Глава 29

    С приездом Юкико всё в Асии ожили и повеселели. Казалось бы, что может измениться от присутствия в доме молчаливой, задумчивой Юкико? Но в толь-то и дело, что за её меланхолической внешностью скрывалось нечто такое, от чего всем вокруг становилось светло и радостно. Наконец-то сёстры были вместе, и уже одно это создавало в доме праздничную атмосферу, которая исчезала сразу, как только хотя бы одна из них надолго куда-нибудь уезжала.    В доме Штольцев поселились новые жильцы, и по вечерам у них в кухне уютно загорался свет. Хозяин, швейцарец по происхождению, служил консультантом при какой-то фирме в Нагое и часто куда-то надолго отлучался. В доме хозяйничала его молодая жена, которая одевалась и вела себя как европейская женщина, но лицом напоминала филиппинку или китаянку. Детей у них не было, так что с соседнего участка теперь не доносились детский гомон и смех, как при Штольцах. И всё же было приятно, что в этом доме, так долго пустовавшем, наконец появились люди. Эцуко, правда, не повезло — её надежда обзавестись новой подружкой для игр и забав не оправдалась. Впрочем, в последнее время она сдружилась с девочками из своего класса, к которым ходила в гости и на дни рождения и которых часто приглашала к себе.    Таэко была как всегда занята и большую часть времени проводила вне дома, иной раз даже опаздывала к ужину. Тэйноскэ догадывался, что она старается по возможности избежать тягостных разговоров с сёстрами. Он опасался, как бы в отношениях между ними не возникла отчуждённость, особенно между Таэко и Юкико.    Как-то вечером Тэйноскэ вернулся со службы и, не найдя нигде поблизости Сатико, пошёл её искать. Заглянув в комнату напротив ванной, он увидел там обеих своячениц. Юкико сидела на полу, вытянув ноги, а Таэко стригла ей ногти.    — А где же Сатико? — спросил Тэйноскэ.    — Сатико пошла к госпоже Куваяма. Она должна скоро вернуться.    Юкико тотчас же оправила подол кимоно и села, как подобает в присутствии зятя. Таэко, нагнувшись, принялась собирать с циновки крошечные прозрачные серпики.    Тэйноскэ вышел из комнаты и задвинул за собой фусума, но пленительная сцена, которую он только что видел, надолго запала ему в память. При том, что они очень разные, эти сёстры, подумал Тэйноскэ, серьёзной размолвки между ними никогда не произойдёт.    * * *

    Однажды ночью в самом начале марта Тэйноскэ проснулся, почувствовав у себя на щеке слёзы. Рядом тихонько всхлипывала Сатико.    — Что с тобой?    — Сегодня… сегодня… как раз год… — проговорила Сатико сквозь слёзы.    — Постарайся об этом забыть… Право же, нельзя так себя мучить.    Ощущая на губах солёный привкус слёз, Тэйноскэ вспоминал, какое хорошее настроение было у Сатико весь вечер. Кто бы мог предположить, что среди ночи она вдруг начнёт плакать?! Неужели с той поры прошёл уже год? По-видимому, да, ведь встреча с Номурой — это Тэйноскэ хорошо помнил — состоялась именно в марте. Не удивительно, что Сатико до сих пор горюет о потерянном ребёнке, и всё же Тэйноскэ озадачивали эти внезапные приступы тоски и отчаяния. То же самое было с нею во время прошлогодней поездки в Киото и осенью, когда они ходили в Кабуки. Правда, дав волю слезам, она довольно быстро успокаивалась и вскоре уже могла говорить и шутить, как ни в чем не бывало. Так произошло и на этот раз, утром Сатико была снова весела и спокойна, как будто ночью плакала не она, а кто-то другой.    В марте же стало известно об отъезде Катерины Кириленко в Германию на пароходе «Шарнхорст». После посещения Кириленок в позапрошлом году Сатико с мужем намеревались как-нибудь пригласить их к себе, но так и не собрались, общение с русским семейством ограничивалось лишь случайными встречами в электричке или на улице. Впрочем, Таэко по-прежнему потчевала своих близких рассказами о «бабусе», Катерине, о её брате и о Вронском, По её словам, в последнее время Катерина заметно охладела к куклам, но занятий всё же не бросала и время от времени неожиданно появлялась у Таэко в студии, чтобы показать ей очередную работу. За эти годы, считала Таэко, она многому научилась.    С некоторых пор у Катерины появился «молодой человек». Его звали Рудольф, он был родом из Германии. Таэко считала, что именно он виноват в том, что у Катерины пропал интерес к куклам, — Рудольф интересует её куда больше. Он служил в Кобэ, в какой-то немецкой компании. Таэко не раз встречала их там с Катериной.    По словам Таэко, у Рудольфа была типично немецкая внешность: он высок, широкоплеч и не столько красив, сколько силён и крепок физически.    Если верить Катерине, она собралась в Германию потому, что, встретив Рудольфа, полюбила эту страну. Кроме того, в Берлине у Рудольфа есть сестра, которая сможет приютить её в своём доме. По Таэко подозревала, что Берлин для неё всего лишь, так сказать, пересадочный пункт, оттуда Катерина поедет в Англию, где находится её дочь.    — И что же, «Юдофу» едет вместе с ней?    С лёгкой руки Таэко, придумавшей этот каламбур, всё в доме именовали Рудольфа не иначе как «Юдофу» — «Варёное тофу[79]».    — Нет, «Юдофу» остаётся в Японии. Он даст Катерине рекомендательное письмо к сестре.    — Съездив за дочерью в Англию, Катерина вернётся в Берлин и будет дожидаться там своего «Юдофу»?    — Гм… Не думаю.    — Стало быть, на этом их роман кончается?    — Скорее всего да.    — Подумать только, как всё у них просто.    — Рано или поздно это всё равно должно было случиться, — заметил Тэйноскэ. Разговор происходил за ужином. — То, что было между ними, — не любовь, а так, короткая интрижка.    — А я их вовсе не осуждаю, — сказала Таэко. — Разве двое одиноких людей, к тому же живущих на чужбине, не имеют права на такую «интрижку»?    — Кстати, когда отплывает корабль?    — Послезавтра в полдень.    — У тебя много дел послезавтра? — спросила Сатико мужа. — Было бы хорошо, если бы ты сумел выкроить время и вместе с нами проводить Катерину. Неудобно, что мы никак не ответили на гостеприимство Кириленок.    — Да, нужно было найти время и пригласить их на ужин.    — Поэтому я и хочу, чтобы ты приехал в порт. Эцуко будет в школе, но мы всё туда собираемся.    — И Юкико тоже? — спросила Эцуко.    Юкико улыбнулась и пожала плечами.    — Да, мне хочется взглянуть на корабль.    * * *

    В назначенный день Тэйноскэ, который с утра был занят на службе, сумел приехать в Кобэ к самому отплытию корабля. Ему не удалось даже толком попрощаться к Катериной. Провожающих было не так много — всё родные, Вронский, Сатико с сёстрами, какой-то молодой человек, на которого Таэко указала зятю глазами, шепнув: «Это и есть Рудольф», — и ещё трое или четверо иностранцев и японцев, которых Макиока не знали. Тэйноскэ и его спутницы уходили с пристани вместе с «бабусей» и Кириленко. К тому времени, как они распрощались на набережной, Рудольфа и прочих провожающих поблизости уже не было.    — «Бабуся» просто молодец. Ни чуточки не постарела, — одобрительно произнёс Тэйноскэ, глядя вслед подтянутой пожилой даме, грациозно и быстро шагавшей рядом с сыном.    — Интересно, суждено ли ей снова увидеть Катерину? — сказала Сатико. — Как бы молодо она ни выглядела, годы есть годы…    — Подумать только, прощаясь с дочерью, она не проронила ни слезинки, — заметила Юкико.    — Куда там! По-моему, ей было неловко оттого, что мы плакали.    — Того и гляди, начнётся война. Какой же отчаянной нужно быть, чтобы вот так, одной, отправиться в Европу! И «бабуся» не побоялась её отпустить.    — Катерина немало повидала на своём веку: Россия, Шанхай, Япония. А теперь её ждут Германия и Англия.    — «Бабуся», при её нелюбви к Англии, вряд ли одобряет эту поездку.    — Она сказала мне так: «Мы с Катериной постоянно ссоримся. Зачем же мне горевать? Я радуюсь!»    Давно уже Таэко не потешала своих близких передразниванием «бабуси». Только что всё они имели возможность услышать нечто подобное из уст самой «бабуси» и теперь громко смеялись прямо на улице.