Взгляд. Часть 2. Глава 40

***

Почти всё своё свободное время я проводил у Рамзеса.

И ранним утром, и вечером, перед сном, и по несколько раз на дню, я приходил к нему и говорил с ним; ведь только ему я мог рассказать о своей маме, только ему мог открыть свою печаль, поведать обо всех своих душевных терзаниях, о боли разлуки с ней. Потому что исповедь эту я не мог доверить человеку. Это было слишком большой тайной, которую я так бережно хранил, и с величайшими предосторожностями разделил лишь с Рамзесом.

Я тосковал по маме, и всё казалось мне, что однажды она просто придёт ко мне, протянет руки и скажет: «Нико, мой сыночек, как ты?». Мне всё думалось, что она не умерла, а просто оставила меня на какое-то время, отлучилась по делам, но скоро обязательно придёт. Я носил с собой повсюду выцветший потрёпанный конверт с фотографиями из старого чемодана. При каждом удобном случае, когда оставался совсем один, я доставал их и всё смотрел и смотрел – и на девочку с косами, и на девушку в белом платьице, и на прекрасную невесту с гвоздиками в руках, и на женщину – маму с младенцем. Везде она улыбалась, светилась счастьем и радостью, и оставалась для меня такой живой, такой молодой и такой красивой. Я не знаю, было ли что-то в моей жизни, что было бы дороже, чем светлая память о ней – о моей маме.

Я рассматривал фотографии, гладил их, а потом прижимал эти старые, поблекшие от времени снимки к самому сердцу. Я плакал. Тогда Рамзес подходил ко мне и клал свою голову мне на плечо. Никому никогда в своей жизни я не рассказывал столько, сколько поведал ему – моему молчаливому другу. Так я посвящал своё признание маме – признание в любви.

Однажды, когда я собирался в санаторный лагерь, укладывал в чемодан свои вещи и книги, мама зашла ко мне и присела у окна на мой любимый табурет-капитанский мостик.

– Нико, скажи мне, ты ведь больше не сердишься на Джано? Нет?

Мне не понравился этот вопрос. Наверняка, за ним что-то стояло.

– Как можно сердиться на человека, которого нужно просто убить и всё. Что на него сердиться-то?

– Милый, не говори так!

– А ты хочешь, чтобы я тебе врал? – я перестал складывать вещи в чемодан и повернулся к маме, чтобы видеть её реакцию.

– Нико, но ведь он подарил тебе Моряка. Он раскаялся во всём. Он исправился.

Я внимательно смотрел на маму и думал: она сама заблуждается на его счёт или просто хочет меня уговорить, сама не веря в сказанное?

– Мамочка, ты себя-то хоть не обманывай! Разве зверь может стать человеком? Разве ему заменили злое сердце на доброе?

– Сыночек! – попыталась перебить меня мама.

– Мамочка! – я не дал ей сказать – Мама! – я побросал своё барахло в чемодан и подбежал к матери, упав перед ней на колени и уткнув в них своё лицо. – Ему не место на этой земле, не место рядом с нами, он злой, злой, злой! Он должен умереть. Неужели ты этого не понимаешь?

Я поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза. Она улыбнулась и потрепала меня по волосам. Потом она, аккуратно придерживая мою голову, опустилась на пол и оказалась на коленях прямо передо мной. Мы стояли друг против друга и смотрели друг другу в глаза. Улыбка не сходила с её лица. Она рассматривала меня так, как будто давно не видела, как будто уже стала забывать моё лицо. Как будто она хотела запомнить меня навсегда и не упустить ничего, ни одной мелочи, ни одной детали на моём лице. Она как будто пыталась найти в моём лице что-то новое, что-то, что подскажет ей моё согласие. Будто взгляд этот, её необыкновенный взгляд, который был особенным для меня, неповторимым и вечным – как будто он мог внушить мне её мысли, её правду, её видение мира. Этот взгляд был пророчеством и знаком судьбы. Столько счастья было в её глазах, столько любви. И я никогда не мог понять, отчего у неё, у женщины, которая жила в страданиях и бедности, было столько любви к этому миру, столько доброты и благодарности, каким богатым было её сердце, какие сокровища таились в её душе. И всегда, всегда, сколько бы потом я ни смотрел на её фотографии, взгляд её оставался особенным – чудотворным. Со снимков на меня смотрел живой человек, и я это не просто чувствовал, я это знал.

Обеими руками мама прижала меня к своей груди и сказала:

– Я так люблю тебя, мой дорогой! Ты моёединственное сокровище на земле. Ты моё единственное богатство и моё великоесчастье. И мне будет горько узнать о том, что мой единственный и любимыйчеловек на всём белом свете, мой дорогой Нико, не умеет прощать, не умеет бытьмилосердным. И страшнее всего будет узнать, что у моего Нико, оказывается,недоброе, злое сердце и что мой Нико возьмёт однажды на себя ответственность зачужую жизнь и не справится с этим. Тогда как же его сердце сможет потом любить?Как же потом мой Нико будет жить на земле с таким сердцем? Нет, мой сыночек,чужая жизнь не принадлежит тебе, и ты не можешь распоряжаться ничьей жизнью, иуж тем более её забирать! Воспитывай себя, своё сердце. Ведь потом остатокжизни ты будешь жить с этим, принятым тобой однажды, решением. Как же ты тогдабудешь жить, если решение будет неверным? Если оно будет принято подвоздействием злобы или мести? Тогда вся твоя будущая жизнь станет мукой,проклятьем. Нет, мой мальчик, не совершай никогда поступков, источником которыхбудет ненависть. И помни, пожалуйста, помни всегда, сыночек, что сказал тебедоктор Фоминых: «Ненависть разрушает человека изнутри, но победить её усилиемволи невозможно. Только любовь способна на это чудо. Любовь порождает любовь, аненависть порождает ненависть. Впрочем, любовь приходит лишь к тому, у когобольшое и доброе сердце. Сердце, способное прощать!».