Колыбель солнца (λίκνο του ήλιου)

По утрам она открывала кухонное окно, впуская ветер в пространство четырёх стен, и заваривала душистый черничный чай, в то время как окраины города, просыпаясь ото сна, стряхивали со своих плеч остатки дрёмы. После она спешила по делам, минуя узкие улочки и не случившиеся открытыми двери. Но спешила не в привычном для нас понимании. Обладая врождённой особенностью, даже опоздав, приходить вовремя, и столь же врождённой нетерпимостью к суете она спешила, подмечая все мелочи постоянно меняющегося вокруг бытия.

Закончив дела, она возвращалась домой дорогой непременно длинной. Не потому что не хотела возвращаться, а потому что считала последние часы уходящего дня самыми прекрасными в сутках. Дома она ставила чайник и становилась невидимым зрителем, вдыхая книжный аромат страниц.

Но порой в её городе случались грозы. У этих гроз была одна забавная особенность: случались они исключительно ночью. В их преддверии тени жались по углам. А обезумевший от счастья ветер срывал ненароком забытые на лесках вещи да плохо приколоченные вывески. Но с приближением ночи умолкал и он. Уступая место тишине. Тишине, что порой казалась сродни вакууму. В такие часы особенно хорошо слышны собственные мысли и ритмичное постукивание сердца. После полуночи же в город приходил дождь, возвращая многообразие звуков. Порой в её городе случались грозы. После них утренний воздух был пропитан озоном. В эти дни она открывала все окна и двери, впуская ветер в пространство её небольшой квартирки. И вдыхала его полной грудью, пока заваривала в термос чай да бережно укутывала в пергамент бумаги аккуратные ломтики хлеба. После – набрасывала на тонкие плечи пушистый молочный шарф и направлялась на улицу Хризантем, оставляя все печали и тревоги прошедших дней. Дорогу на улицу Хризантем она знала наизусть. Наощупь. До последнего изгиба цветочной изгороди. Знала не потому что ходила туда чаще всего. Нет. Просто это казалось ей чем-то очень важным. Чем-то, что просто невозможно было забыть. Чем-то, что она просто не могла забыть. И вот каждый раз в конце её пути вырисовывалась старая деревянная дверь, некогда имевшая золотой окрас, но с годами ставшая песочного оттенка. Дверь, что оказывалась всегда открытой к её приходу. Ведь на пороге её уже ожидала пара нетерпеливых глаз, принадлежавших милой в своей забавности девушке. Девушке, чьё имя заключало в себе покой. Она тихо смеялась, увидав своего гостя, и протягивала ему руку. Как бы намекая: тебя здесь давно ждут, нам пора спешить. И они спешили. Спешили по мощёным узким улочкам и по коричневым черепичным крышам. Спешили навстречу солнцу, на самую окраину города. Туда, где верхушки домов соприкасались с водной гладью. Чтобы, прибыв туда, упасть в горизонталь тёплой керамики крыши, устремляя свой взгляд в бесконечную даль. Это место называлось λίκνο του ήλιου, что в переводе с греческого означало "Колыбель солнца". Ведь там, на горизонте, виднелись вершины двух гор. И солнце каждую ночь тонуло в расщелине между ними, утопая в водах горной реки. В обычные дни тут заканчивался город и начиналось поле. Но после гроз оно превращалось в море. Тонкой струйкой в небо струился пар. Девушка сидела в позе лотоса, попивая чай, и наблюдала за тем, как её подруга, сидя у самого края и болтая ногами в воде, мастерит очередной бумажный самолётик. – Как думаешь, куда он идёт? – вдруг спросила спутница, заканчивая бумажный истребитель. Девушка лишь пожала плечами, делая глоток и провожая взглядом пущенный в неё лист бумаги. Она думала о том, что в подобные моменты все не случившиеся открытыми иль случившиеся открытыми лишь на миг двери совершенно не имеют никакого значения. Впрочем, как и множество иных вещей. Она просто была счастлива ощущать себя частью всего этого сложного механизма, имя которому – жизнь.Череду мыслей прервал выкрик. Выкрик, что наполнил пространство вокруг звенящими частичками радости и восторга. По воде шёл поезд, стремительно рассекая водную гладь. Вскоре он скрылся в расщелине между скалами. А ещё через пару минут стих и стук колёс и водная гладь приняла свойственный ей внешний вид. – До всегдания, – проговорила она, улыбаясь.