Взгляд. Часть 2. Глава 6

***

Я смотрел на смеющегося чумазого мальчугана и думал, сколько же он мог уже пережить за свои каких-нибудь семь-восемь лет безрадостной обездоленной жизни с чужим и жестоким человеком. Сколько страданий ждёт его ещё впереди, и какую месть он уже уготовил своим воспаленным бунтующим воображением этому дикарю Джано. Как нужно ненавидеть отчима, чтобы так отчаянно возжелать его смерти. Я испугался за мальчика, и ещё долго не выходила у меня из головы вся эта странная и сумасшедшая история, которую я хотел как можно быстрее забыть.

В доме тем временем шли приготовления к праздничному ужину. Во двор стекались гости, много гостей. Откуда их столько в этом маленьком, казалось, вовсе безлюдном посёлке?! Впрочем, некоторые лица мне вспомнились. Утром, когда мы с Виктором ехали из центра в переполненном маршрутном автобусе по тряской грязной дороге, я уже запомнил многих пассажиров, которых теперь я узнавал. Такой цели – запомнить попутчиков, конечно, не было, я вовсе не пытался это сделать специально, но дорога была долгой, за окнами бесстыдно шёл проливной дождь, так что мне не оставалось ничего другого, как рассматривать их, своих попутчиков. Вид из окна был искажён сплошным потоком воды, стекавшим по стёклам, и основное моё внимание было сосредоточено на людях, оказавшихся в этот день и в этот час со мной рядом. Для меня, редко видевшего кавказцев вблизи в таком количестве, всё было в диковинку. Стихийно начинавшиеся споры, накалявшие обстановку до предела, и, казалось, способные привести к немедленной массовой драке, вдруг резко сменялись взрывами хохота и перерастали в поток всеобщего повального братства и любви. Я чувствовал себя не очень уютно внутри этого эмоционального сгустка впрессованных друг в друга тел.

Теперь же они, шумные и приветливые, проходили в дом, обнимаясь и целуясь с хозяевами и другими гостями, заполняя собой просторное жилище гостеприимной красивой грузинской семьи.

В самой большой комнате уже был накрыт стол. Окон в ней почти не было, но было много дверей. Пока за стол не сели мужчины, женщины всё бегали из одних дверей в другие, подносили всё новые и новые блюда, кувшины, подтаскивали вино, вазы с фруктами, подносы с хлебами и выпечкой.

Вскоре нас пригласили к столу. За стол сели только мужчины и одна женщина – хозяйка дома. Остальные почему-то стояли в дверных проёмах. И только в случае необходимости некоторые женщины бегали на кухню и, не переступая границ комнаты, передавали новые блюда хозяйке стола.

Застолье сразу же началось с тостов. Сначала – за отца, за мать, потом – за детей, за Сталина, за кого-то ещё, всего и не припомнить. Среди приглашённых соседей были и грузины, и осетины (я запомнил точно – из Северной Осетии).

Неподалеку от меня сидел невысокий худощавый мужчина неопределённого возраста, примерно лет пятидесяти, с высохшим болезненным лицом. Я бы даже посочувствовал ему, если бы не его холодный безжизненный взгляд, не выражавший ничего, кроме ненависти ко всему белому свету. Я отметил сразу, что его лицо было неправильным, сильно перекошенным, точнее – левая его сторона была перетянута книзу. Позже я узнал, что и хромал этот человек сильно, заваливаясь на левую сторону при ходьбе.

Я старался пить меньше чачи и вина, чтобы сильно не опьянеть, но хитроумные соседи из всех своих сил старались напоить меня как можно быстрее. Особые тосты, после которых отказаться от очередной порции алкоголя было просто верхом неприличия, вынуждали меня выпивать стакан за стаканом. Виктор и Егор были уже прилично пьяны, и я, глядя на них, наконец, тоже расслабился. В голове уже всё плыло и бродило, уже всё мне теперь казалось родным и привычным, и уже забылся мне и неприятный, с перекошенным лицом сосед, и утренний рейс в душном автобусе, и трогательный мальчуган, отчаянно желающий смерти отчима и почему-то украдкой дважды назвавший меня «папкой». Всё это стало отходить, отлетать в зыбкой дымке сливающихся голосов и звуков, дурман наполнил меня и дал волю моим желаниям. Я стал громко, нарочно привлекая к себе внимание не столько сидевших за столом, сколько стоящих в дверях, говорить всякие тосты, которых знал множество, рассказывать какие-то байки, анекдоты, стал декларировать стихи. Мужчины рукоплескали мне, тянулись через весь стол, чтобы поцеловать и обнять меня, выражали восторг. Я понял, что очаровал уже всех за этим столом и не только. Женщинам я нравился всегда, я знал это.

После очередного тоста я случайно заметил на себе взгляд молодой женщины, стоявшей, среди прочих, в дверях. Уже темнело, в сумерках трудно было как следует разглядеть её, но то, что было доступно моему взору, потрясло меня. Необычайно красивое лицо, странная, почти нереальная белизна её кожи, даже, возможно, излишняя её бледность, очень чёрные волосы и густые чёрные брови, пронзительные ясные глаза и совершенные, абсолютно правильные, без единого изъяна черты лица.

Я долго смотрел на неё, и чувство реальности покидало меня. В её глазах расплескалось небо, и оно, это небо, засасывало меня в какую-то воронку, я улетал туда и растворялся там. Моё стремительное и отчаянное проникновение в самый центр той вселенной сокрушительно выбросило меня из состояния покоя и ввело в состояние транса. Я перестал понимать, что же всё-таки со мной происходит. То ли количество выпитого спиртного подействовало на меня, то ли и в самом деле красота молодой осетинки и проникновенный её взгляд стали причиной моего волнения, а может и то и другое возымели гипнотическое воздействие в этот, и без того уже полный впечатлений день. Осетинка непрерывно смотрела на меня, и взгляд её был таким странным, что я, вспоминая и вспоминая потом тот день, так и не мог понять, что он выражал – так много всего было в этом её взгляде. Теперь я думаю, что уже тогда она знала, что это – судьба. Трагическая, полная любви и страсти, отчаяния и желания, несломленной гордости и беспрекословного повиновения. Взгляд – точка вселенной, вспыхнувшего и погасшего солнца. Взгляд человека, предвидевшего уготованную ему участь, но прошедшего до конца этот путь и не отрекшегося от своих убеждений. Человека, в один короткий миг принявшего смерть одним лишь взглядом. Но я не сразу прочёл всё это в её глазах. Позже, много позже я всё понял. Но не теперь!

За столом было шумно, суетно. Один молодой грузин, с виду ему было чуть больше двадцати, взял какую-то пронзительно высокую ноту и запел удивительно красивым голосом печальную грузинскую песню. Гости смолкли и стали слушать. Кто-то подхватил песню молодого грузина, и полился ручей из двух чувственных мужских голосов. Затем к этим двум добавился голос третьего, четвёртого, пятого.... Хор чрезвычайно красивых и проникающих в самое сердце мужских голосов потряс меня, и я почувствовал, что от всей этой печали и красоты глазам стало горячо, и мне вдруг захотелось заплакать.

Я не отрывал своих, уже повлажневших и хмельных глаз от молодой осетинки. Она продолжала смотреть на меня. Постепенно я перестал слышать и красивую печальную песню, и другие звуки, в которые был погружён. Я почти терял сознание, во всяком случае, мне так казалось. Я хотел только одного теперь: чтобы это волшебное мгновенье какой-то космической связи, какого-то нереального, невозможного соединения, моего фантастического проникновения в чью-то тайну, длилось как можно дольше. Может быть, целую вечность. Лишь бы это длилось, не кончалось никогда. Никогда....

Никогда, ничего подобного я не чувствовал, не испытывал в своей жизни прежде. Я так сильно возжелал её. Возжелал так, как не желал ни одну женщину, ни одну из тех, которые были доступны и которых я всегда легко покорял. Возжелал горячо и страстно, и уже стал рисовать своим больным пьяным воображением откровенные сцены нашей близости, и уже представлял себе её трепещущее в моих объятьях тело, её жадные влажные губы на моём лице. Мне уже чудилось, как неистово и дико я покрываю поцелуями её лицо и шею, как обнажаю её грудь и ласкаю её, ненасытно изучая её, проникая в её тайну. Я уже почти почувствовал испарину на её теле и уже мысленно уловил её дрожь, дрожь возбуждения, передавшуюся мне. В мечтах я уже бесстыдно гладил её, познавая все изгибы её утончённого, фарфорового тела. Уже прикасался к влажной спине и упругим ягодицам, заходя всё дальше и дальше в своих фантазиях. И уже мысленно пробовал на вкус её кожу, немного солёную, ощущал эту соль на своих губах и всё отчаянней стремился туда, откуда ни я, ни она уже не вернёмся. Меня всего прошибло током, и я не понимал, что со мной происходит, и оттого хотел плакать. Это было не обычное возбуждение, привычное и знакомое мне. Это был самый настоящий транс, который завладел всеми моими инстинктами, и справиться с этим состояниям я не мог. Как ребёнок, как внезапно повзрослевший мальчишка, познавший неожиданно любовь, я сильно разволновался и в каком-то забытьи, в полуобморочном состоянии от своего нежданно–негаданно возникшего возбуждения, своей наэлектризованности, я поднялся из-за стола и неуверенной походкой, словно опасаясь, чего, потянулся к выходу. Желание прикоснуться к ней окончательно затуманило мою и без того уже теперь больную голову. В груди что-то неистово билось. Наверное, сердце. Эхо этих ударов отражалось в висках, и я чувствовал жгучую боль и в висках, и в сердце.

Когда я, преодолев путь длинною в вечность, оказался рядом с ней, то услышал удивительный запах. То был запах чистоты и света, ласковый и тонкий аромат, усиливший мой душевный трепет. Мне показалось, что я увидел её изнутри. Она светилась, из её недр наружу пробивалось солнце, и чистый хрустальный водопад горной реки обрушился с моей души, я понял, что по моим венам теперь течёт не кровь – слёзы. Это было не просто физическое влечение, это было желание проникнуть в её душу и завладеть ею. Всецело. Безоговорочно. Взять это сокровище себе и обладать им безраздельно. Стать единственным хозяином не только её тела, но и души. Так я думал. Она же смотрела на меня своим пронзительным, полным безысходности взглядом. В её глазах я видел мольбу о спасении, видел боль и страдание, видел бесконечное желание любить и всецело отдаваться этой любви. Сколько ещё оттенков было в этом взгляде, как я мог всё это увидеть в один миг, в одно мгновенье, в одно единственное фатальное мгновение, определившее её судьбу раз и навсегда.

Я едва коснулся её руки, как дикий звериный крик разрубил звенящую тишину. Солнце потухло. Осетинка и всё волшебство, сопровождающее её, исчезли. Я обернулся к столу и увидел несколько десятков глаз, застывших на мне. Пара из них принадлежала мужу красавицы.