Взгляд. Часть 2. Глава 36

***

– Сколько? Она сказала, шесть недель. И как всё это понимать? Что это значит? Почему это случилось? Ну? Объясни мне что-нибудь уже! Что ты молчишь, старый чёрт?

Семён Аркадьевич посмотрел на меня поверх очков, оторвавшись от беспрерывного копания в бумагах и, отложив, наконец, все свои медицинские дела, сняв очки, откинулся на спинку кресла.

– Марат, ты вправе всё знать, мы с тобой давние знакомцы. И поэтому я должен сказать тебе кое-что, – с этими словами Лившиц встал из-за стола и подошел к небольшому изящному барному шкафу – Коньячку? – Он извлёк из недр шкафа сверкнувшую фигурными боками бутылку «Хеннесси» и два пузатых бокала.

Семён Аркадьевич медленно, как заговорщик, решивший поиграть со мной в какую-то нечестную игру, стал неторопливо разливать коньяк, бубня себе под нос что-то про старого чёрта и поглядывая на меня испытующе.

– Никакой беременности не было. – Лившиц протянул мне бокал. – Выпей, полегчает! – почти приказным тоном посоветовал он.

После только что пережитого известия от жены о самопроизвольном выкидыше я решительно отказывался принимать второй удар:

– Что? – не поверил я своим ушам. – Что ты сказал? Повтори! Твою мать, Лившиц, ты что, сошёл с ума? То есть, как это – не было?

– Марат, веди себя прилично, ты в моём доме, на минуточку. И я тебе не старый чёрт и не Лившиц, а дядя Сеня. Это – во-первых, а во-вторых, я – твой преданный друг и большой поклонник твоей красавицы жены. Но я – честный человек, и ложь никогда не была моей сильной стороной. Ты следишь за ходом моей мысли? Так что, Марат, исключительно из мужской солидарности и как доктор доктору говорю тебе – Марина была у меня вчера и попросила об этой услуге.

– Я не понимаю ничего, о какой услуге идёт речь, ты можешь мне объяснить, в конце концов? – Меня распирала такая ярость на эту наиглупейшую ситуацию, в которой я оказался.

– Марат, Марина меня попросила сказать тебе, в случае чего, что у неё был выкидыш, всё. Точка.

– Марина не была беременна? – я пытался словами, вербально внушить себе то, что мозги пока отказывались принимать.

Лившиц не выдержал и заорал: – Ты дебил, Марат? Вот что я сейчас непонятного говорю? Нет! Нет! Нет, не беременна, она не была беременна, Марат, прими уже это и успокойся. Успокойся!

Я обхватил голову руками, почувствовав ритмичные удары в висках. Во рту почему-то всё пересохло.

Зависла противная пауза, наступила такая тишина, про которую говорят – «давит на уши»

– Сука! – всё, что я мог выдавить из себя.

– Выпей, Марат, полегчает. – Своим уже мягким размеренным голосом, как будто он был не гинеколог, а гипнотизёр, сказал дядя Сеня, выдержав-таки длинную паузу по Станиславскому.

Обида и боль отпустили меня только после того, как я опустошил всю бутылку коньяку.

– Она обманула меня. Она обманула меня! Но почему? Зачем? И все эти годы? Обманывала? Боже мой, почему? Что мне делать? – я был уже пьян и совсем раскис. Мне было очень гадко на душе, меня знобило и почему-то очень хотелось спать.

– Ну, вариантов до фига, и оба классные – либо ты принимаешь всё как есть и миришься с этим. Либо ты не принимаешь всё как есть и не миришься с этим. Выбор за тобой, Марат. – Дядя Сеня стащил со своего рабочего кресла шерстяной плед в шотландскую клетку и прикрыл меня, уже завалившегося на бок на кожаное канапе. – Поспи, ты всё равно не можешь сейчас вести машину. Поспи, поспи, дорогой, а я ещё поработаю.

Он уже было пошёл обратно за свой стол, но я, натянув на голову плед и свернувшись в позу эмбриона, заревел. Сильно. Как ребёнок.

– За что, скажи мне, Лившиц, за что? – я соскочил, отбросив плед. – Десять лет я таскаюсь с ней как с писаной торбой, как полоумная кенгуру с детёнышем. Боже мой, я идиот, я форменный идиот, скажи мне, Лившиц! Почему? Почему? Ведь всё же было хорошо! Всё было для неё, понимаешь? Всё! Все блага земные, все достижения цивилизации, райские кущи. Что ей было ещё нужно? Что? И я ведь ничего не просил взамен, ничего! Бери, получай, пользуйся, наслаждайся, потребляй! – я кричал и плакал, сокрушался и кидал все эти риторические вопросы прямо Лившицу в лицо, как будто он был в чём-то виноват. Тот, казалось, спокойно смотрел на меня, только руки его как-то нервно теребили очки.

– Подавись! – выкрикнул Лившиц.

Я заткнулся на полуслове и вытаращил на него глаза. Что это сейчас было? Я так и остался сидеть в позе негодующего обманутого мужа с открытым ртом и глупым выражением лица в стоп-кадре.

– Ты забыл сказать: «Подавись». «Бери, получай, пользуйся и.... подавись, в конце концов». Ты что, в самом деле, не понимаешь ничего? – Как-то обозлённо вступил в диалог Семён Аркадьевич.

– А что я должен понимать? Ах, ну да, я хочу понять, за что, почему? Что ей не хватало, что ей ещё надо было от меня. Но я не понимаю. – Искренне продолжал я.

– Ой, вот ведь, кандидат наук, скоро доктора сделаешь, ума палата, а таких элементарных вещей не понимаешь. Ты что, в самом деле, не заметил, что все десять лет ждёт от тебя эта женщина? Да за такой женщиной как твоя Марина тенью ходить и боготворить её! Ведь это – редкая женщина: редкой красы, ума, такта, воспитания. Да будь я помоложе, Марат, я бы не пропустил такое сокровище! А ты её жизнь хаваешь и даже не замечаешь, что остались от неё уже только рожки да ножки. Живёшь только своим эго. Я, я, я ... головка от уя. Да ты оглянись вокруг, Марат. Все вокруг должны считаться с тобой, а ты, твою мать, ты с кем считаешься? Тоже мне, пуп земли нашёлся. Почему, почему. Да потому, что она хотела тебя, а не достижения цивилизации. Ей нужен был ты! Любовь ей твоя нужна была, любовь. А ты от неё откупался! Марина твоя – тонкая материя, она все десять лет пытается завоевать тебя, а ты... Все блага земные, все блага земные. Да не нужны ей эти блага, если у неё нет твоей любви.

Моя старшая сестра всю жизнь кукол коллекционировала. Купит дорогую куколку, поставит её на шкаф и любуется «Ни у кого такой нет, а у меня есть».

Теперь уже обозлился я. Подскочил к столу профессора и навис над ним, горячий и возбуждённый.

– Любовь? Ты говоришь – любовь? Да что же это, в самом деле? Нет, ну всем, всем без исключения нужна моя любовь! А где её взять-то, любовь-то вашу? Я что, фабрика по производству любви? Я её генерирую внутри себя, что ли? Может быть, ты, такой умный, мне технологию продашь? Я буду производить любовь, в которой все так нуждаются, и буду её продавать, а нет, раздавать. Да что же, я мало для всех делаю? Это не любовь по-твоему? А что такое любовь тогда, а? Как она хотя бы выглядит? Ты скажи, нет, ты, пожалуйста, мне скажи! Лившиц! Все с этой любовью с ума сошли. Придумали себе сказочку про любовь и изводят друг друга – дай любви, хочу любви. Да хватит уже, остановитесь вы все. Слова, слова, слова. Слушать противно. Дела, а не слова – вот что такое любовь. Делом надо заниматься, а не болтать о любви. Ну, скажи ты мне, мой дорогой Лившиц, разве забота о близких – это не любовь? Скажи мне, пожалуйста, Лившиц! Ведь я забочусь обо всех, о ней, о её семье, о нашей семье, работаю как раб на галерах по двадцать часов в сутки, не считаясь со своими собственными желаниями, силой, здоровьем. Лишь бы быть первым и получить всё от этой жизни. Я свою жизнь положил на это, а она устраивает спектакль с беременностью? Да ещё любовь ей подавай? Да за что любовь? За не рождённых детей? За ложь про беременность? За то, что однажды назвал её своей и позвал замуж? Это повод присосаться ко мне пиявкой и пить мою кровь, приговаривая: «Люби меня, люби меня, люби меня». Да кому и что я должен, в конце концов, кроме себя самого? Я устал тащить весь этот воз. Я не могу, когда меня принуждают к любви, обязывают меня любить. Не могу, не хочу, не буду. Не просите моей любви. Ждите, может быть, и дождётесь, но не просите и не требуйте.

– Бедный мой, Марат! Что я могу ответить тебе? Я чуть-чуть постарше тебя, чуть-чуть опытнее и умнее. Мне кажется, что тебе нужно, прежде всего, успокоиться. Потом спросить себя, что ты хочешь от этой жизни. Если хочешь жить для себя – живи, дорогой. Если хочешь жить для других, для кого-то, живи для кого-то. Технологии производства любви у меня нет. Любовь дана или не дана Богом. А «сгенерировать», как ты это справедливо подметил, невозможно. Полюбишь, сам поймёшь. А если в твоей голове всё ещё работает программа по оправданию своих чувств и действий, если возникают вопросы – «где взять любовь?» и «как её выразить?», тогда расслабься. Значит, у тебя её просто нет. Пока, во всяком случае, как я думаю. Что ещё тебе сказать, мой дорогой?

Из всей этой истории лишь два факта вызывают у меня сожаление: первый, что ты не любишь Марину. Второй, что Марина, видимо, не любит тебя. В таком случае дорогой мой, прими добрый совет от дяди Сени: коль не даёт вам Бог детей, заведите собаку. А вот почему Бог не даёт детей, это уже другая история. Если захочешь, расскажу тебе и об этом. Я всё-таки, как-никак, женский доктор и помогаю детям приходить в этот мир. Так-то, мой дорогой!