Взгляд. Часть 2. Глава 50

***

Нико потянул на себя большую сумку, которую ему отдала Марина. Преодолевая смятение, он открыл её. Но, прежде чем заглянуть внутрь, долго собирался с духом. Ведь это – послание Марата. Его воля, его желание передать ему что-то, что он считал важным, необходимым, существенным.

Первым, что Нико извлёк из сумки – большой лакированный кофр красного дерева, с маленьким кодовым замком. На кофре были наклеены цифры – 24.12.1965.

Нико повернул цифры замка в этой композиции и тот открылся.

***

«Дорогой Нико!

Наконец-то мы встретились. Допускаю, что обстоятельства этой встречи не очень тебе по душе, но, коли ты читаешь это письмо, значит, судьба распорядилась так, как она распорядилась, значит, так было ей угодно.

Теперь я должен сказать тебе то, что собирался сказать с тех самых пор, когда я впервые оказался, опять же по воле судьбы, на Кавказе и встретил тебя и твою мать.

С тех самых пор, когда это случилось, я обрёл самое ценное и самое дорогое, что было в моей жизни – вашу с ней любовь. Как бы сейчас пафосно это ни прозвучало, но это именно так, и других слов и другого названия этому явлению пока ещё никто не придумал.

Я благодарен судьбе, что встретил вас.

Я благодарен вам за то, что постиг эту науку.

Я понял, Нико, что нет на земле дороже ценности, чем любовь. И знаю, теперь уже совсем точно, что, если бы я этого никогда не постиг, жизнь моя была бы напрасной.

Ну вот, самое главное сказано.

Я сделал это признание, и мне стало легче. Жаль только, что я этого не сделал лично, а объясняюсь посредством этого письма. Но, согласись, лучше так, чем вообще никак. Может быть, и не было бы никогда возможности встретиться и сказать тебе это, мой дорогой Нико.

Теперь ты задаёшься вопросом, должно быть, отчего же я так и не нашёл тебя, так и не вернулся к вам туда, в ваш посёлок, не забрал тебя и твою мать. За все эти годы я не сделал того, чего ждали все – ты, твоя мама, моя жена и другие участники этой истории.

Я отвечу тебе коротко и, как мне кажется, совсем ясно – я боялся!

Я боялся всего, что было связано с этим таинственным и могущественным словом «любовь». Его никогда не было в моей лексике. Мне незнакомо было это чувство, я его не знал и не хотел знать, поэтому и испытывать его я не желал. Проверять себя на устойчивость перед ним я попросту не хотел. Мне не нужны были чувства, я человек дела. Мысли и дела. Чувства – это для провинциальных сверхнежных девушек, но не для деловых современных людей. Так я думал.

О моём возвращении туда, в ваш посёлок, ты, конечно, ничего не знал. Я оказался там на следующий день после похорон Лэрии. И, как я теперь уже точно это знаю, это она позвала меня туда. Позвала, когда уже сердце её перестало биться. Она позвала меня, чтобы отдать мне то, чего я, скорее всего, и не заслуживал – своё признание в любви. Оно заключалось всего в двенадцати её письмах. Всего в двенадцати письмах ко мне и... в её жизни, которую она отдала ради этой любви.

Если бы ты знал, Нико, как с той самой поры, когда я всё это узнал, получил, когда всё это осознал и принял всё это, как невыносима стала моя жизнь, превратившаяся в ад. Какое чувство безысходного отчаяния поселилось во мне тогда и до сих пор преследует меня.

Нет и не было моей вины в том, что я не полюбил Лэрию так, как она полюбила меня. Пойми, пойми меня, пожалуйста. Это необходимо понять. Отчаяние моё в том, что её выбор пал на меня – человека, не способного любить, не желающего любить, не готового полюбить, не готового принять её любовь. Я не был достоин её чувств, но она меня, всё-таки выбрала – она полюбила меня.

Теперь ты понимаешь, с чем связан мой страх? Если выбор её закончился для неё смертью, что может ждать других, кто также полюбит меня?

Поначалу у меня был порыв сразу же поехать в санаторный детский лагерь и забрать тебя. Но твои соседи не пустили меня. Точнее, нет, не не пустили, а просто предложили подумать, как следует, вернуться домой, поговорить с женой, принять взвешенное решение, а не на эмоциях и – самый главный аргумент – подождать до конца лета, ведь ты ещё ничего не знал тогда о гибели своей матери. Они просто просили подождать, поберечь тебя, не сообщать пока о том, что ты сирота. И вот тогда, Нико, я поехал в тот самый санаторный лагерь, чтобы просто посмотреть на тебя. Я встречался с твоей директрисой Анной Ивановной, говорил с ней о тебе и тайком смотрел на тебя, наблюдал за тобой и прислушивался к себе. Пытался понять себя, определить свои чувства. Тогда, уезжая из лагеря, я думал, что решил для себя всё окончательно. Даже когда я вернулся домой и сообщил всё своей жене, я всё ещё думал, что усыновлю тебя, и мы будем вместе. Но...

Но мой страх открыть в себе это новое чувство, мой страх не оправдать твоих надежд, мои греховные мысли о том, что я не достоин и твоей любви – всё это отрезвило меня. И ещё. Не поверишь, Нико, но я ничего не захотел менять в своей налаженной, такой успешной, такой понятной и такой непростой жизни. И тогда я подумал, что жизнь отомстит мне за это.

И вот она мне мстит. Она с тех самых пор для меня невыносима. Такую месть она уготовила мне за то, что я побоялся любить. За то, что я отказался от любви, за то, что я опоздал со своей любовью.

Чувство стыда, неотвратимого наказания за это, влекло меня туда, в твой край, в тот детский дом, где ты жил после гибели Лэрии. Я бывал там часто, но не решался на встречу с тобой. Вот какой я, оказывается, малодушный. И к твоим соседям я тоже не решался больше заехать. Так всё это меня тяготило, мучило и пугало. Если бы я умел любить, разве остановил бы меня какой-то там страх, разве были бы для меня препятствия, разве был бы я так нерешителен и слаб?!

В этом новом для себя качестве: человека, которого раздирают на части все поселившиеся внутри противоречия; человека, потерявшего смысл жизни; человека со сбитыми ориентирами и утраченной гармонией жизни, человека с подорванной моралью я живу все эти годы и, поверь мне, Нико, лучше бы я умер, чем так мучиться.

Кстати, о смерти. Теперь мы переходим к деловой части моего письма.

А именно, к завещанию.

Ознакомься, пожалуйста, с его содержанием и, если у тебя будут вопросы, свяжись с моим нотариусом и моим адвокатом, их телефоны ты найдёшь здесь же, у них также есть экземпляры моего завещания.

Дорогой Нико!

Прими, пожалуйста, всё мужественно и с пониманием. Не осуждай меня, если можешь, не казни меня, я сам казнил себя, сам себя наказал. Поэтому просто прошу тебя: постарайся принять всё, как есть, как необходимость жить именно так и получить от жизни именно то, что ты получил. В нашей жизни мы не встречаем случайных людей – мы встречаем либо друзей, либо учителей. Я теперь это точно знаю. Поэтому, Нико, постарайся понять меня и простить. За всё, что я сделал однажды с твоей жизнью.

Я себя уже никогда не прощу. А ты прости!

И, пожалуйста, будь счастлив!

Будь счастлив, люби и будь любим. Ведь это главное, ради чего мы приходим в эту жизнь. Ничего не имеет смысла в жизни, если нет любви. Жизнь без любви пуста и никчёмна. Человек без любви не подаёт признаков жизни. Теперь я точно это знаю.

Запомни: может быть, за всю свою жизнь я не сделал ничего более важного, чем то, что я делаю сейчас – я оставляю тебе своё завещание. Нет, нет, речь не о материальных активах, не о том, что я оставляю тебе свою корпорацию и акции в крупнейших предприятиях страны и ближнего зарубежья, всё своё движимое и недвижимое имущество. Я сейчас говорю не о счетах в банках и ценных бумагах. Это лишь некое сопровождение этой жизни.

Дорогой Нико, в жизни есть нечто более важное. То, чего нельзя купить за деньги, нельзя украсть, выманить, сторговать, но можно потерять, упустить, растратить. А самое страшное – НИКОГДА не найти и не обрести. Не постичь!

Нико, только вслушайся в то, как звучит это слово: НИКОГДА!

Никогда, встретив девушку, не смутиться, не покраснеть, не разволноваться. Никогда не почувствовать, как сжалось сердце и как оно не может теперь спокойно биться. Никогда не захотеть взять её за руку, прикоснуться к шёлку её волос, не уткнуться носом в её шею, знаешь, чуть дальше, за ухом, чтобы вдохнуть её аромат, а потом никогда не пожелать её тела – нагого и нежного, такого, какое бывает только у младенцев и любимых женщин. Никогда не промокнуть с ней в лесу под дождём, где вы заблудитесь, собирая грибы. И никогда не откапывать её горячие ноги из раскалённого песка на море. Никогда не скатиться с ней в обнимку кубарем с горы и не засыпать её снегом. Никогда потом не греться у камина и не сушить носки и джинсы, сидя в пижамах и толстых лохматых тапках с рождественскими оленями. Никогда не почувствовать её дрожь в своих руках в вашу первую ночь и никогда не понять, что она твоя навсегда! Никогда не захотеть встретить с ней рассвет, завтракая голышом на балконе вашей первой новенькой квартиры на последнем этаже. Никогда не поцеловать её в лоб, укрывая пледом, уснувшую и сморённую от тяжести желанного бремени вашего первенца. Никогда не прикладывать ухо к её животу, прислушиваясь, когда же наконец ваш малыш постучится в этот мир, чтобы увидеть своих маму и папу. И не успокаивать её никогда, плачущую и тревожную, пережившую токсикоз и сложную беременность, когда ей придёт срок рожать. Никогда не испугаться за неё, когда она не позвонит и не придёт домой к назначенному времени. Никогда в ужасе не переключать каналы телевизора, зная, что она собиралась именно в тот супермаркет, где час назад произошёл взрыв. Никогда не заплакать от счастья, обнимая её, живую и здоровую, только потому, что она жива и она рядом. Никогда не благодарить Господа за то, что она есть в твоей жизни и скоро, очень скоро вас уже будет трое! Никогда, Господи, никогда!

Нико! Нико! Заклинаю тебя, не опоздай! Не опоздай со своей любовью. Не пропусти, не пройди мимо. Услышь, почувствуй, узнай, догадайся и НИКОГДА ничего не бойся! НИКОГДА!

Прошу тебя, прошу, умоляю.

Иначе...

Иначе, чтобы объяснить тебе это, любящий человек будет вынужден умереть. Умереть, Нико, понимаешь, умереть! Как это сделала твоя мама. Не нашлось у неё других способов доказать мне, что любовь дороже жизни. Этот аргумент был самым действенным и самым сильным. Она умерла не от любви, а во имя любви. Чтобы и ты, и я поверили в неё и жили с этой верой всегда.

Я был молод и не знал цену жизни. Тогда мне было тридцать. И маме твоей было столько же.

После её гибели я долгие двадцать лет искал ответ на вопрос «Зачем она ушла?» И только теперь в свои пятьдесят я понял – это было её послание всем, кто не верит в любовь, кто боится любить. Это было назидание мне, за тот единственный её взгляд, определивший судьбу каждого из нас.

Она ушла, чтобы изменить мой собственный взгляд на жизнь – на веру в любовь!

Прощай. Всегда твой Марат»

***

Сколько Нико ещё просидел здесь, у того, встречи с которым он ждал двадцать лет. Сколько ещё раз он перечитывал это письмо, сколько он проплакал над могилой Марата, прежде, чем он достал из кофра квитанции о переводе денежных средств в детский дом, в котором он жил, копию свидетельства о смерти Тенгиза Гогоберидзе, вырезкой из газеты со статьёй о собаке по кличке Моряк и спасённых им детях, фотографию своей мамы, сделанную с памятника на её могиле, двенадцать поблекших от времени конвертов со знакомым ему с детства маминым почерком и именной морской кортик – такой, какой был у Егора в те далёкие времена, когда Нико был счастлив.