Глава 12

Я вышел из студии в тот день с тяжестью в груди. Никаких громких слов, оваций, фанфар. Только я, улицы Нью-Йорка и голос агента в голове:

- Тебя не взяли на роль Майкла Корлеоне.

Это был удар. Я этого хотел. Слишком сильно. Но не впервые мне говорили «нет». И, наверное, не в последний.

Я побрёл по Юнион-сквер, где ветер гонял бумажные стаканчики и чьи-то несбывшиеся мечты. Рядом остановилась машина. Опустилось окно. Изабелль.

- Садись, - сказала она.

Мы ехали молча. Радио трещало чем-то джазовым, но я не слушал. Она тоже молчала. Не спрашивала, не утешала. Просто держала руль и ехала рядом. Как будто знала: слова здесь ничего не изменят.

Я смотрел в окно и думал: что теперь? Я сделал всё. Я отдал себя этой роли - мыслями, голосом, жестами. Но выбрали другого. Потому что я - слишком театральный. Потому что я - слишком тихий. Потому что я - не тот.

А потом она тихо сказала:

- Это ещё не конец. Это даже не середина. Это просто одна дверь. Ты же знаешь: если не открылось - значит, идёшь дальше.

Я не ответил. Только кивнул. Она поставила руку мне на плечо. Тепло. Просто. Как якорь в бурю.

И тогда я понял: я действительно не Майкл. Но я - Аль Пачино. И у меня ещё будет шанс. Не один. Главное - не останавливаться. Никогда.

Прошло несколько недель. Прослушивания сменяли друг друга, как сцены в дешевом спектакле - быстро, слабо, без аплодисментов. Я кивал, улыбался, уходил. Снова кивал. И снова уходил.

Однажды рано утром мне позвонил Марти Брегман. Тогда он ещё не был моим продюсером. Просто знакомый, который время от времени звонил, если где-то искали парня с нервами в голосе и упрямством в глазах.

- Есть одно кино. Комедия. Ничего особенного. Название дурацкое -"Банда не умевшая стрелять". Но продюсирует MGM. Тебя там хотят видеть.

- Я не комик.

- Там нужен не клоун. Там нужен кто-то с лицом, которому не верят, даже когда он молчит.

- Это комплимент?

- Это шанс, Аль. Не упусти.

Прослушивание прошло в подвале. Настоящем - с трубами под потолком, со старым линолеумом и запахом кофе и страха. Я сыграл сцену - парень-гангстер, мелкий, нервный, как будто хочет всех перестрелять, но в душе боится выстрела. Мне сказали: «Хорошо». Пожали руку. И ничего не пообещали.

А через два дня раздался звонок. Я сидел в кафе на Бликер-стрит, ел холодную пиццу.

- Аль Пачино? - спросили на другом конце. - Да. - Вас утвердили. Вы играете Марио Трапани. Начинаем в середине месяца. Контракт пришлём на днях.

Я не сразу понял. Повторил вслух: - Меня утвердили? Ложка застыла в воздухе.

Это не был Крестный отец. Это не был гвоздь сезона. Но это был фильм. Сценарий. Роль. Зарплата. Имя в титрах.

Я вышел на улицу, поднял лицо к серому нью-йоркскому небу и вдруг засмеялся. Громко, по-настоящему. Люди обернулись. Кто-то покрутил пальцем у виска. А мне было плевать.

Пусть они думают, что я чокнутый. Пусть я пока никто. Но теперь - я «никто», у которого есть роль.

И с этого дня всё начало меняться. Медленно. Незаметно. Но необратимо.

На следующий день после подписания контракта на «Банду не умевшую стрелять» меня ждал неожиданный звонок. Я сидел за столом, уже перебирая в голове строки сценария, когда в трубке раздался спокойный, уверенный голос:

- Аль? Это Аль Радди, продюсер «Крёстного отца». Можем встретиться?

Я удивился, но сразу согласился.

Через пару часов мы сидели в небольшой переговорной студии на Манхэттене. Аль Радди не тратил времени на пустые разговоры.

- Фрэнсис Форд Коппола показал нам восьминутный отрывок из твоей работы в «Панике в Нидл-Парке». Мы были впечатлены. Ты получил роль Майкла Корлеоне.

Я затаил дыхание. Слова словно перевернули весь мой мир.

- «Банда не умевшая стрелять» - это просто комедия, - продолжал он. - Отличная работа, но это не твой путь. Роль Майкла - это прорыв, шанс, который бывает раз в жизни.

Я хотел было сказать «да», хотелось сорваться и побежать в офис Копполы, крича от радости. Но слова застряли в горле.

- Аль, - тихо сказал я, - я уже подписал контракт на «Банду». Обязательства... я не могу просто так уйти.

Он взглянул на меня с пониманием, но и с лёгкой долей разочарования.

- Это твой выбор, Аль. Но знай - у тебя есть шанс изменить всё. Роль Майкла ждёт тебя, если когда-нибудь будешь готов.

Мы встали, и он пожал мне руку.

- Думаю, это не конец, а только начало.

Я вышел из офиса, сердце колотилось, а в голове крутились мысли - что делать теперь? Оставаться в комедии или рискнуть и бороться за роль мечты? Но пока - контракт подписан. И назад пути нет.

Спустя несколько дней Студия Paramount добилась своего. Они подключили юристов, заплатили неустойку MGM, выторговали каждую деталь - и, в конце концов, разорвали контракт. Официально. Жёстко. Без сантиментов.

Я был вырван из одного фильма ради другого. Но это уже был не просто фильм. Это был "Крёстный отец".

С этого момента всё стало другим. Не легче - другим.

Съёмки начались с простой, почти незначительной сцены: Майкл и Кей идут по улице, покупают рождественские подарки для семьи. Снег, витрины, бумажные пакеты, звенящие колокольчики в магазине. До всей этой тьмы, до мафии, до крови. Пока он ещё просто парень. Просто сын. Просто влюблённый.

Но я... я не был спокоен.

В ту съёмочную ночь я ходил взад-вперёд возле трейлера, перечитывая свои реплики так, будто пытался найти в них спрятанный смысл. Кофе остыл. Руки дрожали. Я нервничал, как на первой репетиции в подвале.

Изабелль тогда приехала на площадку. Просто посидеть в стороне, не вмешиваясь. Она всегда знала, когда мне нужна тишина рядом.

Кто-то из осветителей - не со зла, скорее в шутку - бросил фразу:

- С этими коробками он кажется ещё ниже.

Кто-то засмеялся. А я услышал.

Я всегда слышал.

Я чувствовал себя не в своей тарелке. Рядом с Дайан Китон, камерой, десятками глаз, за каждым из которых - сомнение.

«Он не подходит», «Он слишком маленький», «Он не Майкл».

Но когда включили камеру - я просто сделал шаг. Коробки в руках. Тихий вечер. Город огнями отражается в её глазах.

- Что ты подаришь своей сестре? - спросила Кей.

Я посмотрел вперёд, как будто и правда думал. Потому что думал. Не о подарке. О семье. О выборе.

- Что-нибудь простое, - ответил я. - Она любит простые вещи.

Молчание.

- А мне? - улыбнулась она.

Я чуть приподнял бровь, как будто Майкл удивился: «Ты уже подарок».

Коппола не остановил дубль. Он только сказал за камерой:

- Хорошо. Держим. Ещё немного.

И мы шли. Под снегом. Под музыку. Под тонким слоем будущей трагедии.

И где-то в середине сцены - я впервые почувствовал: я "вошёл"в Майкла. Не играл его. Был им.

Маленький человек с коробками в руках, которому только предстоит стать тем, кого все будут бояться. Но пока - просто брат. Просто сын. Просто влюблённый.

И в ту ночь никто больше не говорил, что я выгляжу слишком маленьким. Потому что то, что я нёс - было больше меня.

Через пару дней Коппола подошёл ко мне на съёмочной площадке, листая сценарий.

- Аль, мы переносим сцену в ресторане. - Переносим? Раньше? - Да. Снимем её на этой неделе.

Я удивился. Это была поворотная сцена. Сложная. И внутренняя, и физическая. Я готовился к ней, как к операционной.

- Почему так рано? - спросил я.

Фрэнсис посмотрел на меня с тем самым своим прищуром - когда он что-то задумал, но пока не хочет говорить прямо.

- Я хочу, чтобы студия увидела, на что ты способен. В полной мере. В настоящем напряжении. Хочу, чтобы они замолчали. И начали смотреть.

Сцену снимали в Бронксе, в старом ресторане, где потолок скрипел от каждого шага наверху. День был глухой, как перед бурей.

Мы начали поздно вечером. Грим, костюм, репетиции с камерой. Я не разговаривал ни с кем - только шептал себе текст, движение, паузу. Снова и снова.

Коппола подошёл перед самым дублем, положил руку мне на плечо: - Помни: ты не гангстер. Ты - сын. Человек. Который решил. Я кивнул.

Камеры включились.

Солоццо говорил, МакКласки жевал. А я сидел, будто под стеклом. Мир был далёким. Слова - пустыми. Всё, что имело значение, - было за стенкой. В унитазе.

Майкл идёт в туалет. Находит пистолет. Возвращается.

Пауза. Секунда. Две.

Выстрел.

И ещё один.

Солоццо падает. МакКласки заваливается назад. В зале - крик. На площадке - тишина.

«Стоп», - наконец сказал Коппола.

Никто не шевелился. Команда стояла в тишине. Даже те, кто всегда шептался за мониторами, - смотрели молча. Взгляд оператора - стеклянный. Помреж вытер лоб. И только потом - медленно, почти с опаской - подошёл один из руководителей Paramount. Пиджак в тонкую полоску, серебристый галстук, надменность, как вторая кожа.

Он протянул мне руку. - Это было... впечатляюще. Вы доказали.

Я посмотрел на него. Тяжело. Прямо. Не говоря ни слова.

Я не вышел из Майкла. Я был им. До конца. До мурашек. До ледяного затмения внутри.

Он опустил руку. И ушёл. А я остался стоять под светом прожекторов. Один. Но впервые - не как сомнение, не как «слишком театральный». А как сила в тени. Как человек, который сделал выбор - и уже не может стать прежним.

Сцена была снята. И с того момента - никто больше не сомневался, что я - Майкл Корлеоне.

Сцена с убийством Солоццо и МакКласки прошла как под водой. Всё — в паузе, в дыхании, в взгляде перед выстрелом.Когда Коппола сказал «Стоп», никто не двинулся. Даже шепот испарился. Просто тишина.Это было как признание. Но не вслух — в теле, в воздухе.Я стоял под светом, как под лупой. И вдруг — впервые — не чувствовал себя чужим. Не чувствовал, что мне нужно оправдываться, доказывать, заслуживать. Всё было уже сказано. Без слов.Через пару часов, когда я уже переоделся, в трейлере появился один из тех, кто раньше больше всех сомневался.Пиджак в полоску, дорогие туфли, глаза вечно усталые.— Пачино, — сказал он, — мы видели материал. Убийство в ресторане.Я ждал. На всякий случай — молчал.Он замер, кивнул медленно, будто всё ещё не верил собственным глазам:— Это было... настоящее. Мы… ошибались.Он не извинился. Но и не нужно было.Иногда молчаливое признание весит больше, чем тысяча слов.После этого всё изменилось.Студия вдруг стала мягче в обсуждениях. Костюмы больше не обсуждались. Мой рост — больше не волновал никого. Сомнения ушли, как туман после дождя.Меня начали называть "наш Майкл" в кулуарах.Фрэнсис не говорил «я же говорил», но каждый его взгляд теперь был уверен. Он больше не защищал меня — он просто снимал.

Изабелль приехала вечером. Мы сидели в её машине, как раньше, в Юнион-сквер. Только теперь — всё было иначе.

— Слышала, тебя сегодня «утвердили». По-настоящему, — сказала она.

Я улыбнулся. Впервые за долгое время — без защиты, без маски. Просто так.

— Да. Похоже, теперь они думают, что я — Майкл.

— А ты?

Я посмотрел в окно. За стеклом — Нью-Йорк, огни, лица, ночь.

— А я всё ещё Аль. Но теперь — Аль, которому дали поверить.

В следующие дни всё шло иначе. На площадке — внимание. Взгляды — не скепсис, а интерес. Моя тишина стала оружием. Мои паузы — смыслом.Это было непривычно. Почти страшно.Потому что раньше я боролся за право быть. А теперь — нужно было просто быть.Однажды после сцены Коппола подошёл ко мне, сел рядом на ступеньку, достал сигарету.— Ты знаешь, когда они тебя приняли?— Когда?— Не когда ты выстрелил.(улыбнулся)— Когда ты вернулся из туалета.Когда сел. И не торопился.Когда весь зал понимал: ты уже выбрал.Вот тогда — они увидели не актёра.А Майкла. Который знает цену паузе.Я не ответил. Просто кивнул.Потому что знал — он прав.Теперь всё было иначе.Не легче. Но теперь я знал: я больше не «не тот».Я — тот самый.И всё, что дальше — уже не борьба.А — путь. Настоящий. Сложный. Но — мой.

Марлон Брандо вошёл в павильон, будто входил в храм. Не шумно. Но всё стихло.

Он не играл. Он просто сидел в кресле - в этом старом коричневом кресле, которое стояло посреди сцены. Костюм, седые волосы, вата в щеках, полураскрытые глаза. Но всё - точно. Без усилия.

Он был доном. До первого дубля. До первого слова.

- Майкл... - произнёс он. Голос - как будто из подземелья. Тёплый, тягучий. - Ты мой сын. Но я не могу больше тебя защищать.

Я должен был ответить. Просто реплика. Несколько слов.

Но я почувствовал, как что-то внутри меня сжимается. Не страх. Нет. Это было другое - будто ты в первый раз в жизни понял, что рядом с тобой кто-то больше. Больше, чем роль. Больше, чем сцена.

Я ответил. Тихо. Честно. Не знал - справляюсь ли. Не знал - видит ли он меня вообще.

Когда дубль закончился, я вышел из кадра, хотел раствориться, исчезнуть в тени декораций.

Но он подошёл.

Просто. Без паузы. Как будто это было не важно, а в то же время - важно до костей.

- Не играй слишком сильно, - сказал он. - В тебе уже есть всё нужное. Просто будь.

И пошёл дальше.

А я остался стоять. Немного ошарашенный. Немного освобождённый.

Он не похлопал меня по плечу. Не сказал «молодец».Но этого - было достаточно.Он признал. Пусть жестом. Пусть тенью.

Вечером я вернулся домой. Усталый. Опустошённый.

Ключи дрожали в руке. Я долго не мог попасть в замок.

Изабелль сидела у окна. Чай давно остыл. Волосы - распущенные. Лицо - спокойное, но какое-то далёкое.

Я бросил куртку на спинку стула, хотел сказать что-то обычное. Про день. Про Брандо. Про то, как меня чуть не раздавило его присутствие.

Но она посмотрела на меня и сказала:

- Ты снова Майкл?

Я замер.

- Что?

- Ты не Аль, - тихо. - Я тебя не чувствую.

Я сел на край кровати. Не споря. Не объясняя.

Потому что... я и сам уже не знал, где заканчивается роль и начинается я.

Она подошла, встала рядом.

- Ты стал другим, - сказала. - Не хуже. Просто... тебя стало меньше.

Я закрыл глаза. Хотел прижать её к себе, как раньше. Но не смог. Руки будто онемели.

- Мне иногда кажется, - сказала она, - что я живу не с Аль Пачино а с Майклом Корлеоне.

Я не знал, как ответить. Потому что, может быть... она была права.

Ночью я не спал. Смотрел в потолок, где плясали отблески от улицы. В голове снова и снова прокручивал сцену с доном Корлеоне. Его голос. Свою паузу. Его взгляд.

Я чувствовал, как всё внутри меня натянуто, как струна. Каждая сцена, каждая реплика - как порез по коже.

Я шептал текст. Снова. В темноте. Без звука. Как мантру.

И вдруг понял: я не могу остановиться.

Даже если очень захочу.

Потому что Майкл стал частью меня.

Я - не просто актёр, который играет гангстера.

Я - человек, который выбрал быть тенью. Ради роли. Ради правды. Ради чего-то большего.

Но с каждым днём я становлюсь чуть менее Альом.

И я не знаю, получится ли вернуть его обратно.