VI

В комнату осторожно вошёл Майкл.– Я слышал, в западной Германии дирижабли пускают. – Правда? – я отвернулся от влажных листьев папоротника и поставил лейку на холодный деревянный пол. – Надеюсь, жертв не было.– Жертвы есть всегда, – расстроенно сказал Майкл и сел на кровать. Увидев рядом с собой трость, подал её мне. Я отмахнулся:– Я пытаюсь обходиться без неё. Хотя бы не на улице. Хотя бы здесь.– Больно?– Когда настроение ни к чёрту, то ещё как. Но я уже начинаю вновь привыкать ходить свободно. Как Маргарет? Ей, надеюсь, лучше?– Она не хочет об этом разговаривать, – сказал Майкл. – Говорит-де рассказывать об этом ещё больнее. Не знаю, что на неё нашло в последние дни. Молчит целый день, почти не встаёт, не могу смотреть на неё спокойно – сердце кровью обливается. Может, ей нужен психолог или что-то типа того.– Ей нужно время, – ответил я и прошёл круг по комнате в полной тишине, чувствуя, как душный воздух разбивается о моё тусклое лицо. – Время лечит, как мы все это знаем.– Не всегда, – вздохнул парень и подошёл к слегка запылённому окну. – Маргарет не в состоянии пока ничего делать. – Я тоже только начал избавляться от трости, – я встал позади него. Его большой силуэт сиял в лучах утреннего солнца. – А ведь уже три года прошло. И потрясений тогда случилось в разы больше, сам знаешь. Но время заставило меня убрать мрачные мысли поглубже в голову и не вспоминать об этом никогда.– А ты не думал, что просто забыть недостаточно? – Думал. Каждую ночь думаю.– И как успехи?– Не думаю, что ты бы захотел услышать правдивый ответ, – я обошёл Майкла и встал возле подоконника и для вида, чтобы хоть чем-то занять руки, отодвинул горшок с цветком. От него остался след.Я смотрел вперёд, на улицу, где не было этого тягучего молчания, не было отчаяния в голосах людей, которых я отчётливо слышал каждый божий день. Они ходили по миру с угрюмыми лицами, плакали по ночам и прятались от яркого света в тенях своих каменных гробов, надеясь, что это пройдёт само собой. Все мы были такими. И я, и Майкл, и Маргарет, и даже Роберт с Гербертом. Мы жили практически вместе, но какой в этом смысл, если мы всё равно чувствовали себя одинокими? Я помню эти тяжёлые взгляды, но понять, что же за ними скрыто, так и не смог. Майкл смотрел на меня, и мне становилось сначала страшно, потом по телу разливался ртутью холод, а затем наступало тепло.Он тоже был в отчаянии. Как и все мы.– Я так больше не могу, – я услышал сдавленный горем голос Майкла. Услышал, но не обернулся. –  Помоги мне, Генри. Я сделаю всё, что угодно.Я не отвечал несколько мгновений, но за это время успел осознать, что так и не понял смысла его просьбы.– Помочь с чем? Как я тебе, чёрт возьми, могу помочь, если никто так и не смог помочь мне?! – обернувшись, я яростным взглядом посмотрел на Майкла. Он выглядел очень подавленно. Мой голос оглушил эту комнату и нас заодно, отчего в ушах стоял неровный, уже затихающий гул. – Ты смог выжить. Не знаю, смогу ли я. Маргарет... она... она ещё так молода, – на его глазах выступили слёзы. Я продолжал смотреть на парня. – Помощь нужна и ей, и мне. Она будет отказываться, она не хочет выносить сор из избы, но... как я могу оставаться в стороне, зная, как она страдает?– Я не избавитель от боли, Майкл. Пойми меня тоже. Я не смогу вечно впитывать всё, как губка. Я не железный, и никто из нас не смог бы выдержать всего того, что пережили все люди в этом треклятом городе. Знаешь, почему мы до сих пор живы? Как ты там говорил? Надежда? Так вот, у нас она есть. И, как видишь, её нам вполне достаточно, чтобы продолжать существовать. А уж жить мы должны сами, так что не думаю, что я смогу выдержать то горе, что обрушилось на вас обоих, – я нервно теребил листок злосчастного папоротника. Во мне кипела беспричинная ярость на Майкла. Он не виноват: парень просто искал укрытия от этого ада и думал, что найдёт его во мне. Но кто же знал, что я сам полон этой жёлчи? – Я не хочу тебя обидеть, Майкл. Хочу, чтобы ты жил счастливо с Маргарет, потому что вы достойны лучшего. Лучшего, чем этот город, чем эти треклятые поля и Берг. Просто нам всем не повезло. И потеря ребёнка – это нормально для здешних мест. Почти каждая его потеряла в этом доме. Майкл смотрел на меня с неприкрытой злобой.– Как ты можешь такое говорить о ней? Она не такая, как все. Она справится, и всё будет у нас хорошо, и не смей говорит так о моей жене, понял меня?!– Так скажи ей это в лицо, – тихо ответил я и открыл окно, впуская вихрь жаркого воздуха.

Днём всё было тихо. Ветер унялся и хоть на один день перестал трепать колосья империи Берга. Люди исчезли с улиц, стоило штилю восторжествовать, и уже после полудня на дороге, ведущей куда-то далеко за горизонт, не было ни души – лишь песок ровно лежал на ней и, казалось, ещё чуть-чуть – и природа захочет похоронить нас заживо под огромной горой из перемолотых костей наших друзей и врагов. А чего ещё надо людям, которые и без того разочарованы в жизни? Уже три года я не мог определиться, чего же хотел на самом деле. Как только у меня забрали дом за неуплату налогов, как только все вещи вынесли, а затем их тут же растащили воры и бедняки, как только последняя дверь и створка окна захлопнулись навсегда, оставив в воздухе маленькое облачко пыли, во мне словно что-то оборвалось – ниточка, связывавшая меня с маленьким большим миром с грохотом треснула, и я на огромной скорости полетел вниз, в бездонную пропасть серых скучных дней и однообразных разговоров об одном и том же. Я тонул в этой грязи, не мог нормально вздохнуть, не вспомнив о прошлой счастливой жизни, меня прижимало ко дну всё сильнее и сильнее, выдавливая остатки человечности и осколки незримого, уже давно забытого счастья, пока однажды мои лёгкие не стали полны, и я мог больше не сокрушаться о том, что случилось. Я потерял всё. Да, так бывает. И это нормально.И даже стоя посреди пыльной полупустой комнаты-оранжереи, я не мог понять, зачем я этим занимаюсь вот уже три года. Потратил их в никуда, скинул в пропасть вместе с собой, словно цепи с нашейными камнями, что тянули меня на дно. Какие-то цветы, какая-то кровать, какой-то пейзаж за окном. Стены с поблекшим цветочным узором и старые деревянные окна. Пыльные шкафы и неровный пол. Моя комната была обителью раздражения и отчаяния, скрючившийся комок иллюзий и страхов, огромный вал предрассудков и желаний, противоречивших им. Я был эпицентром, и всё это бы закончилось только лишь с моей смертью.Но кто дал бы мне умереть, когда вокруг творился такой хаос?Я вдруг почувствовал невообразимую жару. Захотелось окунуться в ледяное озеро посреди Арктики и остаться в нём на какое-то время. Но ничего лучше, кроме как пойти в общую душевую и умыться, я не придумал.Общая ванная находилась в конце длинного коридора на втором этаже, скрытая в тени отсутствия окон. Люди стремились туда каждый раз, когда ветер стихал, а солнце вставало в зените. Длинная очередь из отчаявшихся работяг, одиноких женщин и их детей. Маленькие ребятишки цеплялись к подолам длинных платьев и с интересом и страхом рассматривали окружающих. Однако сегодня никого возле входа не оказалось.Я зашёл в маленькую комнату и запер дверь. Открыл кран с холодной водой. Посмотрел в пыльное зеркало. Набрал в трясущиеся руки чуть тёплую воду и омыл ею лицо. В голову ударил освежающий шторм, затем так же быстро стих. Выключил кран. В зеркале отражалось чужое лицо. Нет, не моё, абсолютно другое. Я так долго старался не разглядывать себя, не смотреть на огрубевшую кожу, впавшие глаза и тонкую полоску потрескавшихся губ. В зрачках отражался отблеск единственной лампы, висящей под потолком. Я вышел из ванной и услышал тихий шёпот людях, сидящих в своих комнатах. – Верн, не надо так, – сказала женщина хрипло. – Не бегай за этими бабушками, не мешай им.– Но я хочу помочь! – послышался тонкий мальчишеский голосок. – Тебе ведь надо!– Хватит, Верн. Я сказала, не надо. Мы сами справимся.– Ну мам!Я прошёл дальше, не желая выслушиваться в этот разговор – уж слишком тяжело слушать страх в голосе мальчика, хриплый предсмертный голос матери. Прошёл чуть дальше. Гул старого рефрижератора равномерно заполнял пространство коридора, старые коробки всё так же лежали на старом полу. Из другой комнаты я услышал мутные голоса пьяниц, что делали самогон в одном из подвалов старых заброшенных домов. Они спорили о политике Германии и чуть ли не срывались на крик и бросались в драку. Такие мероприятия обычно заканчивались тем, что кто-то решался вызвать полицию из большого города, а когда они приезжали на своей чёрной, почти новой машине, то было уже поздно – кто-то уже оказывался мёртв.Пока в этих коридорах есть хоть какой-то людской шум, пока рефрижератор будет работать, пока внизу будет играть радиола – здесь будет жизнь. Тусклое, блёклое и совершенно странное подобие жизни; болото, в котором все мы барахтаемся и тянем друг друга на дно. Большие амбиции и маленькие возможности. Вдруг на первом этаже послышался шум голосов.

Мы стояли вокруг свежего трупа.– Он ведь хотел увидеть бурю, – еле прошептала Клара, и её голос потонул в тишине. – За что бог с ним так?– Вряд ли это бог, – ответил Роберт. – Был бы он злым, то никогда бы не сделать такого. Джордж наверняка был хорошим человеком, и лишать его жизни – сущая несправедливость.Герберт, что сидел напротив Робби, бросил на него злобный взгляд. – Мы не знаем, отчего он умер.– А разве нам это нужно?– Почему нет?– А почему да?!– А что нам ещё остаётся? – вздохнул вдруг я, и несколько пар пытливых глаз устремились на моё измождённое временем лицо. Я оглядел эту компанию и понял, что если не начну говорить, то ком в моём горле раздавит меня изнутри, так и не позволив высказаться. – Джордж умер. Мы обвиняем бога. Мы делаем всё, чтобы переложить ответственность за его смерть на других, даже осознавая, что мы никак к этому не причастны. Но это только на первый взгляд. Каждый из нас хотел бы, чтобы он жил дальше, вплоть до момента нашей собственной смерти. Нам было бы легче так, но не легче ему. Так что нам стоило бы поблагодарить бога, что он лишний раз показал нам, насколько нам плевать на других.Вновь воцарилась тишина. Клара, Роберт и Герберт понуро смотрели сначала мне в глаза, затем опустили тусклые взгляды в пол. Их губы дёргались, словно они хотели что-то возразить, оспорить всё то, что я сказал, но ответные выпады не слетали с их губ, и в маленькой комнате всё ещё царила тишина. Такая тишина, которая бывает обычно на кладбищах. Это отнюдь не мёртвое молчание. В комнате нет резкого запаха смерти. Нет и цветущего аромата жизни. Как и в любую минуту на нашей планете. Нет возбуждения. Нет страстей. Нет ничего, что бы могло передать тяжесть, что легла на все наши плечи.В одну секунду я почувствовал, что комната стала очень маленькой для нас пятерых. Блёклые разваливающиеся стены сдвигались, сыпалась невидимая пыль и побелка, тряслась мебель и разбивались графины и стаканы. Казалось, ещё немного – и нас превратят в сплошное месиво из страхов, надежд и желаний. Мы бы стали единым целым, и на миг мне показалась это хорошей, просто замечательной идеей.– Ты прав, Генри, – с неким просветлением глазах ответила Клара. – Ты ведь абсолютно прав.– Он сказал какую-то ересь и теперь прав? – возмутился Роберт. Как и обычно. – Ты считаешь это верным? Ну, все его слова.– Это моё дело, что я считаю верным, а что – нет, – резко сказала она. В глазах показалась искорка гнева. – Когда ты уже, наконец, поймёшь, что не всё вращается вокруг тебя, Роберт? Никто из нас не обязан делать то, что ты считаешь истинно верным. Слишком много на себя берёшь. Тупой старик! Да, я это сказала! И не надо смотреть на меня так! Как будто ты не знал, что рано или поздно кто-нибудь об этом скажет. – Хватит вам, – осадил их Герберт. – Мы не для этого сюда пришли.– А по-моему, смерть Джорджа прекрасно показывает, кто из нас настоящая сволочь, да, Роберт?Я бросил взгляд на ещё тёплое тело, лежащее на холодной кровати. Он был одет в свой лучший костюм из вельвета, привезённый откуда-то издалека. Сквозь закрытые веки его глаза могли бы сказать многое, не будь он мёртв. Но мне, увы, не повезло, и узнать, что бы Джордж сказал в этой сложной ситуации, я не смог. – Почему ты постоянно лезешь, куда тебя не просят, а? – злобно, в своей обычной манере, ответил Роберт, и лицо его налилось краской. Маленькие кулачки сжались. – Тебе бы вечно сказать своё веское слово! Но ничего полезного ты сказать не можешь и никогда не могла! – Заткнитесь оба! – крикнул я, и крик потонул в маленьком бетонном гробу. Клара и Роберт одновременно испуганно и удивлённо посмотрели на меня. Мне хотелось разорвать обоих на кусочки, порвать их, как бумажный лист и забыть, словно страшный сон. Они выглядели жалкими, слишком жалкими, чтобы по-настоящему жалеть. Это чувство зарождалось во мне едкими медленными порывами, отравляя душу каждый раз, когда я наблюдал такую сцену; эти люди были в некотором роде опора Джорджа, а они делали из этого чёртов спектакль по выяснению отношений. – Как вы вообще можете обсуждать это перед трупом товарища? – уже тише сказал я. – Где ваша совесть? Где ваше уважение к мертвецу? И почему вы иногда оба бываете такими тварями, что не можете совладать с собой даже перед мёртвым телом?!Они вновь опустили свой взгляд. – Не надо опускать глаза в пол, это не поможет! – яростно продолжал я, не в силах остановиться. Такая жуткая несправедливость по отношению к пусть не самому близкому другу задела меня. – Просто поймите: чтобы перестать ругаться, нужно идти к общей цели, а не тянуть одеяло на себя, а потом возмущаться, что у тебя его отобрали! Найдите, наконец, компромисс. Или вы даже на это не способны?!Я вышел из комнаты так быстро, настолько это был возможно без трости – мне нужно было отучать себя от неё – и буквально выбежал из дома, оставив утопать в своей же грязи и грехах людей, которых я мог назвать знакомыми или чуть больше, чем знакомыми. Мне было бы не всё равно, если они вдруг умрут, но то, как они себя вели, заставляло меня отгородиться ото всех и больше никогда не показываться им на глаза – слишком уж много жёлчи они выплёвывают на просторные цветущие земли. Я шёл по дороге в никуда. Просто двигался вперёд, рассекал воздух, поднимал ввысь клубы песка и пыли, смотрел на сияющее безмятежное солнце и медленные громады облаков в небе. С каждым днём их становилось всё больше, с каждым днём я всё больше замечал, что жизнь наша меняется, но отнюдь не в лучшую сторону. Буря близка, и она станет нашей расплатой за всё то, что мы успели сотворить с теми, кого называли своими друзьями.

На похороны Джорджа я не пришёл. Не хотелось мне смотреть на тех лицемеров, что пришли погрустить в окружении таких же простофиль. Не хотелось чувствовать на себе тот гнёт скорби, что нёс этот обряд. Я знал, как это будет: в лесу гробовщик найдёт могилу на окраине местного кладбища, подыщет дешёвый гроб с тонкой обивкой из хлопка, кто-то закажет панихиду в церкви. Все люди наверняка сидели в часовне и молились Богу, чтобы вечная душа Джорджа попала в рай. Священники пели песни, а затем вышел кто-нибудь вместо меня и рассказал, каким Джордж был хорошим при жизни. Самое смешное заключалось в том, что никто никогда и не знал, каков он был на самом деле. Я знал.Это всё лицемерие. Маски. Ложь. Предательство. Грустить нужно не в день, когда человека хоронят, а до того, когда человек умирает. В любой момент могла тяжёлой волной накатить грусть, захлестнуть с головой. От осознания того, что рано или поздно такой прекрасный человек умрёт, слёзы наворачивались сами собой. От осознания того, что это скоро произойдёт, ком вставал в горле. И никто не мог предсказать точную дату – всё случилось слишком спонтанно, неожиданно. Я пришёл на кладбище однажды утром, когда рассвет ещё только брезжил на горизонте и в небе сияли последние, самые яркие звёзды, вдохнул поглубже наполненный смрадом одиночества воздух. Возложил на могилу цветы, огляделся вокруг, проскользнув взглядом по полумраку умирающего, наполовину вырубленного людьми леса, и просто постоял в тишине под сенью деревьев вдали от лицемерия и лжи. В тот момент мне удалось почувствовать, что я – настоящий живой человек. И чувствовал, что со смертью Джорджа что-то изменилось. К сожалению, не в нашу пользу.