вздохнул, откинулся на спинку стула и снова задумался.

— Ты не понимаешь, — сказал он тихо, словно не уверен, что эти слова найдут отклик в её голове. — Это не просто плохое настроение. Я не просто устал или что-то там переживаю.

Он подвинул чашку с кофе, его пальцы чуть дрожали от какого-то странного напряжения.

— Я не знаю, что это, Лена. Может, это просто какая-то неизбежность.

Глеб замолчал. Не потому, что не хотел говорить, а потому что не знал, что ещё можно сказать. Его слова висели в воздухе, тяжёлые и беспомощные. И ему казалось, что Лена может понять, хотя бы немного, что происходит в его голове.

Вдруг стало легче говорить, как будто ему не нужно было скрывать свой ответ за привычной маской молчания.

— Иногда бывает. Вдохновение, если его можно так назвать, — сказал он, слегка поджимая губы.

— Очень редко. Но оно всё-таки приходит. Когда-то, в самые неожиданные моменты.

Он сделал паузу.

— Но такие моменты... происходят нечасто. Я могу сидеть часами, пытаясь найти что-то похожее, а ничего не выходит. Всё кажется пустым. Я не могу заставить себя почувствовать, как раньше. Даже когда пишу музыку для команды.

Лена молчала, но её взгляд был мягким, чуть более понимающим.

— Это как будто вспышки света в темноте, — добавил он, пытаясь объяснить.

— Ты чувствуешь, что что-то есть, что-то настоящее, но оно быстро исчезает, оставляя только холод и пустоту. И ты снова ищешь, снова ждешь.

— Мне нужно вдохновение, — сказал Глеб, не поднимая взгляда.

— Для финальных титров. Для самой последней ноты. Это должно быть что-то особенное, понимаешь? Как завершение чего-то важного. Я знаю, что могу это сделать, но оно не приходит. Все эти чувства, что я пытался вложить — всё исчезло. Вдохновение... оно всегда ускользает, когда ты ждёшь его больше всего.

Лена молчала, не зная, что сказать. Она заметила, как Глеб вдруг стал ещё более замкнутым, как будто слово "вдохновение" вытягивало из него всё, что в нём было. Она чувствовала, как тяжело ему сейчас, как он пытался найти то, что скрывалось глубже всего. Но слова не шли.

— Ты действительно думаешь, что оно должно быть идеальным? — наконец спросила она. — Что прямо сейчас должно быть какое-то откровение?

Глеб пожал плечами.

Тишина между ними тянулась, но не была тяжёлой. Она как будто обвивала их, не мешая, но и не позволяя думать о чём-то другом. Глеб просто сидел, ощущая, как время медленно течёт мимо. Лена не торопилась говорить, она тоже молчала, и в этом молчании было что-то спокойное, почти утешительное.

Глеб ловил взгляд на её лице, видя, как она смотрит куда-то вдаль, в пустоту, как если бы тоже искала ответы. Но в этот момент не было нужды в словах. Просто тишина, которая могла быть чем-то настоящим, пусть и не проговорённым.

III

Они шли молча, не спеша. Парк был почти пуст — только редкие фигуры вдалеке, тени на фоне серых деревьев. Ветер шевелил листья, уносил с собой обрывки чужих разговоров. Глеб держал руки в карманах, плечи опущены. Он будто бы слышал, как скрипит у него внутри — нечто незаметное, но важное. Тишина между ними не давила, скорее наоборот — она удерживала хрупкое спокойствие.

Лена вдруг остановилась, достала телефон. Повернулась к нему, прищурилась.

— А можешь... — начала она, медленно разблокируя экран, — дать свой номер? Я послушаю потом. Спокойно, в наушниках.

Глеб чуть повернул голову. В свете фонаря её лицо казалось немного мягче — блики на щеке, волосы, скользящие по воротнику кофты. Он не сразу ответил.

— Не знаю, стоит ли, — сказал наконец. Не потому что не хотел. Просто... не знал, зачем.

Лена не стала торопить. Протянула ему телефон — открыто, без нажима.

— Я всё равно запишу тебя как «Глеб с лавочки».

Он взял телефон. Молча ввёл цифры. Вернул. Пальцы на секунду коснулись её руки.

— Отправь что-нибудь, когда будет. Или если не будет — тоже.

Он кивнул. Ветер качнул верхушки деревьев. Ветви шуршали, как шёпот.

Лена посмотрела на экран телефона — время подбиралось к полуночи. Она вздохнула, не драматично, скорее тихо, как будто что-то внутри неё стало чуть легче.

— Мне пора, — сказала, поправляя ворот кофты.

Глеб кивнул. Он снова посмотрел в темноту парка, будто что-то искал в ветвях деревьев или среди колебаний фонарного света.

— Спасибо за вечер, — добавила она. — Ты... ну, ты другой, и это даже неплохо.

Она улыбнулась — не весело, а спокойно, как человек, который не ждёт ответа.

— Увидимся, «Глеб с лавочки».

Она развернулась и пошла вдоль аллеи, шаг за шагом растворяясь в мягкой тени.

Он стоял, пока её силуэт не исчез за поворотом. Потом сел на холодную скамейку. В кармане завибрировал телефон — Лена прислала точку. Просто точку. Без слов.

Глеб шёл медленно, словно не хотел приходить куда-либо слишком быстро. Август выдыхался, и в этом было что-то почти личное — как будто лето устало, как он сам.

Воздух был плотный, чуть влажный, будто в нём растворялись последние тёплые дни. Деревья над головой стояли в задумчивой тишине, и только редкий шелест листвы напоминал — ещё живы, ещё держатся. Листья на краях уже начинали желтеть, несмело, будто стеснялись первыми признать: всё заканчивается. Асфальт под ногами тёк серебряными пятнами от фонарей, и каждое из них отбрасывало тень — длинную, рассеянную. На перекрёстках пахло пылью и чем-то железным. Где-то вдалеке залаяла собака, и снова — тишина.

Глеб засунул руки в карманы, опустил голову. Внутри было странно спокойно, но не потому что стало легче — просто уже не было сил чувствовать тревогу. И небо над головой, с которого постепенно стирались последние отблески заката, казалось таким же выцветшим, как мысли в его голове.

Он открыл дверь, на автомате сбросил кеды в прихожей и не включая свет, прошёл в комнату. Воздух был застоявшимся, с тонким запахом пыли и чего-то металлического — как будто квартира всё это время дышала без него. Монитор всё ещё светился тусклым прямоугольником. Компьютер не выключался со вчерашнего дня. Он опустился в кресло, щёлкнул мышкой — экран ожил. Вкладка с чатом мигала новыми сообщениями. Первым писал Макс — «Мы доделали. Всё. Полностью. Осталось только твои титры, Глеб. Без них пусто».

Тимофей скинул архив с финальной сборкой, коротко добавив: «Ждём. Всё держится на тебе».

И даже Лера, обычно саркастичная, на этот раз написала почти мягко: «У тебя получится. Просто почувствуй. Мы верим».

Глеб смотрел в экран, как в зеркало. И в этом свете, среди пиксельных слов, он снова ощутил: время пришло. Осталось самое трудное — услышать то, что пока молчит.

IV

Он просыпался без будильника, когда свет уже начинал блекнуть за окном. Мир за стенами квартиры будто остановился — ни голосов, ни машин, только лёгкий гул ветра, срывающегося с карнизов. Дни текли один за другим, не отличаясь ничем. Он вставал, плёлся на кухню, пил воду прямо из-под крана. Иногда — кофе, не ради бодрости, а по привычке. Его ноутбук стоял открытым, как всегда.

Он не запускал редакторы. Не слушал музыку. Не трогал инструменты. Всё лежало на своих местах, как в музее чего-то недавнего, но давно ушедшего. За окном всё чаще шумел ветер — прохладный, сухой. На тротуарах появлялись первые листья, выцветшие и ломкие, как страницы старой книги. Люди на улицах будто торопились — у всех были свои маршруты, свои дела, а у него — только дорога до ближайшего магазина и обратно.

Он не чувствовал себя одиноким. Он просто был. Как фонарь, который никто не включает.

В один из таких вечеров, когда за окном гудел прохладный ветер, а тени от карниза ползли по стене, Глеб вдруг замер. Всё вокруг стало тише, как будто звук выключили. И в этом беззвучии к нему пришло осознание.

Лена.

Она была первой за долгое, невыносимо долгое время, кто говорил с ним здесь. Не через текст на экране, не через голосовые, не с аватаркой на форуме — а по-настоящему. Вживую. Смотрела в глаза. Молчала рядом. Сердце будто вспомнило, как биться. Тяжело, в груди, с эхом в висках. Его дыхание сбилось, а пальцы начали сжиматься сами собой, как будто искали что-то, за что можно уцепиться в этом внезапном, головокружительном просветлении.

Он сел на кровать. Сжал руками лицо.

Как? Как он мог говорить с ней так свободно, почти без страха, без маски? С этой почти незнакомой девушкой... быть настоящим? И это пугало. Словно он случайно прорвал тонкую оболочку, за которой прятался всё это время.

Он поднялся и пошёл на кухню, не включая свет. Лунный свет ложился на стол полосами — тусклыми, как вспоминания, в которых он уже не был уверен. Открыл кран, плеснул в лицо холодной воды. Сердце всё ещё не унималось. Оно било не от радости, нет — от тревожного осознания, что он больше не в безопасности.

Реальность снова потянулась к нему руками. Без экрана, без кнопок. С запахами, голосами, живыми глазами. Он опёрся на раковину, смотрел в своё отражение в тёмном стекле. Неожиданно показалось, что глаза его стали чуть шире. Как будто в них появилось что-то. Может быть, страх. А может, жизнь.

Лена — она была не спасением, не прорывом. Но её голос пробил трещину в его тишине. Он это понял только сейчас. Вспомнил, как она смотрела, не ожидая от него ничего. Как просто была рядом, не требуя объяснений. Он вытер лицо полотенцем, сел за стол и просто сидел. Долго. Тело словно пыталось догнать разум. А разум — чувства, которые он так долго в себе глушил.

Он сидел, сцепив пальцы в замок, и голова его была полна обрывков. Не мыслей — ощущений. Как она шла чуть впереди, бросая взгляды через плечо. Как её волосы касались воротника кофты. Как скрипел песок под кедами. Он вспоминал её голос — не слова, а интонации, паузы, лёгкую хрипотцу на согласных. Всё это было так просто, и оттого пугающе настоящим.

Как я вообще говорил? Как держал взгляд? Почему не отвернулся, как обычно?

Он судорожно пытался вспомнить каждый момент их прогулки. Как они шли рядом, будто уже делали это сотни раз. Ни капли неловкости — будто его страхи исчезли где-то между шагами. Этого не могло быть. Не должно было быть. Он не был к этому готов.

Но всё случилось.

Он рывком встал из-за стола, будто в нём загорелась тревога. Сердце колотилось в груди, перескакивая удары. Пальцы дрожали, пока он искал телефон — под подушкой, на столе, среди сваленных книг. Нашёл, включил. Экран вспыхнул холодным светом.

Открытые диалоги. Имя — Лена. Он коснулся экрана, словно боясь ожечься.

Сообщение:

- Точка

Просто одна точка. Без слов, без объяснений. Как будто вся их встреча, разговор, прогулка — нечто зыбкое, почти выдуманное. Этим всё закончилось? Или только началось?

Он сидел, сжимая телефон в ладонях, и вдруг понял, как тяжело стало дышать. Мир за окном, весь этот полу расплавленный август, вмиг обрушился, будто выцвел. Одна точка. И тишина.

Он вспомнил о тех треках. Не черновиках, не наспех слепленных кусках — а о тех, что действительно звучали. Где-то между бессонными ночами и короткими вспышками вдохновения, он записывал эти мелодии будто в бреду, боясь, что если остановится — всё исчезнет. И каждый раз, когда он их переслушивал, в груди сжималось: да, это оно. Его команда тоже слышала это. Они писали, что мурашки по коже, что именно так должна звучать их игра. Что в этой музыке было что-то настоящее.

Но такие моменты приходили редко. Вдохновение накрывало его как шторм — резко, неожиданно и ненадолго. Он будто ловил волну, не зная, доплывёт ли до берега. А потом всё снова стихало — и он оставался с пустыми руками и холодной головой.

Глеб смотрел на экран телефона. Он пообещал Лене отправить ей эту музыку. Ту, лучшую. И вдруг понял, что боится — не потому что не хочет делиться, а потому что это была единственная часть себя, в которой ещё было хоть что-то живое.

Глеб смотрел в экран, будто в пустоту. Пальцы слегка дрожали. Он помнил, как она стояла напротив — реальная, живая, не из сети. Лена была первой за долгое время, кто появился вне переписки, вне аватарок и профилей. Настоящая. Слова, сказанные ей, выходили свободно — как будто это было нормально. Как будто он не молчал всё это время.

А теперь всё казалось зыбким. И музыка... Те редкие треки, что у него получались, действительно были хороши. Он знал это. Команда знала. Но они были где-то далеко — в сети. Они никогда не видели его рук, когда он писал. Не слышали тишину, в которой он тонул после. Лена же — видела. Он обещал ей. Обещал показать. И вдруг этот простой факт стал тяжёлым, как камень на груди. Он не знал, зачем ей это нужно. Может, просто из вежливости. А может... Но какая теперь разница?

Точка в сообщении от неё осталась без слов. Но теперь именно к ней тянулась каждая его мысль.

Он смотрел в экран, не мигая. Простая точка — ни прощания, ни вопроса, ни продолжения. Как застывшее дыхание между словами. Она всё ещё была где-то там — в этом мире, в этой жизни. Но молчала.

Он положил телефон на стол. Вечер за окном опускался на город медленно, вязко. Листва на деревьях уже теряла летнюю насыщенность, становилась более жухлой, будто тоже чувствовала приближение чего-то нового, прохладного, неизбежного. Улица гудела далёкими машинами и шорохом ветра. В груди что-то болезненно сжалось. Он вспомнил, как писал ту музыку. Под вдохновением, которое появлялось внезапно, как вспышка. Но всякий раз оно приносило с собой почти идеальные композиции — чёткие, цельные, живые. Они получались сразу. Они цепляли и его, и команду. В них было всё — ритм, пространство, ощущение настоящего.

И вот сейчас... ему снова нужно было это вдохновение. Не просто для галочки, не чтобы закрыть проект. А чтобы сказать последнее слово. Музыкой. Лучшей из всех, что он писал. Но внутри — только тишина, и слишком быстро бьющееся сердце.

Он долго сидел, смотрел на список файлов. Названия, даты — всё казалось чужим, как будто не он это создавал. Но в этих треках было что-то живое. И честное. Он выбрал три — те, что рождались не в спешке, не из обязанности, а из внезапной, редкой полноты чувств. Щелчок мыши — и они ушли. Просто ушли. В сообщении, коротком, без комментариев. Когда экран снова погас, в груди стало пусто. Будто он отдал нечто слишком личное. Не проект, не идею — себя. Сердце сжалось, но не от волнения. От тишины, которая пришла следом. Она не была звенящей и не была лёгкой. Она была серой. Глухой. Простой.

Он думал, что вдохновение — это вспышка, огонь, стремительное тепло. Но сейчас оно пришло как холодный ветер, от которого не скрыться. Как дождь, что моросит без конца. И в этом вдохновении не было света — только грусть. Глубокая, старая, почти красивая.

Он не сразу понял, зачем открыл проект. Просто щёлкнул мышкой — автоматически, будто руки сами знали, что делать. На экране возникла знакомая серая панель, пустой холст из тишины. Он сидел молча, позволяя себе просто слушать внутренний шум — те ощущения, что не было смысла объяснять. Вдохновение больше не казалось вспышкой. Оно стало тонкой дымкой, пронзающей насквозь. Он начал с медленного пиано — приглушённого, будто доносилось из соседней комнаты. Ноты рождались не из логики, а из той тоски, что копилась месяцами. Звук будто плыл через густой воздух. Потом — едва слышный пэд, мягкий и холодный, как влажный мох под ногами. Слишком много чувств — и ни одного слова. Только звук.

Часы шли, день сменял вечер. Он не ел, не вставал, не проверял телефон. Он просто писал. Лепил из тишины и тяжести. Тонкие, почти хрупкие мелодии сливались в странную, едва ощутимую нежность. Музыка звучала, как шёпот на грани сна, как дыхание в комнате, где давно никто не говорил. И вот — последняя нота. Простая. Прямая. Она встала на место, будто ждала именно этого момента.

Глеб замер. Никакой победы. Никакой радости. Только глубокий, тягучий выдох. И слеза. Одна. Тихая и тёплая. Стекла по щеке и исчезла, как нота, угасшая в тишине.

Он сидел в тишине, как в пустом зале после долгого концерта. Экран больше не мерцал линиями, всё замерло. Только одна слеза напомнила — он всё ещё здесь. Он почти не почувствовал её, только лёгкий холод на щеке.

Глеб медленно провёл рукой по лицу и похлопал себя ладонью. Несильно — просто, чтобы вернуть ощущение кожи, чтобы вспомнить, что он не растворился вместе с музыкой. Он встал, прошёлся по комнате. Под ногами тихо скрипнул пол. Воздух казался странно плотным, как будто день всё ещё не закончился, хотя за окном уже темнело.

Он включил трек. Не слушал — просто позволил звучать. И только тогда заметил: музыка будто точно знала, где ей быть. Она ложилась идеально — как титры после истории, которая ещё долго будет звучать внутри.

Но сам он этого не понял. Просто стоял, моргая, чувствуя, как сердце снова замирает.

Усталость накатила внезапно — не просто в теле, а в самом сознании. Как будто весь он стал ватным, размазанным, без формы. Глеб едва успел добраться до кровати, не раздеваясь, не думая — просто упал, как в бездну. Матрас встретил его холодной тканью простыни, но он почти не чувствовал. Мир затих, затонул в сером фоне, и последнее, что он успел услышать — это отголосок собственной мелодии, как бы издалека, будто её теперь играл кто-то другой.

Он не видел снов. Только тишина. Он спал, как мёртвый. Целый день.

V

Глеб моргнул, пытаясь сфокусироваться. Голова гудела, тело казалось ватным. Он всё ещё лежал в одежде, одеяло сбилось в сторону. Протянул руку к телефону — тот мигал десятками уведомлений. Команда забила тревогу: Макс писал с полуночи, Лера сбрасывала смешные гифки с тревожными подписями, а от Тимофея простое сообщение:

«Ты исчез. Мы волнуемся.»

Глеб промотал вниз. Среди вороха уведомлений было одно особенное — от Лены. Короткое сообщение без лишних слов:

«Это было очень красиво. Спасибо.»

И всё. Только это. Без сердечек, без смайликов. Но в этих пяти словах — что-то настоящее. Что-то тёплое. Он встал, пошатываясь. Прошёл пару шагов — и тут же больно ударился носком ноги о край стула, оставленного перед компьютером. Резко выдохнул сквозь зубы, почти вполголоса выругался, потирая ногу.

И вдруг — замер. Медленно повернул голову к монитору. Тот всё ещё был включён, в полумраке комнаты светился проект — последняя дорожка открыта, таймлайн замер на финальной ноте. Воспоминания хлынули резко, как холодный душ: пальцы на клавишах, тусклый свет, пульс, отзывающийся в висках, и... финал. Он действительно закончил. Закончил так, как всегда мечтал — честно, до конца, без лишнего шума.

Сел. Прослушал. И впервые уловил это: его музыка — звучала как прощание. Но не с миром, а с той частью себя, что боялась снова чувствовать.

Глеб сидел, уставившись в экран, и его пальцы замерли на клавишах. Он вдруг понял, что тот самый момент — последний. Когда он отправит этот трек, всё закончится. Команда разойдётся, как вода в песок. Не будет больше этих ночных переписок, не будет смеха в чате, обсуждений и спорных решений. Он почувствовал, как пустота охватывает его, как холодно в груди. Все эти недели, все эти дни, когда он писал музыку, пытался уловить тот редкий момент вдохновения, казались важными и нужными. Но что теперь? Что будет после того, как этот последний трек уйдёт в их руки? Никто не будет снова спрашивать его: «А ты как, вдохновился?»

Он задумался. Не для кого будет снова искать эти звуки, не для кого будет стараться, не будет ни целей, ни задач. Всё, что осталось — просто пустое пространство, которое когда-то заполнялось смыслом, людьми, проектом. Всё это исчезнет. Глеб встал и подошёл к окну, открыв его. Холодный воздух пробежал по лицу. Он почувствовал, как его сердце вновь начало биться с ускорением, как будто в нём просыпалась жизнь. Но что дальше?

Глеб стоял у окна, уставившись в темноту, и несколько минут просто слушал, как его сердце снова бьётся немного быстрее. Он не мог проигнорировать мысли о команде — о тех людях, с которыми он делил свои редкие моменты вдохновения. В чате их сообщения мелькали одно за другим, каждое с вопросами о его состоянии, о том, как всё идёт.

Он вдохнул, чувствуя, как его лёгкие наполняются воздухом, и оттягивал момент. Он же не мог просто оставить их без ответа, хотя внутри было всё так же пусто и серо.

Словно сквозь туман, Глеб понял, что не может просто оставить их в ожидании. Он опять взял в руки телефон, но на этот раз, вместо того чтобы сразу ответить, он просто посмотрел на экран, на все эти сообщения. Вопросы, забота, искреннее беспокойство — всё это теперь казалось чем-то совершенно чуждым его состоянию, но не менее важным.

Он открыл чат и начал печатать.

"Извините, что так долго не отвечал. Всё будет в порядке. Я почти закончил трек для титров. Это не то, что вы ждёте, но думаю, это будет последнее, что я сделаю."

Он пару раз перечитал, но не стал редактировать.

Нажал "отправить".

После того как Глеб отправил сообщение, он почувствовал странную тяжесть в груди. Ощущение того, что он снова вернулся в этот круг — круг работы, обязанностей, команды. Но теперь всё это казалось отдалённым, как туманное воспоминание. Он осознавал, что это завершение. Завершение не только работы, но и всего, что связывало его с людьми через эти месяцы.

Он открыл рабочую папку и взглянул на файл, последний трек. Там было всё. Его страхи, сомнения, те редкие моменты, когда вдохновение пробивалось через толщу обыденности. Мысли о том, что этот трек мог стать финалом, не оставляли Глеба.

Он закрыл глаза и снова погрузился в воспоминания. Вспомнил, как и зачем он начинал писать для команды. Это были не просто звуки — это были кусочки его жизни, его эмоций, которые он старался вложить в каждый аккорд. Но вот теперь, когда последний трек был готов, всё это казалось ему чужим и ненастоящим. Тот эмоциональный вакуум, который он чувствовал внутри, только усиливался.

Отправив сообщение, Глеб почувствовал, что на него обрушился груз неопределённости. Не знал, что будет дальше. Но по крайней мере, он выполнил то, что обещал. Всё, что у него было — это этот последний трек. Это, возможно, была его последняя связь с командой и с этим проектом. Но он был уже готов завершить этот этап своей жизни.

Глеб сидел перед экраном, молча наблюдая, как в чате начинают появляться поздравления. Он не мог избавиться от чувства, что оказался лишним среди всех этих радостей. Проект завершился. Он был частью этого, но теперь всё стало чужим. Команда радовалась, но для него это было скорее прощание, чем достижение.

Лера писала: «Мы это сделали! Не верю, что всё закончилось!»

Макс добавил: «Это не просто игра. Это наша история.»

Тимофей присоединился: «Крутяк.»

Глеб снова взглянул на последний трек, который отправил. Его музыка. Он знал, что это не просто работа. Это был момент, когда он, наконец, отдал частицу себя. Но что теперь?

В чате продолжали обсуждать мелочи, обменивались предложениями и шутками. Казалось, что они все уже были счастливы. И только Глеб ощущал, как внутри него снова появляется пустота, как всё это уходит, растворяется. Теперь это не его проект. Он был просто частью огромной машины, где каждый был важен, но никто не заметил того, как он был поглощён этим процессом.

Глеб вздохнул, закрыл глаза. Он знал, что на этом всё и закончится. В какой-то момент команда разойдется. И он останется, снова один, снова в поисках того редкого вдохновения, которое так быстро исчезало. Но теперь, по крайней мере, он знал, что сделал своё дело.

Глеб наблюдал за потоком сообщений, как за неким отдалённым зрелищем. Команда начинала обсуждать, куда отправить игру, как продвигать её в свет. Он молча следил за этим. Лера говорила о том, как важно выбрать правильную цену, чтобы игра была доступна и привлекательна для людей, но не обесценивалась. Макс приводил предложения по маркетинговым стратегиям. Тимофей, как всегда, был более сдержанным, но добавлял практичные замечания по техническим аспектам, которые они должны были учесть при загрузке игры на платформы.

«Всё решаемо», — писал Макс, обсуждая промо-акции. «Нужно настроить рекламу, и всё пойдёт!»

«Ну а цену?» — Лера не оставляла вопросы без ответа. «Какой порог для нас оптимален?»

«7-10 долларов,» — предложил Тимофей. «Больше будет дорого, меньше — недооценка работы.»

Глеб чувствовал, как его внимание начинает теряться в этих разговорах. Все заботились о будущем игры, о том, как они смогут запустить её правильно, чтобы она заняла своё место на рынке. Но Глеб не мог отвлечься от мысли, что всё это больше не будет частью его жизни. Команда продолжит двигаться вперёд, а он останется с теми пустыми днями, которые ждут его впереди.

В какой-то момент Лера вновь вернулась к обсуждению цены, но затем заметила, что Глеб не проявлял активности. Он ещё не ответил.

«Эй, Глеб, ты что молчишь? Тебе нравится наша идея?» — спросила она с ноткой заботы.

Глеб вздохнул, снова повернув голову к экрану. Слишком много всего происходило, и слишком быстро. Он всё ещё не знал, как правильно отвечать, как поддерживать разговор. Эти моменты в чате вдруг стали ощущаться слишком чуждыми, как что-то, что не имеет никакого отношения к реальности.

Он набрал несколько слов, но в последний момент стер их. Ответить было слишком трудно, слишком личное.

Глеб смотрел на экран, не видя слов, которые продолжали появляться в чате. Он почувствовал, как его рука начинает дрожать, а сердце постепенно ускоряет ритм. Казалось, что каждый новый момент в этой жизни был каким-то шагом в пропасть, от которой он не мог отступить. Вопросы, предложения, радость команды — всё это казалось ему слишком далеким, слишком лишённым смысла. Все они радовались, обсуждали будущее, но для Глеба не было будущего в этом.

Он вновь взглянул на сообщения от Лены, которые на секунду его отвлекли. В её словах не было давления, не было ожиданий. Она просто оценила музыку, как будто это было важным моментом, а не частью чего-то гораздо большего и более тяжёлого.

«Твоя музыка... она сделала игру. Не сомневайся в этом,» — её слова оставались в его голове, как тихий отклик. Но что он мог ответить? Он уже не чувствовал себя частью этого мира. Он просто был наблюдателем.

Лера продолжала пестрить сообщениями в чате, её энергия была заразительной, но Глеб не знал, как быть в этом потоке. Он закрыл глаза на секунду, глубоко вдохнув, и понял, что пришло время. Он должен был что-то сказать. Они заслуживали ответа.

«Вы сделали игру,» — написал он в чат, и слова казались слишком простыми. Слишком короткими. Но что ещё он мог сказать? «Я рад, что у нас всё получилось.»

Ответ так и остался простым. Без излишней радости, но с тем самым откликом, который Глеб пытался сохранить за всё это время. Он не чувствовал себя полностью вовлечённым, но в его сообщении была часть признания. Это был его ответ на их достижения, хотя и не такой яркий, как все ожидали.

Он отложил телефон, азатем посмотрел на окно. Небо уже темнело, и мир, казалось, замедлял своёдвижение. В этот момент Глеб почувствовал, как тишина снова заполнила его.Усталость, которую он ощущал, теперь была в его теле, в каждом его движении.Проект был завершён. А что дальше? Он не знал. Просто сидел там, в пустойкомнате, размышляя о том, что было и что могло бы быть.