глава пятая. безвозвратно брошен

Кровь-строительница хлещет

Горлом из земных вещей.

О. Мандельштам «Век»

Лена отбросила письмо, словно мешающую букашку, словно что-то мерзкое, гнилое, неприятное. Оно таким и было. Письмо это было — вульгарным, пошлым, отвратительным.

Почему она? Почему — ей? Почему Лена вынуждена получать эти письма, почему она вынуждена читать эти вещи, что они ей хотят донести, что они означают?

Ужасно, ведь этот Пе Пе Же даже никаких инициалов за собой не оставил. Про имя что-то говорил, про литературу — много, но что это всё, что это такое?

Его имя зашифровано в этом письме, это Лена поняла. Что это за имя? Тут тоже понятно, он...

А он не мог же соврать?

Но Лена всё-таки смяла письмо и выкинула его в мусорное ведро, потом завалила сверху другими идентичными бумажками, которые нашла на столике неподалёку и скомкала, чтобы не было соблазна вновь взять это в руки.

Она не знает человека с таким именем. Да и не было у неё никогда такого знакомого. Возможно, это псевдоним, возможно, он просто взял чужое имя, чтобы никто не догадался, никто, никогда, ни за что! Но зачем тогда давать эти подсказки относительно своего к Лене отношения, зачем вообще что-то писать, зачем давать о себе знать?

Любовь или маниакальная идея?

Мысль о том, что это не так безобидно, как могло бы показаться, Лену напрягала. Она целый час проходила из угла в угол, проходила лишь потому, что её мысли занимало выброшенное письмо, его содержимое, и загадка, которую решить было слишком тяжело.

Вновь игра в подозрения — этот не мог, этот тоже, у этого другой почерк, а что же этот? Он, кажется, мог. Да, у него есть все основания так сделать, хотя это предположение высосано из пальца. Но ведь мог!

Лена кинула взгляд на телефон — лежит тут, безмолвный, одинокий, отражает потолок, отражает чёрным, серым, и лишь немного белым. Лена постояла в нерешительности минуту, размышляя над тем, правильно ли она всё делает.

С одной стороны, что есть правильно? Правильно, это когда ты поступаешь по уму, когда любое твоё действие не осуждается толпой, это когда ты — в законе. Абсолютно правильных поступков, конечно, не существует, все они диктуются мнением общества, мнением коллективным, необъективным.

Наверное, стоит перестать об этом думать. Мысли способны навлечь ужасную хандру — так просто из неё больше не выберешься.

— Мама! — вскрикнул Саша из другой комнаты — это сразу пробудило Лену ото сна.

Она вышла из кухни, всё ещё обеспокоенная письмом, но теперь уже Сашей.

— Что случилось? — спросила.

— Котик ушла гулять, сказала, зайдёт к подружке на чай. У неё мама испекла вкусное печенье, — отчеканил сын, не смотря на мать.

Лена выдохнула, вернулась на кухню. Мысли о письме не выходили у неё из головы. В этот раз она обнаружила его на том самом месте, где сидел позавчера Паша. Можно было бы предположить, что это он его автор, имя — липовое, а пицца — просто прикрытие... Но Паша тогда был здесь впервые.

Может быть, ему удалось как-то подкинуть первое письмо через Сашу или Котика. Может быть, он сунул им его в портфели. Может быть, попросил передать.

Всё может быть.

Но о желании Лены заказать пиццу он знать точно не мог, поэтому обвинение было бы высосано из пальца в любом случае, верно?

— Саша, хочешь пиццу?

— Конечно, мам!

Стоит позвонить Паше. Если бы этот парень соизволил оставить свой номер на столе... всё было бы проще.

А зачем? Зачем сейчас нужно куда-то звонить и что-то прояснять? Да потому что страх ледяной рукой сдавил горло — убедил в полной беспомощности.

Лена взяла телефон, нашла номер пиццерии, которым пользовалась пару дней назад. Только бы свезло.

— Мама, мне с грибами! — шепнул Саша, аккуратно присаживаясь за стол.

Его лицо выражало крайнюю степень заинтересованности. Как странно, что мама сейчас заказывает пиццу, хотя в состоянии приготовить обед. Может быть, ей лень готовить? Или она просто не знает, что? Может быть, у неё закончились идеи — она пытается найти их в пицце.

— Да, хорошо, — донеслось до Саши.

Хоть бы свезло.

— Мама, — протянул Саша, — а почему пицца?

Лена взглянула на сына своими серыми глазами, улыбнулась устало, натянуто, гадко, а потом ответила, тщательно подбирая слова:

— Потому что надоело. Потому что хочется чего-нибудь новенького.

Потому что скучно.

В голове вновь вспыхнули, как сигнальный огонь, воспоминания о письме. Да, вот зачем нужно было заказать пиццу. Нужно было просто убедиться, что Паша — не автор.

В глубине души она это уже знала. Где-то за стенками подсознания что-то такое уже пребывало в полной уверенности: от него она услышит о его невиновности — и это будет правда.

Только бы он пришёл.

Тревога закипала в груди тем сильней, чем Лена думала о последствиях такого поступка, как вызов Паши. Что, если он поднимет её на смех? Что, если он откажется с ней после такого разговаривать? А вдруг, это он и есть? Что тогда ты сделаешь, Лена?

Что ты, чёрт возьми, будешь делать?

Уж лучше знать врага в лицо, чем сражаться с непонятными — неосязаемыми — мельницами. Этот исход был бы лучшим из худших, правда же?

— Словно вижу тихий луг... ну, а он весь выжжен.

Шевелила губами, чтобы никто не услышал. Чтобы даже не подумали, что поёшь. Потому что вот так вот внезапно петь — стыдно. Разрывать тишину своим прозрачным голосом, робко тянуть чьи-то чужие слова, которые отзываются в твоей — только твоей — душе. И всё так душит, удушьем сжимает горло, давит на грудь, давит так сильно, что нельзя сделать даже малейшего движения, можно только пытаться что-то хрипеть, чтоб потом тебя все обзывали: «Хаски, хаски!».

— Надоело? — подал голос Саша. — А пицца — это разве что-то новенькое?

Глупо. Как же всё это глупо...

Не в том смысле, малыш. Надоело — не значит, что тошнит от еды, не значит, что хочется непременно пиццу, это значит, что всё надо менять, всё срочно надо менять. Это как самоанализ, бесплодные поиски самого себя в этом мире. Как бесконечный переезд — вот ты уже нашёл новый дом, обосновался здесь, почувствовал живительную свободу в движениях, в мыслях, в чувствах; а потом от этой свободы становится невыносимо, грязно на душе, душно. И приходится всё кардинально менять — переезжать, например.

Наша жизнь это бесконечный переезд.

Вместо слов Лена лишь улыбнулась. Усталость вдруг накатила ударной волной, придавила тело к полу, как наковальня, так крепко приложила, что не выбраться — не вырваться.

— Мама, ты ведь не думаешь, что если ты будешь есть только пиццу вместо той еды, которую кушала раньше, и лишь ради того, чтобы что-то поменять, уж не думаешь ли ты, что твоя жизнь станет после этого хорошей? Это же не так работает.

Знал бы ты, как это работает.

— Я не собираюсь переходить на пиццу окончательно, Саша. Понимаешь? Я просто хочу перекусить — освежить вкусовые рецепторы.

Саша улыбнулся, хотя глаза его — проницательные, блестящие, — по-прежнему оставались серьёзными.

— В таком случае, давай. Ты же с грибами заказала?

Сорок минут они играли в уборку. Лена протирала пыль, Саша гонялся за роботом-пылесосом. Катя до сих пор не пришла, но Саша заверил, что по-другому у Кати не бывает — она всегда задерживается дольше, чем просто на чай.

Решили пиццу съесть вдвоём, раз уж никого больше в доме не было.

Следующие десять минут Лена пыталась читать, а Саша просто скрылся в комнате, видимо, хотел начать делать уроки. Сказал, что звать его стоит только в случае, если приедет пицца.

И она приехала. Как сирена, как сигнализация — быть может, даже пожарная, — раздался звонок в дверь. Лена вскочила, хватая взволнованное сердце своим запоздалым самообладанием, побежала к двери, чтобы взглянуть в глазок (хоть бы свезло!) и обнаружить вместо доброго курьера всего лишь какого-то Пашу.

И, едва взглянув, никак не могла понять: свезло ли ей или нет. За дверью был всё тот же Паша. Как и пару дней назад. Или уже неделя прошла?

— Здравствуйте. Пиццу заказывали?

— Да.

А сама смотрит на него, как на пришельца. Он заметил это — он улыбается. Аккуратно, чтобы не спугнуть ненароком, чтобы не подумала, какой он несерьёзный. Но глаза его не сдерживаются: хохочут ей прямо в лицо, смеются над ними обоими, над всей этой ситуацией, над прекрасным чувством юмора того, кто ими управляет.

Лена расписалась в бланке, потом вцепилась в поданную ей коробку, сжала так, что та помялась под её пальцами.

— Нам надо... поговорить, — пискнула, со страхом глядя на него.

Паша перестал смеяться, теперь его лицо выражало беспокойство — как и лицо Лены.

Они ещё несколько секунд смотрели друг на друга, выискивая в противоположных чертах проблески разума, здравой позиции, какого-нибудь плана, в конце концов. Но ничего этого не было — всё погребено под бесполезными чувствами, так необходимыми для нормального функционирования.

И ей было дурно от всей этой ситуации. Паше тоже было дурно, но он молчал, предоставляя право голоса той, которая его вызвала. Которая, блин, сейчас полностью завладела его вниманием.

Он знал, что ему нужно было прийти. Прийти не просто ради этой грёбаной пиццы, не ради своей работы, но ради серьёзного разговора, а может, и дружеской поддержки.

Лена, всё так же держа в руках коробку, потянула за неё Пашу на себя. Тот с подозрительной лёгкостью подался вперёд, вошёл внутрь. Сейчас не до пиццы. Сейчас надо кое-что узнать.

В ней с криком билось полное понимание собственной глупости.

Паша был уверен, что Лена хочет поговорить с ним о своих успехах в живописи, ибо, после их последнего (или крайнего?) разговора было ясно, что она попытается. Она — готова пытаться.

Он был готов увидеть первые мазки на том холсте, который ей купил муж, он был готов давать советы (которые проверены были не опытом, но навеяны по наитию) по поводу артблока, ежели вдруг такой случится на ранних стадиях её творчества.

Но она, то есть Лена, упорно молчала, и лишь глаза её говорили, словно умоляли: «Нам надо всё выяснить. Нам нужно всё — осознать».

— Мама? — донеслось из комнаты, из одной из сотен комнат.

Ребёнок. Здесь, помимо неё, кто-то есть.

— Саша, пицца приехала. Иди сюда, если хочешь успеть попробовать хотя бы кусочек, — воскликнула Лена, едва сдерживая дрожь в голосе.

Едва она подумала о том разговоре, который ей предстоял, как горло сковало цепями, а сердце заключили в клетку, такую тесную, что каждый удар сопровождался невыносимой болью, растекающейся по всему телу.

Лена глубоко вздохнула, внутренне морщась от боли, а потом шепнула Паше, пока её сын не услышал:

— Ты — мой друг, если что, мы знакомы уже давно, но много лет не виделись. Ты работаешь доставщиком пиццы, и я только что об этом узнала. Понял?

Понял. Конечно, понял.

И от этого было ещё гаже. Придётся, против собственной воли придётся, окунаться вновь в эту грязь, в эту гнусную ложь, а почему? Неужели в том разговоре, который Лена собирается завести с ним, будет что-то настолько секретное или запрещённое, что теперь они вдвоём будут вынуждены лгать, лгать и лгать, пока не умрут?

В комнату вбежал Саша, взлохмаченный, радостный, наконец-то похожий на ребёнка, а не на маленького старика.

— С грибами, да? — воскликнул он, подбегая к матери.

Лена дала ему коробку и попросила приберечь пару кусочков для неё самой. Саша радостно согласился, отнял взгляд от созерцания коробки, чтобы взглянуть на свою маму, а потом встретился взглядом с Пашей.

Ничего не спросил, ничего не сказал, лишь испуганно замер, как кролик. Прислушался, присмотрелся, притронуться к этому неведомому объекту, правда, не решился. Лена почувствовала, как её некогда здоровое сердце сжимается всё сильнее, а потом будто бы от неё отрывается — и падает в ноги, болезненно, медленно...

— Это мой старый друг, Паша, — сказала Лена, опускаясь на колени перед Сашей.

Тот перевёл взгляд на мать, потом вновь на Пашу... и улыбнулся. Кажется, ему было всё равно на каких-то посторонних людей в доме, ему нужна была только пицца, которую он таки не выпустил из рук. После этого наоборот, сильнее сжал в своих красивых небольших пальчиках, и, ни на кого в особенности не глядя, устремился в свою комнату.

Мысленно Лена отсчитывала синяки и ушибы своего собственного сердца. Сверху оторваны вены, аорты разодраны в мясо, что-то пронзило стенки насквозь, коснулась невидимая игла самого левого предсердия, так больно коснулось, что Лена едва не согнулась пополам.

Низ пострадал особенно сильно: стенки были побиты, искрошены до самого левого желудочка, словно бы сердце старательно натирали на тёрке.

Удивительно, что при таких ранениях орган ещё был жив.

— Твой сын? — спросил Паша, улыбаясь.

Этот ребёнок явно был ему по душе. Не просто был по душе, кажется, этот ребёнок ему очень понравился. Ну, это он ещё не повстречался с Котиком.

— Да, Саша. Привела его из школы, Катю — сестру свою — он потерял где-то в дороге.

И вымученная улыбка. А что ещё остаётся?

Паша поддержал её натянутую улыбку своей, чистой, правильной, совершенно искренней улыбкой. На сердце у неё потеплело от этого красивого, а главное — нужного жеста.

Дрожащими руками Лена уперлась в стол, неуклюже села за него, вперив взгляд в сидящего человека напротив. Тот смотрел, улыбаясь, хотя улыбка эта с каждой секундой меркла, стоило её обладателю различить на лице собеседницы проблески страха.

Они оба были напуганы друг другом.

— Так в чём разговор? — спросил Паша.

Лена же только слышала говор о том, что Паша сейчас — чертовски занят, и что Паше сейчас — надо работать.

Ей хотелось его оградить. Запереть дом, спрятать его в шкаф, привалиться спиной к дверцам, так привалиться, чтоб он не выбрался никогда, чтобы не посмел даже выбраться. И тогда всё ему рассказать. Например, о своих подозрениях, а может, о том, что кто-то за ней следит, кто-то настойчиво посылает ей письма, кто-то донимает её в мыслях, кто-то невоспитанный, с разбитой головой...

Просто какой-то урод.

И сейчас, когда ограждение практически невозможно, а Паша уже здесь, прямо перед нею, Лена поняла, что ничего не хочет. Говорить — тяжело. Словно раскалённый уголь застрял в глотке, продрал в гортани борозды, выжег все ткани — тихий луг, что весь выжжен.

Сейчас бы пригодилось то письмо, что ты выбросила, Лена.

Но Лена, вместо того, чтобы лезть в урну, нарочито спокойно достала из кармана записку — то самое письмо. Не дрогнув ни единым мускулом, она аккуратно приложила бумагу к столу ладонью, потом резким, но точным движением скользнула рукой по поверхности в сторону Паши.

Когда отняла руку от бумаги, Паша показал абсолютное безразличие к этой бумаге. Его занимало лицо Лены.

Если бы он мог не смотреть в её глаза, то решил бы, что она над ним издевается. Её спокойствие, вдруг приобретённое во всех её движениях, не оставляло шанса поверить в то, что это — серьёзный разговор, к тому же ещё и опасный.

Но глаза, её сероватые, будто стеклянные, глаза словно впитали весь страх, всё волнение, поселившееся в движениях. Руки её не дрожали, но глаза были на мокром месте; она не делала угловатых, неуклюжих движений, но глаза её были так широки и печальны, что с лихвой восполняли этот недостаток скованности и растерянности в действиях.

И Паша понял, что это всё не просто какая-то шутка, что её что-то тревожит. Какая-то проблема всё-таки есть. Но почему он? Почему не муж её? Почему не психотерапевт? Почему она позвала его, чтобы что-то ему рассказать?

— Дай мне свой номер телефона, — попросила она тихо, практически бесшумно.

Что-то назревало, он это давно понял. Ещё раньше он понял, что разговор будет нелёгкий, возможно, что даже обвинительный. Вот только кто кого обвинять будет?

Паша продиктовал. Лена не шевельнулась, не потянулась за бумажкой, не достала свой собственный телефон, чтобы вписать ещё один номер в контакты. Она смотрела на него во все глаза и внимательно слушала. Запоминала. Память на числа у неё была отменная, уж лучше, чем память на стихи или песни.

Было бы здорово, если бы песни пели числами.

Каждую цифру она связывала с определёнными ассоциациями. У каждой цифры был свой цвет, возможно, тот, который однажды ей, то есть цифре, дали буквари, учебники, книжки со стишками про цифры. Приятственно к голове никла любая визуальная информация, связанная с цифрами.

— Что это за бумажка? — спросил Паша, кивая в сторону письма.

Лена испытующе глядела на своего собеседника, пытаясь понять, что у того на уме. А что у него могло быть на уме, кроме чертового недоумения? Наверное, только раздражённость тем, что его вызвали и теперь задерживают.

— Прочти, — попросила она.

Паша, не сводя глаз с Лены, притронулся к записке, потом развернул её, прочёл. Чем дальше читал, тем больше хмурился, потом на секунду отнял взгляд от писанины, поймал взор Лены, которая оставалась всё такой же невозмутимой снаружи, но дико испуганной внутри.

— И что это?

Каждое слово они вытаскивали из себя клещами. Говорить было сложно, невыносимо тяжело, а тут ещё и эти взгляды, о, ужасные взгляды!

Они и любят, точно ненавидят.

— Записка. Человек, написавший её, за мной следит.

Это всё, что она смогла выдать. Говорить, отвечать, просить, намекать, что-либо делать вообще — было боязно. Именно «боязно», потому что «страшно» — это слишком поверхностное слово. Слишком... простое.

— Ты не знаешь автора? — спросил Паша.

Они оба внезапно напряглись от этой фразы.

— Нет. Не знаю. Я думала, что...

Но она не договорила. Взгляд Паши вспыхнул, зажёгся то ли ненавистью, то ли отчуждённостью, пронзил чёртово письмо, потом обнаружил Лену — и её пронзил тоже. Она замерла, не в силах сказать, не в силах выдавить даже какого-то звука, даже вздохнуть для неё было невозможно. В такой ситуации — и подавно.

Кажется, он понял. Всё понял. Всё-всё осознал.

— Нет, — донеслось до неё.

«Нет». Кто это сказал? Чья это фраза? Что она — означает?

— Нет?

— Нет, Лена, нет! Если ты думаешь, что это моих рук дело, то ты жестоко ошибаешься. Я ведь едва с тобой знаком!

Но Лена молчала. И хорошо, что молчала, ведь её глаза красноречиво говорили за неё всё сами, а слова, сказанные разумом, а не чувствами, могли бы Пашу только запутать.

В её глазах Паша прочёл испуг, не мимолётный испуг, но нарастающий с каждой секундой ужас, страх за себя и за свою семью. Она уже давно была уверена, что это не просто чья-то глупая шутка, это настойчивые домогательства. Угроза.

— Может, он хочет с тобой вести переписку? Просто не знает, как начать. Я знаю, что люди до сих пор переписываются письмами, просто по приколу. Это ведь так волнительно — получать пухлое, осязаемое письмо, где хранится чей-то почерк, а самое главное — чьи-то прикосновения. И вот, может быть...

Может быть. Превращусь — в океан.

— Нет, — прервала монолог Паши Лена, пока в голове не зазвучали эти звуки, — это не может вылиться в простую переписку.

— Ты не хочешь этого?

— Отчасти. На самом деле, у этого письма... да и у второго... в общем, у этих писем нет обратного адреса. Они отправлены мне, но отправитель со всех сторон неизвестен. Он намекнул на своё имя, но я не могу быть уверена в том, что оно настоящее.

— Справедливо. Так значит, ты на меня думала?

Лена вновь замолкла, потупив взор. Руки её покоились на коленях, пальцы случайно нашли в ткани штанов торчащую ниточку, потянули за неё и потом, обнаружив сопротивление, попытались вырвать. Главное не обжечь пальцы силой трения.

Нервничала. Вторая рука играла на невидимом фортепиано, отбивала ритм давно забытой песни — забытой, но всё ещё любимой.

Preach, your religion bout the rich life.

— Значит, думала. Понятия не имею, почему, да и ты вряд ли расскажешь мне, верно?

Тянущий звук, мягкие удары, переходящие в монотонный голос...

— Почему ты молчишь?

Колокола, кажется, звенят. А душу травит голос — спокойный, но безэмоциональный, жжёт ненавистью своей, самое ужасное — ненавистью холодной, расчётливой. Грязной.

Вокруг словно бы сирены воют, лают собаки, тускло светят фонари...

Что там дальше?

— Лен, я бы не стал так над тобой издеваться, к тому же, я знаю тебя всего пару дней, для чего мне такие фокусы? Да даже если бы я тебя хорошо знал, даже если бы мне заплатили, я бы не стал, я же не такой, ну!

А барабаны всё чётче...

But if you had money would you really be satisfied?

— Только не молчи.

Лена подняла глаза, поймала Пашин взгляд, присмотрелась — нет ли чего отторгающего в его лице, или чего-то сильно разочаровывающего? Но нет, его лицо — непроницаемая стена, за которой прячется только одно чувство — боль.

Bitch.

— Прости меня, — шепнула она.

Паша кивнул, хмуро соглашаясь (о прощении тяжело было даже думать). Лена понимала, что просить прощения за свои подозрения было глупо, но ничего с этим сделать она не могла. Это просто нужно было — даже не для галочки.

— Мне нужно идти, — пробормотал Паша, вскакивая. — Кстати, как твои дела с живописью?

Всё похолодело внутри. Какая, к чёрту, живопись, если она всё это время тряслась от страха за свою жизнь? Да и вообще, что такого в этой живописи помимо грязных следов на холсте?

Но Лена чувствовала, — подкожно, внутривенно, — что от её ответа зависят дальнейшие их отношения.

— Я потихоньку к ней приучаюсь, — сказала она спокойным тоном.

Словно ничего не было. Паша, конечно же, ничего не забыл. Да и вряд ли теперь забудет. Но сейчас им необходимо делать вид, что ничего не было. Паша — старый друг, которого она никак не ожидала здесь увидеть...

Невоспитанный.

Паша слабо улыбнулся, возможно, даже натянуто. Его мысли были явно где-то в другом месте — витали. О чём он мог сейчас думать, ни ему, ни тем более Лене было неясно.

Всё вообще здесь как-то неясно. Небо за окном заволокло тучами, первыми осенними, кстати. Погребено под ними солнце, спряталось оно за мягким дымчатым одеялом, исчезло из поля зрения, только за тем, чтоб появиться вновь, но уже с рассветом.

И вновь раствориться в пространстве...

Ничего Паша больше ей не сказал. Вроде бы хотелось, но слова нужно подбирать тщательнейшим образом, а он сейчас на это не способен.

Его поглощала тоска. Не разочаровывающая, не медленно убивающая, но горькая, неудовлетворённая. Хотелось ударить какую-нибудь стену — белую, шероховатую, свежевыкрашенную, например. А может, выбить с ноги дверь — железную, дубовую, картонную, любую, лишь бы заперта была. Лишь бы удовлетворить одну только прихоть — ворваться без стука.

Ни разу не оглянувшись, не смотря по сторонам, Паша вышел на улицу. Воздух уже окреп, посвежел от постепенно прогнивающих листьев, от голых, сонных и полусухих деревьев, что поют и скрипят своими дряхлыми суками от пролетающего мимо ветра.

А точно ли, точно — первые осенние дни?

Листья, уже немного притоптанные, сейчас сбивались от ветра в кучи влажно-жёлтой массы, кое-где грязной, кое-где — сгнившей. Возможно, в этой массе зарыто множество червей, что сплетаются в единый клубок от холода и влаги.

Паша прошёл к машине и, сев за руль, ответив на чей-то звонок по телефону, тронулся с места и выехал на трассу.

Лена наблюдала за ним из окна. Прижав ладонь ко рту, она покусывала ногти. Вторая рука пыталась разодрать на лоскутья саму себя, потом штаны, потом — ногу.

Что она сделала не так? Неужели это всё из-за глупого письма?

Лена вновь села за стол, встревоженная, слабая. Потянулась рукой к письму, тронула шероховатую бумагу пальцами, развернула её и пробежалась глазами по тексту. Ещё раз. Ещё раз. И ещё раз.

Что-то в этом письме её смущало.

Она пыталась прочесть меж строк, вычесть некоторые буквы, заменять слова, выбрасывать их. Ничего у неё не состыковывалось, ничего не получалось. Видимо, обычное письмо, где нет никакого шифра, или скрытого, истинного послания. Видимо, кто-то просто веселится. Убивает время за этой бесполезной игрой.

После бесплодных попыток что-то понять, Лена решила выкинуть и это письмо, чтоб забыть эту историю, как страшный сон. Но, едва она подошла к мусорному ведру, на глаза ей попалась точка.

Точки.

Стояли они не в конце предложений, а мягко, ненавязчиво висели над теми или иными буквами — едва заметные, сделанные будто случайно, но чётко, рукой уверенной, твёрдой.

«Проблема донимает не желание». Эти слова словно бы сами собой образовывали предложение, но Лена обратила внимание на выделенные точками буквы.

«л е н а».

Странное чувство завозилось в груди, напугало, вспыхнуло горячим пламенем, испепелило все внутренности, поглотило весь кислород...

Лена, не дочитывая письма, скомкала его и дрожащею рукой спрятала бумагу в карман. В следующую секунду её руки схватили мусорное ведро, стали шарить там, пытались отыскать то, что она недавно выбросила.

Казалось бы, безвозвратно.

Бумага, бумага, бумага, бесконечный поток бумаги, откуда здесь её столько?

Письмо само попало в руку только тогда, когда повсюду возле ведра лежали бумажные руины. Лена расправила лист, положила на стол и стала смотреть. Есть ли тут что-то подобное?

Но точек не было.

Они были безвозвратно утеряны.