Воспитания Матерей.

 Вокруг, в каждом живом и мёртвом уголке Земли, процветала середина золотой Осени со всеми своими особенностями и причудами: бесконечные, проливные дожди, вперемешку с гладко-парящими туманами, красочная листва, заставляющая дворников мучиться каждый божий день, прелестные закаты, которые, вместе с людьми, провожают перьевые облака, похожие на кошачьи лапки.

Я шёл по намокшему тротуару, по которому проходили толпы народа. Вот, покачиваясь, идёт грязный, пьяный, бездомный человек, которому идти некуда, но он идёт. Хочется ненавязчиво и аккуратно спросить, как он до этого дошёл. Сзади него идёт группа маленький ребят, задорно смеясь над какими-то своими, местными приколами, которых не поймёт никто. Рядом с кофейней ссорится молодая пара. Секундой ранее держались за руки, месяц назад клялись друг другу в любви, год назад не знали о существовании друг друга, теперь же они кричат на весь Л−ий проспект и ими движет желание перерезать глотки не только друг другу, а всем, кто находится в их поле зрения. С неким удивлением эту картину наблюдает молодая мамочка, не обращающая внимание на ревущего ребёнка в старой коляске, у которой ткань вся выгорела под пеплом летнего, пятилетнего солнца.

Это лишь малость того, каких людей можно заметить на всём проспекте. У каждого своя история, даже свои проблемы, которые будут схожими с нашими. Порой жизни других, чужих, незнакомых нами людей кажутся куда интереснее, своей истории.

Я заворачиваю за угол и попадаю на тенистую тропинку. Главное не прозевать поворот, как в прошлый раз.

Солнце выглянуло на мгновение, и листва снова разукрасила свой облик в осенние цвета, после чего, снова завяла и слилась с мрачной, серой обстановкой.

«Надеюсь, она будет сидеть на улице одна, а то, как всегда притащит с собой орду подружек».

Справа появился тёмный поворот среди шестиэтажных строений, освящённый лишь одной, мерцающей лампой. Я зашёл в «n−микрорайон».

Здесь всё выглядело ещё мрачнее. Детские горки были одиноки, как и качели, ведь никто не будет скатываться, качаться на мокром. Всё выглядело одиноко и тихо, умиротворённо. Жилые здание будто образовали стены, спасающие от того, что находится за ними.

Я нашёл 10 подъезд. Не тот.

Я иду чуть дальше и уже вижу знакомый, сгорбившийся силуэт сквозь заросли листвы ясеня. Вдалеке раздался чей-то смешок. Из-за угла вышло несколько подростков. Вскоре они скрылись за рядом деревьев.

− Витька! – раздался звонкий, старческий голос.

Я и не заметил, как дошёл до 12−го подъезда.

На дощатой скамейке с хлипкой, самодельной спинкой, сидела, сгорбившаяся старушка в серой, лохматой шали и красном платье с жёлтым горошком. На ногах у неё были белые носочки и поношенные сандалии. Она смотрела на меня сквозь круглые очки. Я видел блеск в её глазах, радость. Я видел ярко-выраженное счастье, сочащееся через улыбку.

Она пыталась встать.

− Да садитесь, Ольга Семёновна, – говорю я.

− Это будет высшей степенью…степенью невежливости, милок, – она иногда забывала нужные слова.

Я подсел к ней, мы поздоровались и крепко, тепло обнялись. От неё необычно пахло вишней, а седые волосы мягко перебирались в моих руках.

− Вы тут одна, – заметил я.

− Да…да, – Неожиданно её лицо потускнело. Лицо, убрав с которого морщины, складки, которое стало бы младенческим (хотя, все старики – это только что рождённые младенцы, стоит лишь убрать «дефекты старости»), скисло, – Маринка…

Кажется, я стал понимать причину внезапного затемнения её радостных глаз. Начал понимать, о чём её грусти и бессонные ночи.

− Тёть Оль, ну что вы?

− Маринка померла, два, два…пять дней тому назад. Ой, Витя, знал бы ты, сколько я не сплю! Валерка, Галина... Над ними я столько не горевала, как над Маринкой.

Пенсионерка Марина была самой лучшей собеседницей, подругой Ольги Семёновны. Они никогда не пойдут куда-нибудь друг без друга. М-да, как они были близки. Я лично не знал её, но Ольга Семёновна часто её упоминала в наших житейских, бытовых разговорах.

Что же их так сближало? Ведь людей сближают не различия, а сходства. Да как по мне, у них больше различий. Одна покупает морковь на северном рынке, другая на южном. Одна ставит мебель по фен Шую, другая по принципу, да и так сойдёт. И это лишь малое из огромного списка.

− Тёть Оль, ну не плачьте.

Бабушка нервно чесала руки, но слёзы со своих глаз убирать и не думала.

− Она была единственной, кто меня понимает, милок! – завопила Ольга Семёновна.

Я её обнял. Старая, дрожащая голова впилась мне в плечо. Мой серый свитер стал постепенно намокать.

Было неловко молчать, поэтому я решил разузнать про Маринку, о которой и вся меланхолия.

− Бабуль, а кто она такая? Ты о ней ценного ничего такого не говорила.

− Ох-ох, − кряхтела она, − Мариночка, родная моя! Ровно через месяц…месяц после юбилея. Да её убили! – возгласила Ольга Семёновна, − Не могла она в восемьдесят лет помереть! Мы с ней ровесники, так почему же не я?

− М-да… Хорошие люди всегда уходят раньше.

− Да! Она была внеземным человеком! И почему же я, дура старая, тебя с ней не познакомила?

− Тёть Оль, что было – то прошло. Не надо горевать о прошлом, когда впереди врата великого будущего, – сказал я. Старушка отодвинулась от меня и села на другой край лавки.

− Если бы. Меня, максимум, впереди ждёт небесный суд с вратами в рай или в ад.

− Типун тебе на язык, тёть Оль!

− Ох-ох… Ладно, затараторила…затараторилася я что-то.

− Расскажите уже. Пожалуйста.

− Хорошо, Витюша. С ней знакома всего-навсего пять…пять лет, зато как успела к ней привязаться. Дубоголовой она была, да сердце имела-то тёплое. Познакомились мы благодаря политике этой поганой. У нас были общие взгляды. Так вот, тебе, наверное, интереснее всего узнать особенности-то её.

− Да, пожалуй, да, – Я сел в более удобную позу и облокотился на спинку.

− Ты, ведь знаешь, что…что мы со своей компанией пенсионерок обсуждаем детей своих родных. Кто добился чего, этакого. Ну и вот, все рассказывают, рассказывают, а я смотрю на Маринку, а та в тишине, да упокое молчит в уголке. Я вечерком…вечерком спрашиваю, чего это она молчит. Отвечает мне, дескать, неудобно ей, среди одних бизнесменов, банкиров, депутатов говорить о своём Петре-баристе в местной кофейне. И тут мы разговорились.

Сына растила она без мужа. Сама. Работала на двух работах, чтобы хоть как-то купить еду, игрушку ребёночку, ведь он у неё один…один. – На мгновение Ольга Семёновна замолкла.

− А дальше? – удивлённо спросил я.

− Точно! Могу тебе пример привести! В нашем подъезде живут две мамаши. У нас на этаж три квартиры-то, а я посередине живу, среди них. Ох как не ладят они, Витюша.

Одну Натальей звать. Красавица, да тварей таких свет ещё не видал! Каждый вечер, что и слышно из квартиры-то её, так это одни крики: её, ребёнка и мужа поганого. Однажды вышли они, на площадку нашу-то, детскую. Так она…она говорит другим ребятам, чтоб они дали её Игорюше свои лопаточки и песочницу, – Она расхохоталась, − представь! У детей, детей! Приказывает им такая дура деловая, что делать, а чего не делать. Сидит она на скамейке, смотрит на своё чадо и грозно хмуриться. К ней подходит Игорёк и говорит, что хочет домой, так она на него наезжает, дескать, гулять его выводит, кормит, а он ей добром не откликается. Вот жди теперь добра.

Иду я в магазин за хлебом…хлебом, вижу пацанёнка этого. Боится всех, шугается каждого взрослого. Так я решаю помочь ему, узнать что надобно, а он мне: «Отойди старуха, я взрослый и должен маме своей добром отплатить. Иди куда хочешь. Подальше, а то я маму свою сюда вызову!». Он хоть и думал, что смелый, но ручонки его всё равно же дрожали.

А вечерами…вечерами такие истерики закатываются в 123 квартирке-то! Никому такого не пожелаешь. Но, однажды она ссорилась с мужем, говорила, что второго ребёнка хочет, мол, за него денег больше выдадут, да и вообще три ей надо, чтобы льготы были. Ишь какая прожорливая и алч…алчная. Ребёнку внушает, что он ей должен всем своим рождением.

Обсуждаем мы с Маринкой…обсуждали мы с Маринкой эту Наталью Фёдоровну и диву давались. Ругала она за всё, что чадо её не сделает, да и сделает. Била по таким же причинам. Ты представь себе, Витёк, ребёнок должен ей за своё рождение. Она плюёт на чужих детей и говорит всякие гадости при них и им. Мать, первым делом, любит не только своего ребёнка, но и чужого в силе и обязанности должна любить. А она родила и каждому этим потыкает. Откуда она такая свалилась? Ребёнок для матери – это не предмет для гнева, дополнительного заработка и всего прочего ужасного. Ребёнок для матери – это возможность подарить свою любовь, ласку, возможность направить потерянного, неопытного человечка на нужную, правильную дорогу…дорогу. Мать воспитывает дитя, а воспитание…правильное воспитание – очень тяжкий труд.

А что, Наталье Фёдоровной всё равно. Хоть завтра она отдаст своего ребёнка в рабство, хоть и сейчас. Она родила его, чтобы родить. И что же вырастит из этого дитя? Он будет такой же свиньёй, как и его мамаша. Даже хуже!

Напротив этой мамаши живёт Настасья Григорьевна. Полная противоположность. У неё двое детей. Одному четыре года, другому семь лет, в первый класс в этом году пошёл. Как она радовалась-то, ох-ох, даже ко мне с тортиком зашла. Настасья тоже без му-жа, тоже в бедноте, но у неё настоящее материнское сердце. Вечером, часиков ближе к девяти, я слышу тихую, нежную колыбельную песнь, мирно протекающую из её уст. Честное слово…слово, я засыпаю.

Когда захожу к ней в гости, то всё убрано, старший моет посуду, а сама она сидит с младшим, книжки читает. Она мне и чайку и печеньице, казалось, откуда это у неё деньжата? Вывод…вывод прост, Витюша, она покупает это всё детям, а остатки сохраняет, гос-тей угощает. Не было б детей – не было бы печеньица.

Ребёнок чужой на улице упадёт, так Настасья Григорьевна сразу к нему бежит подымать и тешить.

Да, ссоры у всех-то бывают и этому не миновать, но та ругает по делу, а не просто свой пыл изводит, как Наталья Фёдоровна. Любит своих детей, да ругает любя.

Однажды, Игорёк, сынок Натальи Фёдоровны, взял лопатку у Семёна (младшего сына Настасьи) без спросу. Тот, проигнорировал…проигнорировал его, пока на него из его же лопатки не высыпали на голову песок. Ой какой плач детский раздался. И тут приходят две разнохарактерные. Наталья говорит, чтобы Сёма извинился и не дразнил Игорька, ибо тот просто так ничего не сделает. Настасья, видя всё своими глазами, утверждала обратное. И вот, начинаются споры. Наталья кричит, да Настасья, любимица моя, спокойным тоном ей всё доказывает и даже предлагает мирно разойтись. Но кто в такой ситуации не захочет воспользоваться своим положением и выиграть хоть что-то? Наталья взяла лопатку и сказала, что заберёт её.

− У тебя деньжат много, лопатку нам отдай! Бульварная подстилка!

− Да забирайте, пожалуйста, но больше никогда на улицу не высовывайтесь! – тут её терпение лопнуло.

Они обошли все темы вокруг да около. Наталья даже сама лично прошлась по родословной Настасьи. Была затронута тема воспитания. Активисткой…заводилой всех тем была Фёдоровна. В итоге, поругались, поругались и разошлись. Самое страшное, что это всё было при детях. Лично мне всегда было неприятно наблюдать, как из-за меня ссорятся. В детстве мать с отцом ругались каждый божий день. Причины многих их ссор была я. Они думали, что прав лишь один, и каждый правым считал лишь себя. Да никто и думать не смел о том, что я в те моменты забивалась в уголок, обхватывала свою единственную игрушку и плакала. Когда я сама уже стала матерью, то поставила одно, самое важное правило, если ругаться о ребёнке, то только не при нём.

Вот так, даже самые праведные матери совершают самые ужасные ошибки.

Маринка, она была, как Настасья Григорьевна. Мудра, добра, юмористична. Но, многие не считали её матерью настоящей. Дело в том, дружок…дружок мой, что не биологический у ней сын-то был, а детдомовец.

Да, он был ей не родной, не её кровей, но он был ей сыном, а она ему мамой. Как я её, Витюша мой дорогой, понимаю. Не то, чтобы у меня тоже приёмные дети были, не. Я видела…видела эти отношения, эту настоящую родительскую любовь и такую же искреннюю отдачу детей наших! Она рассказывала, как им кушать-то нечего было, да и пить, но они прошли через это.

Но самое главное, за что я её уважать не перестану, так это…самое главное, важное, чего принять сможет не каждый, так это принять выбор ребёнка. Сын её работает-то баристой. Она понимала, что среди её окружения это будет один сплошной смех, да стыд, но смирилась. Марина возлюбила решение сына своего, ибо видела его рвение к делу своему любимому. Она была счастлива и никогда не пожалеет о счастие своём и чада своего.

Вскоре, сын стал сам оплачивать себе еду, купил квартиру, нашёл девушку-красавицу, да и маме своей помогал. По дому убирался у неё, еду покупал, фильмы с нею смотрел. Даже в кофейне ей предложил юбилей свой провести, а недели через две…три ихнее вот это заведение вошло в тройку самых лучших. А там и зарплата лучше, да и работы прибавилось. И больно, понимаешь, больно мне стало смотреть на него, на это мёртвое, обездвиженное лицо, лишённое каких-либо эмоций, когда он узнал о смерти своей спасительницы. И вот, приходит Пётр ко мне да обговариваем похороны, похороны святого человека.

Ты ведь понимаешь, в чём мораль? Дитя сам ценил мать свою, любил, обожал, помогал, обнимал без того её указа. Он сам понимал, что она святейший человек в его окружении.

В нашем «n-микрорайонном» сборище пенсионерок, это бы просто высмеивали. Есть те, которые знали о судьбе Марины Николаевны, да молчали, в тени язвительно похихикивая. Все эти маразматички были из «Натальиного общества»…«общества Высотничковой». Высотничкова – фамилия Натальи Фёдоровны. Мы с Маринкой это сами придумали. Сколько слышала про этих депутатов, банкиров, бизнесменов, столько отроду не видела, ни волоса ихнего. Врут всё бабки старые! Так смысл-то врать им, если они хорошо, в доброте и спокойствии всех воспитали? А даже если и видела этих детей, то совсем не радостными и любезными.

Мы с Маринкой были единственными из «Любовичего общества». Любович − фамилия Настасьи нашей. По крайней мере, таких как мы, матерей, я ещё не встречала. И как же долго задавалась вопросом, что, неужели дети могут быть нелюбимыми теми, кого полюбили они?

Псевдо мамаши сдали такого вот Петра в детдом, плюя на его судьбу. Потом какая-нибудь Маринка из «12 подъезда» сделает из себя настоящую мать, да из него настоящего человека. Неужели, не биологическая мама даёт любви больше, чем биологическая. И главное, почему же людям свойственно осуждать того, кто просто не вписывается в рамки большинства?

Но, время идёт, истории кончаются, продолжаются старые, начинаются новые. У Марины Николаевны, Царство ей Небесное, история закончилась таким образом, которым и должна была закончиться. Каждую ночь я не спала, а рыдала, глядя в пустой потолок и говорила ей, почему же ты меня оставила. Совсем одну…одну.

Моя вина, что не в силе была я сдержать свои эмоции, когда увидела её бледное, обездвиженное тело, с которым день назад ещё мирно, светски беседовала о бытие ненасущем. Как я обняла её мёртвое тело, поцеловала лицо, на котором, в последний раз уже была изображена улыбка, живая улыбка, будто всё это всего лишь страшный сон, схожий на реальность, я поняла всю горечь утери хорошего из мира нынешнего в мир иной. И раз мне пришлось так тяжело, то, что с сыном. Да что же на похоронах будет-то? Когда в землю будут закапывать наисветлейшего человека? А как бабки ехидничать над нею будут! Судьба её уже расходиться по всем ушам, как тучи с сильным ветром! Всем плевать, что была она добра, и дух её был чист. Большинство будет высмеивать её от зависти, другие подхватят этот смешок, как лихорадку, да никто и знать толком не будет о настоящем! Сколько я пыталась развеять весь этот ужас, да кто послушает одну, восьмидесятилетнюю старуху, раз все уже послушали другую историю, которую легче принять? Места я себе не нахожу.

Да и я тебя, Витёк, воспитывала, как Маринка. Ты ведь в этом подъезде раньше жил. Ой, как вспомню тебя, как ты лыбился мне. С тобой похожая ситуация случилася-то. Мать твоя была нахалкой. Помню, сидела я на этой же скамеечке, лет пятнадцать…семнадцать тому назад, так реветь мне хочется. Вокруг Весна, птички поют, стаями летают из стороны в сторону. Тебя за руку ведёт матушка твоя, кричит, по голове бьёт. А я сижу. Подумала что-то, а почему бездействую-то? Вот и вмешалася, не первый раз ведь видела это. Тебя вырвала из плена дьявола, да к себе прижала, да сказала ей: «Пошла вон отсюда! Ребёнка избивать каждый божий день! Совесть имей!». Врезалась мне в память удивление-то её. А ты плачешь мне в плечико, прям как я сейчас…недавно, да тешу я тебя, когда мать твоя ушла.

Вот так вот. Жизнь как повернулася. Раньше ты надо мной ревел, раньше я тебя опекала, теперь я тебе в плечико реву, и ты меня тешишь, – она смотрела на меня с улыбкой на лице. Я, как истукан, склонил голову над плиткой, проливаю слёзы ручьём.

Никогда бы не подумал, что буду отдаваться сантиментам в зрелом возрасте. Двадцать четыре, как-никак.

Потом мы снова обнялись, болтали о бытовых проблемах, таких как отключение горячей воды, частые дожди и всему подобное, да не мог я никак из головы своей выбросить историю Ольги Семёновны о матерях. Слишком уж она заела у меня в голове.

Значит, есть мамы, а есть родительницы. Но, я всегда считаю, что есть золотая середина между любыми двумя понятиями. Да здесь я что-то не могу найти её. Может потому что «Мама» − это и есть золотая середина? До чего уж додумались они на старости лет.

Когда я попрощался с Ольгой Семёновной, обещая прийти снова, то пошёл на выход из микрорайона. Вижу, впереди идёт мама с сыном. Женщина кричит неугомонно, а мальчик всё выслушивает. Я прохожу мимо них, и мне в ухо врезается слово, нет, не слово, имя «Игорь». И тут я немного подумал, вспомнил истории тёть Оли, и решил объявить обет бездействию.

Разворачиваюсь, подхожу к ним. Я вижу мальчика.

На щеках его слеза.

Летят Осенние ветра.

Слышу свои я все слова.

А вокруг меня Весна.