Глава 42

Та зима выдалась для меня особенно сложной. То ли из-за ступенек в подъезде, а может, вследствие того что начал сказываться мой генетический порок. Либо мне просто уже надоело быть собакой. Я жаждал сменить обличье, освободиться от него. Одинокие безрадостные дни свои я проводил, уныло таращась в окно, наблюдая за проходящими внизу людьми: все они спешили по своим неотложным делам, все с важными предназначениями. А я? Торчал в квартире. Не мог отпереть дверь, выйти на улицу и поприветствовать их. Но даже если бы я выбрался на улицу поприветствовать их, то как бы я разговаривал с ними своим не приспособленным к речи собачьим языком? Я ведь даже руки пожать не мог. А как мне хотелось поболтать с людьми! Как я хотел влиться в их жизнь, разъяснить ее смысл! Я жаждал участвовать в жизни, а не рассматривать ее, я стремился не просто оказывать дружескую поддержку, а судить мир. Оглядываясь назад, могу сказать, что именно мое умственное состояние и взгляды на жизнь притягивали меня к автомобилю, а его — ко мне. То, что мы проявляем, находится впереди нас. Поздним вечером мы шли из Парка добровольцев. Из-за погодных условий наша обычная прогулка затянулась. Было не тепло и не холодно, дул мягкий ветерок, падал снег. Помнится, снег всегда меня тревожил. Сиэтл — это дождь. Либо теплый, либо холодный. Дождь — вот что такое Сиэтл. Не снег. В Сиэтле слишком много холмов, они снег не приемлют. Тем не менее снег все-таки шел. Когда мы возвращались домой, Дэнни, как правило, отстегивал меня с поводка, и в тот вечер я отбежал от него довольно далеко. Я смотрел, как на тротуар и дорогу падают снежинки, образуя тонкий пушистый слой на пустынной Десятой авеню. — Энцо! — позвал меня Дэнни и громко свистнул. Я вскинул морду. Он стоял на противоположной стороне улицы Алоха. — Беги ко мне! Он похлопал себя по бедру, и я вдруг почувствовав себя оторванным от Дэнни, отделенным не обычной двухполосной улицей, а целым миром, и метнулся к нему. Шины не взвизгнули, заскрипели, как они обычно это делают. Асфальт был покрыт тонким слоем снега. Поэтому шипы зашуршали. Они зашептали. А затем я ощутил удар. «Как глупо, — подумал я. — Глупый я глупый. Самый дурной дурак. Глупейшая собака на планете, и еще мечтаю стать человеком. Дурень я набитый, вот кто я». — Успокойся, малыш. — Он поднял меня. Руки у него были теплые. — Я не заметил… — Да я знаю. — Он выскочил так внезапно… — Понимаю. Я все видел. Дэнни держал меня. Прижимал к себе. — Чем я могу вам помочь? — Нам до дома еще несколько кварталов. Нести его тяжело. Подвезите нас. — Да, конечно, но… — Мне все ясно. Вы пытались остановить машину на мокром от снега асфальте. — Я никогда еще не сбивал собак. — Вы его не сбили, а только чуть задели бампером. — Простите, мне так неловко… — Он напуган больше вас. — Никогда еще… — То, что случилось, уже не важно, — сказал Дэнни. — Давайте думать о том, что может случиться. Садитесь в машину. — Да, — ответил юноша. — Совсем молодой. Тинейджер. — Куда ехать? — Все нормально, — проговорил Дэнни, усаживаясь на заднее сиденье и устраивая меня на коленях. — Сделайте глубокий вдох, и поехали.

***

Айртон Сенна не должен был умирать. Эта мысль пришла ко мне как откровение и отдалась болью, когда я лежал на заднем сиденье машины Дэнни.

Мы ехали в ветлечебницу. Я вдруг ясно понял: Сенна не должен был умереть. На трассе Гран-при в городке Имола. На повороте Тамбурелло. Он мог уйти оттуда живым. В субботу, за день до гонки, Рубенс Баррикелло, друг и протеже Сенны, серьезно пострадал на трассе. Еще один гонщик, Роланд Ратценбергер, погиб во время тренировочного заезда. Сенна забеспокоился, меры безопасности показались ему недостаточными. Утром в воскресенье, вдень гонок, он собрал пилотов и предложил создать новую группу по наблюдению за мерами безопасности. Его выбрали председателем. Говорят, ощущение у него перед теми гонками Гран-при Сан-Марино было двойственное. Именно в то воскресенье он всерьез задумался о том, чтобы расстаться со спортом. В тот злополучный день, первого мая одна тысяча девятьсот четвертого года, Сенна принял участие в гонках. Его машина не прошла печально известный поворот Тамбурелло, крайне опасный и скоростной, она сошла с трека на скорости около двухсот километров в час и врезалась в бетонное ограждение. Часть сломавшейся подвески пробила шлем Сенны. Он умер мгновенно. А может быть, он умер в вертолете на пути в больницу, куда его отправили, вытащив из-под обломков машины. Сенна остается загадкой — и в жизни, и в смерти. О его гибели спорят по сей день. Камера, установленная в машине, странным образом исчезла. Различаются и отчеты о смерти. Вмешались высшие чины Международной автомобильной федерации. Известно, что в Италии, если гонщик умирает на трассе, расследование начинается сразу же, а гонки прекращаются. Известно также, что отмена гонок несет ФИА гигантские потери — недополучаются спонсорские деньги, падает доход от показа гонок по телевидению, и так далее. То есть коммерческая часть рушится мгновенно. Однако если гонщик умирает на пути в больницу, например в вертолете, гонки продолжаются.

Известно, что первым после аварии к Сенне подбежал Сидни Уоткинс, который позднее рассказывал: «Мы вытащили его из кабины и положили на землю. В этот момент он вздохнул, и хотя я агностик, все равно могу поклясться, что видел, как отлетела его душа». Знает ли кто-нибудь полную правду о смерти Айртона Сенны, тридцатичетырехлетнего гонщика? Я знаю, и я сейчас скажу ее вам. Его боготворили, обожали, им восхищались, его славили и уважали. При жизни и после смерти. Он — великий человек. Великим он был. Он навсегда останется великим. В тот день он умер, потому что тело его отслужило, выполнило свое предназначение. Душа его свершила все, для чего приходила в мир, узнала все, что ей было предначертано узнать, и улетела с миром.

Пока Дэнни мчался к доктору, чтобы тот подлатал меня, я понял: если бы я сделал здесь, на земле, все, к чему был призван, если бы к моменту аварии познал все, мне необходимое, я бы сбросил свою оболочку в ту же секунду, когда машина ударила меня, умер бы на месте. Но я не умер. Поскольку не закончил свои земные дела. Для меня еще осталась здесь кое-какая работа.