Взгляд. Часть 2. Глава 8

***

В нашем посёлке каждый ребёнок не просто чтит, боготворит своих родителей. Непослушание наказывается исключительно презрением старших. Для нас, детей, выросших в грузинских семьях, главные заветы и библия – родительское слово, которое исполняется беспрекословно. Я это усвоил раз и навсегда в тот самый день, когда в дом наших соседей приехали Виктор и Марат.

***

Этот нежный и отчаянный мальчуган с каждой минутой нравился мне всё больше и больше и приводил в умиление своими смешными рассказами про друзей, про школу, про соседей, про беременную козу и сбежавших из соседского дома ягнят. Нико заливисто хохотал, рассказывая всё это, хохотал так, что никак не мог закончить начатое, возвращался к началу рассказа и опять срывался на хохот. Он хотел успеть за то короткое время, пока мы есть друг у друга, рассказать мне про себя всё, про тот маленький, но глубокий мальчишеский мир, в котором он жил. Он хотел своими весёлыми рассказами заманить меня в своё детство, чтобы я захотел с ним остаться навсегда, чтобы я разделил с ним его жизнь, чтобы с этого дня он уже стал говорить «Мы» вместо «Я».

Нико не по возрасту был рассудителен и смекалист. Ловкий и смелый, он всё искал способы со мной состязаться, доказывать мне своё мужское начало, демонстрировать достоинства своей нации. Я смотрел на него и удивлялся собственной сентиментальности, зародившейся во мне с его появлением в моей жизни. Что это? Почему этот ребёнок вызывает во мне такое смятение, такую волну новых чувств? Почему я смотрю на него глазами не случайного человека, а присматриваюсь к нему с ощущением чего-то родного и близкого, обезоружившего моё сердце. Мне хотелось быть с ним, или, точнее сказать, стать им, а ещё точнее – это и был я много-много лет назад. Но то, что не укрылось от меня – это то самое отношение к жизни, к семье, к маме, к тем общечеловеческим ценностям, которые так очевидны и понятны и в азиатских семьях, и на Кавказе даже детям. Религия моего детства отражалась сейчас в этом вихрастом и чумазом ребёнке, который вполне мог быть похожим на моего никогда не родившегося сына. Что-то защемило у меня в области сердца и мне захотелось чем-то порадовать Нико, сделать для него этот день особенным, подарить ему такую радость, чтобы он помнил этот день и дорожил бы этим воспоминанием всегда.

– Послушай, Нико, а та «Победа» – это Егора машина?

– Да, Егора

– А давай удерём на ней куда-нибудь, в горы, например? Мы по-быстрому – туда и обратно, а? Покажешь мне горы? Какие-нибудь прекрасные места?

– Покажу, бежим тогда скорее, а то нас хватятся и всё... Гитлер капут!

Прыгнув в машину, благо ключи были в зажигании, я быстро оценил её ходовые возможности и рванул с места. Нико прямо трясся от восторга. Глаза его заговорщицки блестели, дыхание сбилось. Авантюра, на которую я его подбил, была ему так по душе, что он всё время нетерпеливо стонал и подгонял меня: «Скорее, скорее, ну давай же, давай!». Думаю, что это было первое приключение в его жизни со взрослым человеком, а для меня это было единственное приключение с ребёнком!

Мы неслись по серпантинной дороге, прижатые с одной стороны горами и свободными для падения в пропасть с другой стороны.

– Не страшно? – Кричал я, не отрывая взгляд от дороги.

– Нет, нисколечко! – Перекрикивая меня орал Нико.

Все окна «Победы» были открыты и ветер вперемешку с горячим воздухом обжигал наши лица и тела. Нико смотрел по сторонам, крутил головой как филин на 180 градусов и, казалось, даже не моргал. Он так радовался этому своему новому состоянию, что беспричинный смех то и дело вырывался наружу из его маленькой птичьей груди.

– Каааак ты красииива сиводняяя – запел, точнее закричал Нико – Нет в тваём сееердце ни бооооли, ни зла, кааак ты красииива сиводняя, как ты сивоодня светлаааа – ураааа!!!

Мы выехали на небольшую солнечную поляну. Я заглушил мотор и оставался ещё в автомобиле какое-то время, чтобы перевести дух. Нико выскочил и стал бегать и кричать, всё ещё декларируя песню о «Красивой сиводня».

Я вышел из машины потянулся из всех сил, выпрямляя затекшие руки и ноги. Нико подбежал к «Победе» и как фокусник извлёк из багажника футбольный мяч: «У Егора всегда мяч в машине. Давай погоняем?»

– Давай – охотно отозвался я

– Чур, ты на воротах, а я забиваю

– Валяй!

Я выбрал место и встал в позу вратаря, защищая предполагаемые ворота. Нико самоотверженно пинал мяч, не давая ни мне, ни себе отдыху. А я специально поддавался ему и пропускал мячи один за другим.

– Ну что же ты не ловишь, давай, лови, лови, тебе говорят.

Поначалу игра была азартной и весёлой, во всяком случае Нико сильно радовался своим успехам и хохотал, что есть мочи. Но в какой-то момент я заметил, что улыбка сошла с лица мальчика и он безрадостно и остервенело лупил по мячу.

Очередной пропущенный мною мяч Нико не стал забирать, развернулся и пошёл прочь. Сел поодаль и обнял колени руками. Я подошёл к нему и присел рядом.

– Что-то случилось?

– Ты не по-настоящему играешь, ты прикидываешься, ты мне поддаёшься, а это нечестно. Ты что, жалеешь меня? Ты думаешь, я без твоей помощи не забью гол? Тогда зачем всё это? Зачем тогда вообще нужен этот футбол? Кому нужен твой липовый футбол?

– Ладно, твоя взяла, я и вправду хотел тебе подыграть. – признался я.

Я было потрепал его по вихрастой голове, но Нико отпрянул и не дал себя трогать. – Ну всё, мир! Не сердись! Я ведь не каждый день в футбол играю, да ещё с таким .... – я поискал слово – с таким партнёром. Мир? – и я захотел обнять его за плечи.

Но в этот момент Нико развернулся ко мне всем телом, обвил руками мои плечи и уткнулся мне в грудь.

– Останься со мной навсегда? Останься? Я буду тебя любить. И мама тоже. Она тоже будет тебя любить, я знаю. Если ты останешься, Джано уйдёт или мы его сами прогоним, ладно, он не умрёт, пусть живёт, просто пусть уходит, а ты... ты будешь моим и маминым. И знаешь, я буду тебе открывать все свои тайны, вот моя первая тайна про кортик, но я её тебе не расскажу пока, потом обязательно расскажу, но не сейчас, я поступлю в Кронштадтскую мореходку, как Егор, и тоже буду моряком, и ещё я буду гордиться тобой, как Серго своим Егором. Тебе, знаешь, как будет хорошо? Вот у нас с мамой есть всё, что нужно, чтобы тебе было хорошо! Есть... Есть... У нас здесь много солнца, много неба, самые красивые в мире горы и много хороших людей. И есть ещё много... знаешь чего? Мы будем тебя любить...

Вспотевший, с колотящимся в груди сердцем, сильный и нежный ребёнок всё крепче прижимался к моей груди и ждал моего ответа.

Я внезапно онемел, я забыл все слова на свете, все до единого, если бы даже у меня сохранился дар речи, я бы всё равно не изрёк ни слова. Так мне было тяжело в эту минуту, тяжело от того, что я не мог сказать мальчику правду только потому, что он не готов был её услышать. Я знал, чего он хотел, он хотел слышать совсем другое, но не то, что я мог ему сказать. Так молча мы сидели какое-то время. Он прижавшись ко мне, я обнимая его. В тишине было слышно только биение сердца мальчугана и его прерывистое громкое дыхание.

Мог ли я тогда знать, собираясь в поездку на Кавказ, чем обернётся для меня это невинное желание попутешествовать. Внезапно нахлынувшая любовь этого милого мальчугана, обрушилась на меня таким неслыханным чувством ответственности, таким невероятным столкновением с беспомощной правдой жизни. Правдой ребёнка, сделавшего меня объектом своей любви и правдой моей собственной жизни, в планы которой не входил ни этот ребёнок, ни его мама. Впервые в жизни я не видел выхода из создавшегося положения и больше всего на свете я хотел сейчас из него выпутаться. Впервые я был застигнут врасплох и не знал, что следует делать и что нужно говорить.

– Малыш, – тихо начал я

– Да какой я малыш? – Крикнул Нико, отпрянув – Малыш! Да я уже давным-давно не малыш! Я – мужчина, я – джигит, я у мамы главный мужчина в доме, а ты мне – малыш, малыш. Сам ты малыш. – Нико соскочил на ноги и, мне показалось, с презрением посмотрел на меня. – Поехали домой, нас искать будут. – Он встал и пошёл к машине, пнув заодно мяч, оказавшийся у него под ногами.

Я оставался сидеть в позе истукана, а точнее – совершенного безнадёжного болвана. Я взрослый человек, повидавший уже на своём веку немало, принимавший архи стратегические решения. Я тупо молчал и это молчание, это моё глупое оцепенение было омерзительно мне самому.

– Ну, ты идёшь? – открывая дверцу машины, крикнул Нико.

Но я продолжал сидеть, и тело моё налилось свинцом, я не мог тронуться с места, не приняв решения.

Смеркалось, уже едва слышно трещали цикады, затихали голоса птиц, ушёл дневной зной, и от земли потянуло прохладой. Я неподвижно сидел на прежнем месте и мучил себя единственным вопросом, что и как сказать мальчику, чтобы он понял и не потерял веру ни в людей, ни в любовь.

Нико подошёл ко мне и, присев передо мной на корточки, заглянул мне в глаза.

– У меня есть решение, – сказал я, – но мы с тобой обсудим его завтра, а сейчас мы едем домой, а то нас хватятся и... Гитлер капут!

***

Джано наказал меня в тот вечер. Мы с Маратом вернулись по первым сумеркам, гости уже занимали столы в соседском доме, было шумно. Джано не бил меня, но больно схватил за ухо и, оттащив меня в мою комнату, сказал скрипучим шепотом: – Ещё раз уйдёшь из дому без моего разрешения – посажу на цепь в собачей конуре. А сегодня ты просто стоишь в углу до тех пор, пока не обоссышься, щенок.

Я покорно пошёл в угол, потирая саднившее ухо. «Ни за что не обоссусь, умру в этом углу, а не обоссусь»