Глава 18

Возвращение в Нью-Йорк было как возвращение в сон, в котором ты уже был, но всё равно не узнаёшь улицы. Снег в аэропорту. Пластиковые стаканчики с кофе. Чужие разговоры. Шарф, который пах Венецией, пропитывался холодом Лонг-Айленда.    Казалось, город остался на паузе — как сцена, которая ждёт актёра. Но пока я ехал домой, пока смотрел на окна и огни, я чувствовал: я другой. И теперь не могу войти в прежнюю жизнь, как в старый костюм. Он не налезает на плечи.    В квартире пахло тишиной. Изабелль сразу пошла перебирать чемоданы, потом устала присела, положила руки на живот и просто сидела, глядя в одну точку.    — Всё в порядке? — спросил я.    — Да. Просто хочется… замереть. Чтобы не исчезло. Всё это.    Я кивнул. Понимал. Венеция оставила шепот в нашей коже. А Нью-Йорк требовал шума.    Следующие дни были странными. Мы возвращались к жизни, но уже не к той, что была до. Она начинала делать скриншоты из реальности: суп на плите, пара носочков, которые ей кто-то подарил, книга о родах, открытая на странице про дыхание. Я пытался читать сценарий, но не мог сосредоточиться. В голове всё ещё звучало: Удары сердца, глухие, как эхом в темноте.  Однажды я проснулся в пять утра — она уже не спала, сидела у окна, пила чай.    — Что-то случилось?    — Нет. Просто не могу уснуть. Слишком много всего внутри.    — Хочешь выйти?    Мы накинули пальто поверх пижамы и пошли — босиком в ботинках, смеясь от абсурдности. Город был ещё сонным. Дворник ругался на снег, автобус дышал паром. Мы шли по Бруклину, как будто не было ни свадьбы, ни УЗИ, ни тревог — только двое. Я и она. Наедине с утренним воздухом.    — Мне страшно, — сказала она. — Не от ребёнка. От будущего. Что если ты передумаешь? Что если ты поймёшь, что не готов?    Я остановился, взял её за руки.    — Я боюсь тоже. Но я выбрал не храбрость. Я выбрал тебя.    Она слабо улыбнулась:    — Это и есть храбрость, наверное.                              * * *   Я снова начал ходить на репетиции. Театр встречал меня, как старый друг, которого ты не видел годами. Прежняя сцена. Прежние кресла. Но я чувствовал себя иначе. Как будто играл роль, но больше не полностью ей принадлежал.    Изабелль иногда приходила — тихо садилась в угол и просто смотрела. Я видел, как она улыбается, когда я забываю текст и чертыхаюсь, как кивает, если сцена звучит честно.    В один вечер она сказала:    — Знаешь, ты не играешь — ты вспоминаешь.    — Что?    — Каково это — быть живым.    Я не ответил. Только обнял её. Потому что внутри опять зазвучало сердце — не моё, не её. А наше. Там, где раньше был страх, теперь — музыка.                            * * *    На кухне всё чаще появлялись заметки на стикерах.  «Купить молоко». «Записаться к врачу».  И однажды — просто надпись на зеркале губной помадой:  «Ты справишься. Потому что ты — мой».    Я не стал стирать. Просто стоял, смотрел и думал: я ведь правда справлюсь. Даже если боюсь. Даже если не знаю, как. Потому что теперь я не один.                              * * *   Февраль тянулся к марту, как тёплая рука — к ладони. Мы учились жить в паре, где «я» уже не звучит отдельно от «мы». И в каждой детали — от обеда до перепалки из-за слишком горячей воды — я ощущал: это начало. Не новой главы. Нового мира.    Я не знал, каким будет наш ребёнок. Каким отцом я окажусь. Но знал одно: я уже не мог представить день, в котором её бы не было. И когда она засыпала на моём плече, дыша ровно и спокойно, я впервые в жизни чувствовал себя на месте.    Как на сцене, где не нужен текст.  Где всё — по-настоящему.  Где ты не играешь.  Ты живёшь.      Через неделю мы пошли на УЗИ. На этот раз — без тревоги, без сомнений. Просто с волнением, которое невозможно ни описать, ни скрыть. В коридоре клиники пахло лавандой и антисептиком, в зале сидели такие же, как мы — пары с папками, ожиданием и веками под глазами.    Изабелль крепко сжала мою руку, пока её звали в кабинет. Я пошёл с ней, как будто боялся упустить момент, когда вселенная скажет что-то важное.    Врач была доброжелательной женщиной с мягким голосом.    — Ну что ж. Посмотрим, кто к вам идёт.    На экране замерцало изображение. Я всё ещё не понимал, как можно что-то различить в этих пятнах, но вдруг услышал, как Изабелль затаила дыхание.    — Видите? — Врач обвела пальцем тень. — Вот он. Мальчик.    Я не сразу понял.    — Мальчик? — переспросил.    — Да. Мальчик, — улыбнулась она. — Поздравляю, папа.    Слово «папа» ударило куда-то глубоко. Мальчик. Сын.Я засмеялся. Потом поцеловал Изабелль в висок, не в силах сказать хоть что-то разумное.    На улице шёл снег. Мы шли молча, пока я вдруг не выдохнул:    — Джеймс.    — Что? — Изабелль повернулась ко мне.    — Я бы хотел назвать его Джеймс. В честь моего дедушки. Он был… таким, каким я хочу стать. Добрым. Справедливым. Настоящим. Он заменил мне отца.  Изабелль подумала. Потом медленно кивнула.    — Джеймс… звучит красиво.  Она посмотрела на свой живот и погладила его.    — Привет, Джеймс, — прошептала она.    Я сжал её руку, и в тот момент мне показалось, что даже улицы Нью-Йорка стали тише. Как будто весь город слушал. Прислушивался к имени, которое только-только родилось — как обещание, как молитва.    Джеймс.  Мой сын.    И всё в мире вдруг обрело смысл.

                            * * *

Снег всё ещё лежал на подоконнике, хотя март уже стучал в стекло каплями дождя. Мы жили между сезонами — как будто и внутри тоже: между страхом и надеждой, между будущим и прошлым, которое не спрашивает, прежде чем вернуться.

Утром в стопке писем я нашёл конверт без обратного адреса. Бумага старая, чуть потрёпанная. Почерк — размашистый, будто написанный человеком, который долго молчал и не знал, как начать.

Я сначала не открыл. Просто держал в руке и смотрел, как Изабелль заваривает чай. Её движения стали медленнее в последнее время. Иногда она останавливалась посреди комнаты — как будто ловила дыхание. Я спрашивал, всё ли в порядке. Она кивала. Но я знал: что-то не так.

Позже, когда она ушла в душ, я вскрыл конверт. Внутри было одно письмо. Две страницы, пожелтевшие от времени.

_«Если ты читаешь это, значит, я не рядом. Я не был тем, кем должен был быть. Я ушёл. Боялся, что сделаю только хуже. Но я всегда думал о тебе, сын.

Не знаю, каким ты стал. Но если ты держишь это письмо — значит, ты стал мужчиной.

Мне жаль. Но и… спасибо. Ты был моей надеждой, даже если я этого не заслужил.

Поступай по совести. Люби. Защищай своих. И помни: даже те, кто ошибся, могут хотеть для тебя добра.

Твой отец.»_

Я перечитывал несколько раз. Не знал, зачем. Наверное, чтобы найти в этих строчках хоть намёк на то, чего мне всегда не хватало — опоры. Хотя бы воспоминания.

Изабелль вышла из душа с полотенцем на плечах и села рядом. Я спрятал письмо в карман.

— Ты дрожишь, — сказала она.— Просто… день такой.— Хочешь поговорить?— Нет. Пока нет.

Через пару дней мы пошли на плановый осмотр. Я держал её за руку, как всегда. Но чувствовал, что пальцы у неё стали холоднее. Как будто тело знало раньше, чем ум.

Врач, пожилая женщина с аккуратной причёской и серьёзными глазами, долго смотрела экран. Что-то записывала. Потом повернулась к нам.

— Есть небольшие осложнения, — спокойно сказала она. — Пока нет серьёзной угрозы, но нужно будет наблюдаться чаще. Возможно, придётся полежать в больнице на последних неделях.

Изабелль кивнула. Ни слова, ни испуга. Только сжала мою руку сильнее.

Я молчал. Потому что сердце било слишком громко. Потому что я уже видел в этом коридоре слёзы. Стены, которые запоминают страх.

Выйдя, мы молчали. Прошли два квартала, пока она не остановилась.

— Скажи что-нибудь, — попросила она.— Я боюсь, — выдохнул я. — Больше, чем когда-либо.— Я тоже, — сказала она. — Но это не остановит меня. Не остановит нас.

Я обнял её. Не как герой. Не как защитник. А просто — как человек, который вдруг понял, что не может потерять.

Вечером, когда она заснула, я снова достал письмо. Сел на полу, спиной к дивану.

— Я не знаю, что ты хотел, — сказал я вслух. — Но я знаю, чего хочу я.

Я хочу быть рядом. Не исчезать. Не писать письма через двадцать лет.

Я хочу быть для Джеймса тем, кого я сам всё детство искал.

Я не знаю, получится ли. Но я попробую. Потому что теперь, когда сердце звучит вдвое громче — на двоих — нельзя больше убегать.

В спальне Изабелль тихо дышала. Я подошёл, сел рядом и положил руку ей на живот. Мальчик. Мой сын. Джеймс.

— Привет, — прошептал я. — Я здесь.

И впервые за весь день стало по-настоящему тихо. Тишина — не от страха. От веры.