Взгляд. Часть 2. Глава 4

***

Марат появился неожиданно, появился так, как появляются чародеи и маги, он возник ниоткуда в самый яркий и самый счастливый день моей жизни. Долгожданный день. И пусть с утра шёл дождь, пусть с утра отчим был зол на меня и мою мать, но я знал, что солнце сегодня обязательно будет. Обязательно. И вот, наконец, затянувшие всё небо стальные облака разошлись, и пронзительный дерзкий луч ворвался в мою сырую холодную комнату, в которой я своим детским чутким сердцем ждал чуда.

– Нико! Нико! – доносился с улицы голос соседа дяди Вано, – Нико! Я знаю, что ты дома, поди сюда, малыш, поди ко мне, мальчик!

Я бросил все свои сверхважные мальчишеские дела и, взобравшись на табурет, стоявший у окна, выглянул во двор. Дядя Вано замахал мне руками и стал опять звать, – Нико, давай сюда, малыш! Гости! У нас гости, Нико! – Я увидел у дома напротив скопление людей, знакомых и незнакомых, увидел, как мой отчим, услыхав соседа, вышел на крыльцо, увидел, как тётя Софико обнимала по очереди каких-то мужчин. Ловко выскочив из окна и преодолев изгородь, я оказался аккурат между дядей Вано и тётей Софико.

– Мальчик, беги до Егора, на станцию, вели ему немедленно ехать домой, скажи ему – друг его приехал, Виктор, с приятелем. Понял? – торопясь, боясь что-то упустить, говорил сосед.

– Понял, дядя Вано! – с готовностью выполнить любую просьбу горячо любимого мною соседа, отозвался я и побежал на станцию.

Егор, старший сын Вано и Софико, добрый и справедливый парень, несколько лет назад вернувшийся из армии, всегда заступался за меня, когда отчим свирепел. Егор был смелым и никого не боялся, а потому и жестокость Джано была ему нипочём. Мы, мальчишки, восхищались Егором, его смелостью, его твёрдостью духа. Мы все знали, что он служил в войсках ВМФ, выучился в Кронштадтском мореходном училище, распределился на атомный ракетный крейсер, но надолго в армии не задержался – вернулся домой. Мы очень гордились таким соседством и страшно завидовали Серго, младшему брату Егора, не без основания кичившемся своим легендарным родственником. У Егора был самый настоящий морской кортик. Однажды мне довелось подержать этот кортик в руках. С тех пор он мне снился. Во сне я чувствовал его тончайшую, холодящую руку, сталь, сверкающий холодным светом гранёный клинок и искусно витую рукоятку, которая так исполнительно и прилежно умещалась в моей ладони и приятно тяжелила руку.

– Егор, меня дядя Вано к тебя послал! Гости у вас, какой-то Виктор с приятелем! – кричал я, ничуть не утомившись долгой дорогой, палящим солнцем и собственной скоростью бега.

У Егора была старенькая, но ухоженная заботливым хозяином «Победа». Немедля, он открыл дверцу машины для меня и, обойдя её, сел за руль раритетного, сильно тарахтевшего, но, тем не менее, исправно перевозившего пассажиров авто. С минуту я, всё ещё пытаясь отдышаться, молчал, восторженно глядя на гордый профиль Егора. Тот, оценив моё возбуждённое состояние, не отрывая взгляда от дороги, достал откуда-то фляжку и, не проронив ни слова, протянул её мне. Жадно отхлебнув, я вернул фляжку хозяину, утеревшись рукавом рубахи.

– Егор, а кто такой Виктор? Что за Виктор такой?

– Дружок мой армейский.

– Ух, ты! Тоже моряк?

– А то!

– А форма у него тоже есть?

– Ну!

– И кортик морской?

– Ну! И кортик!

Я тут же стал мечтать о том, как армейский дружок Егора Виктор, который, конечно, никогда не расстаётся со своим кортиком, погостив, непременно захочет что-то оставить на память мне, соседскому мальчику Нико, который ради него побежал на станцию за Егором. И тогда, узнав о том, что я так сильно мечтаю о кортике, подарит его мне, а я с благодарностью возьму его и всю свою жизнь буду вспоминать этого замечательного Виктора и его, никому не известного, приятеля....

– А что за приятель у твоего Виктора, Егор?

– Не знаю пока.

– Он тоже моряк?

– Да почём я знаю, Нико! Обожди, сейчас приедем и всё поймём.

Егор замолчал и я, поглядывая то на дорогу, то на своего кумира-моряка, а ныне моего заступника-соседа, примолк тоже.

Когда мы подъехали к дому, гости уже ушли с улицы. Егор выскочил из машины, даже не заглушив двигатель, и кинулся во двор. Я побежал следом, оставив без внимания тарахтевшую «Победу».

– Егор!

– Витёк!

– Чертяга, Егорка!

– Витька, Витёк, брат!

Мужчины обнимались, целовались и хлопали друг друга по плечам и спине. Я наблюдал за этой трогательной сценой встречи двух моряков, как двух боевых друзей-фронтовиков, не видевших друг друга целую вечность, и не сразу заметил третьего, подошедшего вслед за Виктором.

– Знакомься, Егор, это Марат, мой друг детства, я тебе рассказывал о нём на службе, помнишь? В Ташкенте, помнишь, мы жили рядом и учились вместе, ну, помнишь?

Марат протянул Егору руку, а тот, ответив рукопожатием одной рукой, второй обнял Марата и похлопал его по спине.

– Да, да, помню! – подхватил Егор

– Сейчас он в Москве живёт, в большие люди выбился, в науку пошёл, синтезирует белок за каким-то лешим! – восторженно грохотал Виктор.

– Да ладно, Витёк, кончай, – попытался остановить бурю эмоций своего старинного приятеля Марат, – что ты, в самом деле, какие большие люди?

– Ладно, ладно, не спорьте! Пойдёмте в дом.

Я крутился, как щенок, подле новых людей в соседском доме. Тётя Софико, похожая на огромную счастливую птицу, всё что-то без умолку говорила, и говор её был похож на щебет. Так искренне рада она была приезду гостей. Хлопотала и радовалась. Дядя Вано полез в шкаф и достал оттуда выгоревшие на солнце армейские альбомы сына, а я, увидев в глубине открытого шкафа военную форму Егора, тихо подошёл к распахнутой двери и, уткнувшим в китель лицом, стал вдыхать этот неизвестный мне доселе запах. Наверное, именно тогда, в это мгновенье, я остро ощутил непреодолимое желание постичь прелесть заветной науки – служить Родине. И именно тогда я понял, как сильно я захотел вот так же прижаться к своему отцу, своему родному, большому и красивому отцу, который научит меня быть мужчиной, защищать Родину и родной дом. И маму. Мою маму. Тихую, нежную и добрую маму, терпящую этого изверга – ничтожного Джано. И так мне в эту минуту стало горько, что я заплакал. Тихонько заскулил, как щенок. Чья-то крепкая ладонь опустилась на моё плечо, и я обернулся. Передо мной стоял Марат, большой и красивый мужчина, с добрыми и умными глазами, такими, какие должны были быть у моего отца, и руки.... Такие руки – сильные и тёплые – могли быть у моего отца. Марат опустился передо мной на корточки и наши глаза поравнялись. Я постыдился своих слёз и тут же попытался перестать плакать, но слёзы предательски катились по щекам. Я стал грязной рукой утирать их, оставляя чёрные размазанные дороги на лице, но Марат перехватил своей богатырской рукой моё тонкое запястье и улыбнулся.

– Полно, малыш, не плачь! Пошли-ка лучше во двор, покажешь мне хозяйские владения! – Марат выставил свою пятерню, и я хлопнул по ней своей влажной ладошкой в знак того, что мы договорились – по рукам.

Мы с Маратом вдвоём уместились в гамаке и, срывая какие-то потрясающие ягоды с дерева, к которому был привязан наш гамак, ели их. И не было ничего вкуснее в мире, чем эта нежная мякоть, навсегда оставшаяся в моей памяти как символ новых ощущений в моей жизни и новых, невиданных доселе чувств. Марат лежал с закрытыми глазами, обняв меня одной рукой, а я, уютно устроившись на его плече, разглядывал его и нюхал. Я хотел запомнить его запах. Зачем? Я не знаю, просто хотел его знать и помнить. У Марата было горячее и упругое тело, источающее лёгкий запах пота и чего-то ещё, более тонкого, более нежного, менее уловимого. Мне нравился этот запах. И я подумал, что я должен всегда пахнуть так же. И тело. У меня должно быть такое тело. Потом, когда я вырасту, оно должно быть именно таким. И руки у меня должны быть такие же – бугристые, мощные, такие же загорелые с мостиками голубоватых вен. И грудь должна быть такая же – мускулистая, вздымающаяся, отчётливо выделяющаяся своими рельефами, которые я разглядывал сквозь белую тонкую майку Марата. Он ровно дышал, и грудь медленно поднималась и так же медленно опускалась. Не маленький, с горбинкой, как у орла, нос, тоже показался мне красивым. Впрочем, я не разбирался в красоте носов, но именно такой нос мне понравился. И уши, плотно прижатые, с замысловатыми лабиринтами в глубине, длинные чёрные ресницы, прямые, едва вздыбленные брови и большой лоб. Слегка раздвоенный, немного выдающийся подбородок, губы – верхняя губа тоньше нижней, но, всё равно, очень красивые. Всё мне понравилось в нём. А ещё голос... У него был удивительный голос. Таким голосом никто не обладал в нашем посёлке. Только такой голос мог проникнуть в моё сердце и остаться там навсегда, потому что именно такой мог быть у моего отца, именно такой....

В этот миг меня охватил неожиданный порыв обнять Марата, таким родным и желанным показался он мне в эти минуты, и я, немедленно поддавшись внезапно нахлынувшему чувству, прижался к нему, зарывшись лицом в его могучую шею.

– Папка! – прошептал я и испугался собственного шёпота. В этот миг мне показалось, что так, должно быть, повисает над пропастью неуклюжий и невнимательный путник, и только чудо, или чья-то добрая воля способны спасти его. У этого путника нет ничего, кроме стремительно несущихся в голове мыслей и секунд, обращённых в вечность, прошедших в ожидании спасения. Я затаился, и чувство стыда стало неумолимо надвигаться на меня, побуждая меня спасаться бегством. Но в этот миг рука Марата ещё крепче прижала меня к себе, и слёзы, предатели-слёзы, вновь хлынули из моих глаз, окропив шею спасителя, не давшему мне сорваться в пропасть.

– Папка, родненький! – сказал я тихо-тихо, так тихо, чтобы никто, даже я сам не услышал этого, но не сказать этих слов я не мог. С той самой минуты я стал верить в эту невероятную сказку, придуманную мной самим. В то, что обрёл, наконец, отца, и теперь и я, и моя мама будем счастливы.

– У тебя был отец? – Марат привстал, приподняв меня, и высвободил онемевшую руку.

– Был, но теперь у меня отчим. Джано Гогоберидзе. Он скоро умрёт – заявил я, тоже поменяв позу на более удобную, усевшись теперь уже напротив Марата, а не рядом с ним, что означало полную мою готовность поддержать диалог.

– То есть, как это умрёт? Он что, болен? – искренне изумился мой собеседник.

– Да, болен, и скоро умрёт, и мы с мамой будем одни. Знаете, какая у меня замечательная мама, она очень добрая и красивая. Она меня очень любит, а Джано не любит. Джано – ирод, так тётя Софико говорит про него, а мама ничего про него не говорит, и не плачет никогда, но и не улыбается, а папку своего я не помню, он умер, когда я был маленький, а Джано был долго без жены, тётя Софико говорит, что он прежнюю жену уморил, а зачем мама за него вышла, я не знаю, но думаю, что он и её уморить хочет, но он не успеет, потому что умрёт, а Егор сказал...