Взгляд. Часть 2. Глава 31

***

– Она так любила тебя, – как-то совсем буднично и просто сказала Софико, как будто речь шла о том, что она так любила горячее молоко по утрам. – Она ждала тебя каждый день, каждый день она писала тебе письма. Софико тяжело поднялась и подошла к комоду, накрытому кружевной салфеткой, достала пачку писем, туго перетянутых обычной резинкой, и осторожно, как бы сомневаясь, стоит ли их вообще отдавать, положила прямо передо мной.

Аккуратным красивым почерком было написано на верхнем письме – «Москва. Марату от Лэрии», и в верхнем левом углу конверта – цифра один, обведённая кружком. И всё. И больше ничего.

– Она ведь не знала ни адреса твоего, ни фамилии. Знала только, что ты из Москвы и что зовут тебя Маратом. Она приходила ко мне каждый день, и каждый божий день приносила новое письмо для тебя. Они все пронумерованы, их двенадцать.

Я, было, потянулся за письмами, но Софико неожиданно громко и властно крикнула: – Нет! Не сейчас!

Я отдёрнул руку от писем, как будто меня ужалила оса.

– Не сейчас. И не здесь, – тише и мягче, спокойнее сказала она – это тебе она была чужим человеком, а мне она была как дочка, она была нам родная, бедная девочка.

Я молчал, я был раздавлен, был ошеломлён всем этим и совсем не мог говорить, хотя очень многое хотел спросить, хотел понять.

– Она стала писать, как только Нико отправили в лагерь. Она не хотела, чтобы кто-то, кроме нас – меня и Егора – мог знать об этом. А Нико она просто берегла. Он и так настрадался, бедняжка. Его врач запретил любое волнение для мальчика, любой стресс и потрясение могли вызвать рецидив, так он сказал. Поэтому она сначала отправила Нико в лагерь, а уж потом стала приносить мне эти письма. Понятно, что и Егор бы об этом не узнал, но ведь только у него был адрес Виктора. Как бы ещё мы нашли тебя. – Софико замолчала. Молчание её было долгим, и я уж было подумал, что она больше не будет ничего говорить, поднял на неё глаза, и тогда она продолжила.

– Но только ты не спрашивай меня, почему эти письма до сих пор не у Виктора, и уж тем более не у тебя. Всё равно я не смогу ответить тебе на этот вопрос. Просто у меня нет на него ответа, вот и всё. Я понимала, что должна оставить ей надежду жить ожиданием. Я готова была ей помочь, но, видишь ли, – Софико очень пристально посмотрела на меня, а потом как-то виновато опустила глаза, разглаживая несуществующие складки на скатерти, продолжила – я не верила во всё это. Нет, в её любовь к тебе я как раз верила, но я не верила в тебя. Я не верила, что ты услышишь её, что ты откликнешься на её любовь, что ты вообще когда-нибудь появишься здесь. Не верила и пока искала выход из этого странного своего положения, развязка наступила сама собой.

Софико за всё время нашего разговора ни разу не всплакнула, голос её ни разу не дрогнул, какая-то она крепкая и сильная оказалась – такой она мне представлялась.

Но что было у меня на душе передать почти невозможно. А я чувствовал себя высохшим колодцем. Такой бесполезной глубокой дырой в чреве земли, таким пустым предметом, в котором раньше был источник живой воды, а теперь внутри меня гулял только ветер, и никому до меня не было дела.

У меня не было сил даже шевелиться, я обессилил, я сидел и тупо смотрел на свои руки, безжизненно лежащие на моих коленях. Мне было так тяжело, что, казалось, каждый мой мускул был залит свинцом, каждая клетка моего тела отяжелела так, что я казался себе каким-то железным изваянием, каким-то бездарно сделанным монументом, нелепо и наспех установленным в маленьком неприметном посёлке на самой границе Грузии и Северной Осетии. В поселке, где жизнь каждого человека на виду. Здесь все обнажены так, что можно изучать анатомию не только тела, но и души. Так тут всё откровенно, беззастенчиво и напоказ. Такие вот голые люди с голыми душами. А я чужак, инопланетянин, москвич. Я другой – замурованный, зацементированный, непробиваемый. И, хоть у меня ещё пока и бьётся сердце, хоть и течёт пока кровь по венам, но я уже давно мёртв по сравнению с Лэрией, которая до последнего своего вздоха, несла этому миру любовь. Человек без любви не подаёт признаков жизни.

– Человек без любви не подаёт признаков жизни, – сказал я.

Софико с удивлением посмотрела на меня.

– Да, дорогой, конечно. Ничего не имеет смысла в этой жизни, если нет любви. Может быть, я ошибалась в тебе, может быть, ты составил бы её счастье?

– Послушайте, Софико, я бесконечно уважаю вас, но неужели и вы – человек мудрый и опытный, проживший целую вечность на земле, – неужели вы верите в любовь с первого взгляда? С одного единственного взгляда? Разве такое возможно? Разве так бывает? Можно увлечься, можно очароваться, можно придумать себе как бы любовь как бы с первого взгляда, мимолётно влюбиться, можно, да! Но разве можно по-настоящему полюбить с одного единственного первого взгляда и навсегда? Вы знаете таких людей? Знаете? Назовите мне хотя бы одного! Ну, докажите мне это. Хотя бы один пример приведите мне, хотя бы один! – я возбуждённо пробивался к её здравому смыслу.

– Я. – Спокойно, улыбнувшись, сказала Софико и посмотрела на меня с сожалением, по-доброму, ласково, как смотрят на больное дитя, в надежде на его скорое выздоровление.