За окном моим беда...

  Пожалуй, самое унылое на свете – застигший в тайге дождь. Это обычно надолго. Если льет осенью. Ничего похожего на мимолетные летние тучи, уносящиеся быстро и оставляющие тайгу промытой, ярко-зеленой, светлой, в мириадах крохотных радуг – когда в каждой капельке причудливо преломляются теплые солнечные лучи, весь мир выглядит свежим и молодым... Осенью все иначе... Никак нельзя сказать, что Мазур сам загнал себя в ловушку. На ловушку это ничуть не походило, наоборот, пристанище было царское. Не прошло и получаса ходьбы по тропинке, как впереди открылся узенький распадок над ручьем, и стоило перейти ручей по двум толстым бревнам, заботливо стесанным с одной стороны, так что получился приличный мосток, даже снабженный с одной стороны перилами из молодых сосенок – и открылся град Китеж. У подножия высокой сопки – наверняка горушка эта имела в окружности добрых шесть-семь километров – и обитали совсем недавно геологи. Похоже, отряд высадился здесь еще в начале лета и устроился весьма обстоятельно. Длинный дощатый барак с шестью застекленными окнами на три стороны, два балка, обитых жестью, с полукруглыми крышами и полудюжиной окон каждый. Добротный туалет из струганых досок. Под навесом длинный стол с лавками по обе стороны, рядом печь, сложенная из скрепленного глиной кирпича, с невысокой железной трубой. Очаг примитивный, но способный прослужить весь сезон. Каждый домик вдобавок обустроен «буржуйкой», а на крыше одного (где, должно быть, помещалось начальство) красуется даже железный трезубец с фарфоровыми изоляторами, с них свисают обрывки проводов, неподалеку – солидный щит из сколоченных досками толстых бревен. И в бараке – целых три электролампочки. Тут совсем недавно стоял дизель – вон и желтая цистерна, где на дне еще маслянисто чернеют остатки солярки. Судя по следам, дизель уволокли на тракторных санях, а из транспортных средств были еще ГАЗ-66 и «уазик». Словом, царские хоромы. И хотя до заката было еще далеко, Мазур, не колеблясь, решил устроиться здесь на ночлег. И предпринял тщательнейшую ревизию. По окончании сезона никто не станет крохоборничать, в тайге бросают остатки, все, что не особенно и нужно тащить с собой в город. Мазур нашел годную к употреблению кастрюлю, целую кучу алюминиевых ложек, сломанный кухонный нож, закопченный чайник без ручки и крышки, пару кубометров дров, закаменевшую в консервной банке соль и несколько полупустых мешочков с крупами. Над мешочками, правда, как следует потрудились мелкие грызуны, но удалось собрать и промыть несколько пригоршней гречки и пшена. К этому добавились четыре обгрызенных кусочка сахара, полбанки затвердевшей сгущенки (банку проткнули в двух местах ножом, половину выпили, а остатки поставили в угол, да так и забыли) и даже почти полная бутылка портвейна – закупоренная вытесанной из сучка пробкой, она стояла за дверью. В дело годилось далеко не все – резиновый сапог-болотник на левую ногу и стоптанный кирзач на правую употреблены быть не могли, но выцветшую энцефалитку со сломанной «молнией» Мазур выстирал в ручье и повесил сушиться, она ему вполне подходила. Из пищи духовной отыскались «Анжелика в Новом Свете» (без половины страниц) и «Блуждающие звезды» Шолом-Алейхема (без конца). Напоследок, отыскав местечко, служившее здесь мусорным ящиком, он не побрезговал разворошить кучу, исследовал множество смятых картонных пачек из-под чая и набрал примерно пригоршню, по щепоточке. А посему ужин получился царским – растопили печку, бухнули в кастрюлю двух рябчиков и всю разномастную крупу, а на ночь, чтобы не утруждаться, протопили «буржуйку» в самом маленьком балке, развесили над ней выстиранную одежду, ополоснулись теплой водой сами, завалились на нары голыми и устроили шикарнейшее чаепитие с портвейном и сахарком. А потом не могли угомониться чуть ли не до рассвета, почувствовав себя на седьмом небе, – ручаться можно, такой афинской ночи избушка еще не видела. Так уж заведено, что бесплатных пирожных на этом свете не бывает, и утром наступила расплата – жесточайший понос. То и дело отправляясь на экскурсию в добротный сортир, извели почти всю «Анжелику», лишь к полудню кое-как спаслись крепчайше заваренным чаем. Но это, оказалось, не самое худшее. С утра зарядил дождь и лил до вечера, размывая рубчатые следы траков и затвердевшие было автомобильные колеи, неустанно колотя по крыше, заливая стекла. В трубу моментально натекло воды, пришлось придумывать для нее крышку и долго выгребать мокрые головешки пополам с раскисшим пеплом. Дождь лил до вечера, лил всю ночь, на следующее утро и не подумал перестать. Снаружи плескалась сплошная хлябь, земля была глинистая и потому быстро превратилась в кашу, грязь стояла по щиколотку, так что Мазур с Ольгой, плюнув на светский этикет, в сортир бегали босиком, отчего пол в балке принял неописуемый вид. На второй день невольного заточения они прикончили остатки супа, подмели и сгущенку. Мазур добросовестно вышел на охоту, с автоматом, конечно, – тетива лука промокла бы моментально в такой ливень, да и праща, как он убедился после первой же попытки, неминуемо потеряла бы меткость: рука у него оставалась верной, но из-за тугих струй, образовавших чуть ли не частокол, праща не могла вращаться должным образом и камень летел куда угодно, только не в цель. Чтобы поберечь обувь, пошел босиком. И долго лазил по склонам сопок, прикрывая автомат курткой, но вся живность попряталась по норам, гнездам и прочим укрытиям. Встретилась лишь единожды какая-то птичка величиной со скворца, однако бить по ней из автомата было бы бессмысленно – пуля этакую кроху разнесет в ошметки... В конце концов он понял, что лафа отошла, и по примеру первобытных людей занялся собирательством. В балок вернулся с полудюжиной огромных маслят, попорченных червями лишь самую малость (маслят, вообще-то, попадались целые россыпи, но червяк их, перезревших, попортил до того, что рассыпались в руках) и пригоршней шиповника. И все. Немедля принялся тщательнейшим образом чистить автомат, благо промасленной ветоши отыскалось в избытке, а для шомпола срезал подходящую ветку. Словно в насмешку, на подоконнике лежали пять непочатых баночек черного гуталина, бесполезного сейчас, как и валявшееся в крохотном тамбуре золотишко. Из маслят сварили суп. Мазур вновь обыскал «мусорный ящик», довольно глубокую яму, но ничего подходящего уже не нашел. И пришлось предаться самому скучному и унылому занятию – убивать время, располагая лишь минимумом подручных средств. На третий день прискучил и секс, как ни изощряйся. Как ни устали во время таежных шатаний, двадцать четыре часа в сутки все же не проспишь. «Блуждающих звезд» они по очереди одолели быстро. Какое-то время дискутировали, пытаясь реконструировать конец: Ольга держалась мнения, что у героев, несмотря ни на что, все будет хорошо, но Мазур держался более скептически – упирая на то, что не зря оборванная на полуслове глава называется «Большой провал Рафалеско», и вообще, отнюдь не случайно первая часть именуется «Актеры», а вот вторая, определенно с подтекстом, «Скитальцы»... Правда, литературоведческие изыски скоро приелись. Еще и оттого, наверное, что герои обитали посреди цивилизации – города, океанские пароходы, кафешантаны, оперные залы... Дождь работал с идиотским усердием круглосуточного конвейера. Установился какой-то дурацкий ритм – как началось три дня назад, так и лило, не слабея и не усиливаясь. Доступной обзору вселенной почти что и не имелось – взгляд утыкался в мокрую стену высоченных сосен, над которыми нависло низко сплошное серое полотно. Казалось, небо ужасающе низкое, а то, что они наблюдают вокруг, и есть весь мир. Мазур как-то подумал: чтобы написать рассказ «Нескончаемый дождь», классик неминуемо должен был сам застрять где-то на недельку под таким же ливнем, честное слово. Иначе не получилось бы столь убедительного ужаса... На третью ночь где-то высоко на сопке разразилась гроза. Оба проснулись посреди ночи от раскатистого грохота и пронзительно-белых вспышек, с пулеметной частотой раздиравших ночь. За окошком на миг проступали из мрака с нереальной четкостью бараки, сосны, ствол здоровенного, в три обхвата, кедра, распиленный бензопилой на аккуратные чурбаки, да так и брошенный. Грохотало долго. Был момент, когда на вершине сопки звонко и оглушающе хлопнул словно бы кнут длиной в пару километров, – неописуемый сухой треск, за ним грохот. Это молния свалила высоченное дерево. Мазур в свое время видел, что остается после такого удара, – толстенная сосна или кедр выглядит так, словно дерево одним махом сломал великан, все вокруг усыпано крупной щепой... И сказал Ольге, что им все же крупно повезло: чертовски неуютно было бы оказаться в такую ночь где-нибудь под деревом, в примитивном шалашике... На четвертое утро проснувшийся первым Мазур решил, что с него хватит. Брюхо уже не на шутку подводило от голода, дождь с тупым упорством лупил по стеклам, и перспектив не было никаких. Пробираясь босиком в сортир по непролазной грязи, он с тоскливой надеждой таращился на небо, но повсюду висела серая хмарь, острая вершина соседней сопки окутана низким, клыкастым, молочно-белым облаком, твердым на вид... Нет, это надолго. Когда он вернулся, Ольга сидела на нарах, бессмысленно перелистывая растрепанную книжку. Хватило одного взгляда, чтобы забеспокоиться всерьез. Вполне может быть, в дикой тайге Ольга и не сломалась бы, но это благоустроенное стойбище как раз и приковывало к себе призраком мнимого комфорта – печка топится, крыша над головой, тепло и сухо, стекла в окнах, сортир с дыркой и бумагой... Мазур присел рядом на нары, приподнял за подбородок ее голову и бодро улыбнулся в целях разведки боем. Она не отвела его руку, не отреагировала никак – просто сидела, словно кукла, глядя пустыми, тусклыми глазами. У него упало сердце. Знал заранее, что может наступить и такой момент, но все равно на душе – помойка... – Ну, гляди веселей, – сказал он, заранее зная, что все безнадежно. – Веселей, как же... – отозвалась она глухо. – Поесть ничего нету? – Откуда? – пожал плечами Мазур. – Вся жратва по домам сидит и носа не высовывает... Придется потерпеть. – Придется, – произнесла она вовсе уж бесцветным голосом и отстранилась, норовя улечься, накрыться с головой телогрейкой. Мазур решительно протянул руку, отшвырнул телогрейку подальше. Он сегодня еще не топил, в балке стояла холодрыга, но Ольга, сидя в одних штопаных синтетических шароварах, словно и не чувствовала знобкой прохлады. – Закуришь? – спросил он. – Одна папироска нашлась, в бараке из-под нар вытащил... Ольга вяло мотнула головой. – Кончай, – сказал он энергично. – Собираться пора. – Куда? – Ну, ты даешь, амазонка. В путь-дорогу, конечно. Грубо прикидывая, сейчас часов семь утра. До темноты мы изрядно отмахаем. Извозимся, конечно, как черти, да что поделать... – По этой грязюке? – она показала за окно. – По ней. – Давай переждем... – Нет уж, – решительно сказал Мазур. – Сейчас уже наверняка сентябрь, в это время такой ливень может зарядить надолго. На неделю. Если не на две. А жрать нечего. Друг друга разве что. Как только ослабеем, тут нам и звиздец. – А по-моему, нам и так – звиздец. – Не ерунди, – сказал Мазур. – Мы где-то недалеко от обитаемых мест. Есть поблизости деревни, и крупные. Может, по другую сторону сопки. Все газеты, какие я тут нашел, – шантарские. Они не стали бы волочь из Шантарска ни трактора, ни дизеля – гораздо дешевле выйдет, если раздобыть на месте. Предположим, дизель могли и забросить на грузовике, но вот гусеничный трактор – агрегат малого радиуса действия. Его где-то поблизости нанимали. Отсюда только одна дорога и ведет, по ней тронемся. Глядишь, к вечеру, а то и пораньше, наткнемся на деревню... – А если не наткнемся? – В тайге переночуем. Шкуры есть, фуфайка есть... Небось не замерзнем. Говорю тебе, такой ливень может и на две недели зарядить... – Сдохнем же в тайге в такую погоду. – Да ладно тебе, – сказал Мазур. – До сих пор не сдохли, а тут вдруг... Перебедуем. – Никуда я не пойду, – сказала она без всякого выражения. – Посидим, пока дождь не кончится. – А живот еще не подвело? Потом только хуже будет... – Все равно. Мазур, сам за эти дождливые дни малость подрастрепавший нервы, поймал себя на желании залепить ей оглушительную оплеуху. Хорошо еще, легко справился с порывом. Подошел к окошку, оперся на узкий подоконник. Ливень безостановочно молотил по грязи – нет, в лужах не видно пузырей, какие россыпью вздуваются перед концом дождя... Это надолго. Глядя, как лениво, тяжело вздрагивает под ударами струй рыжеватая грязь, промурлыкал сквозь зубы: За окном моим вода, намокают провода, за окном моим – беда, кап-кап... – Олечка, – сказал он чуть ли не умоляюще. – Возьми себя в руки. Зря мы столько перенесли, что ли? И ведь добрались... Почти. Ну давай сделаем последний рывок... Вставай, малыш. – Нет, – произнесла она с угрюмой решительностью. Плюнув на дипломатию, Мазур влез на нары, рассчитанно медленно накрутил на руку косу, приблизил лицо: – Малыш, я тебя никогда не бил, а вот сейчас придется... И качественно. – Валяй, – сказала она вяло. – А еще лучше возьми автомат – и в затылок... И сразу все кончится. Только подумать – сразу все и кончится... Прозвучавшие в ее голосе надрывные нотки беспокоили его еще больше, чем депрессия. Бывает, люди ломаются, как сухая палка, – моментально и бесповоротно. Он не хотел верить, что именно такой момент и наступил, но нужно побыстрее искать выход... Постояв посреди небольшой комнаты, половину которой занимали нары, он старательно принялся собирать нехитрые пожитки. Окончательно разодрав на тесемки остатки куртки, скатал в тугую трубку барсучьи шкуры, перевязал, примотал к ним чайник, туго схваченный за носик хитрым морским узлом. Потом единственную оставшуюся флягу, полную до крышечки. Обмотал промасленными тряпками автомат – надежно, но так, чтобы при необходимости мог моментально их сорвать. Заткнул дуло обрывком ветоши. Ольга равнодушно наблюдала за ним. – Вставай, я твои шмотки за тебя надевать не буду, – сказал Мазур. – Иди, одевайся. Она даже не ответила, сидела на нарах, прижавшись к стене, обхватив колени похудевшими руками. – Одному уйти? – Иди. Преувеличенно громко топая, он прошел по комнате, накинул оленью шкуру поверх энцефалитки, шерстью внутрь. Подхватил автомат, сверток, вышел, громко хлопнув дверью. Прошел, то и дело взмахивая свободной рукой, чтобы сохранить равновесие, к дальнему бараку (которого не видно было из окон их балка), сел на крылечко под навесом и как мог неторопливее выкурил последнюю папиросу. Ольга так и не появилась на единственной «улочке» лагеря. Вряд ли пребывает в полнейшей прострации – просто-напросто не верит всерьез, что он способен ее бросить. Тупик. Все приемы и средства исчерпаны... Все? Он сидел еще несколько минут. Покривил рот в хищном оскале, приняв решение, подхватил пожитки и быстро вернулся в балок. – Вот видишь, – тихо сказала Ольга. – Куда по такой погоде... Аккуратно сложив вещи на нары, Мазур подошел к ней. Увидев его лицо, она попыталась отшатнуться, да некуда было. – Ага, дергаешься еще... – удовлетворенно процедил он сквозь зубы. – Какая, к херам, кататония... Без труда стащил любимую жену с нар, поставил возле них и крикнул, как плетью ожег: – Руки вытяни! Кому говорю! Чуть поколебавшись, она вытянула руки. Конечно же, не смогла не только защититься от удара, но и вообще его заметить. И тут же с пронзительным криком боли согнулась пополам, прижимая к груди левую руку – мизинец на ней неестественно торчал в сторону. – Молчать, тварь! – рявкнул Мазур. – Второй сломаю! Молчать! Она умолкла, тихо всхлипывая, глядя на него с неподдельным ужасом. – Больно? – ласково спросил Мазур. Она торопливо закивала. Глаза набухли слезами. Увидев его резкое движение, отшатнулась. Мазур поймал ее за косу и с расстановкой сказал, приблизив лицо: – Конечно, больно... Это я сломал один мизинец. Досчитаю до десяти и сломаю второй палец. Потом тем же порядком – третий. И так далее. Пока самой не надоест... – уловил смысл по беззвучному шевелению ее губ. – Хочешь сказать, не надо? Больно, да? Она закивала, боясь произнести хоть словечко. Покосилась на распухающий, вывернутый палец, всхлипнула. – Ну что, ломать второй? – безжалостно продолжал Мазур. – На сей раз большой, в суставе, хрустнет так, что ты от одного звука на стену полезешь... Открой пасть, разрешаю. Глазищи у нее стали на пол-лица. Боясь пошевелиться, тихо попросила: – Не надо, пожалуйста... Больно же, ужас... – Будет еще больнее, когда возьмусь за второй. Ну что, до десяти считать или одеваться будешь? – Как же я оденусь, болит... – Раз, – сказал Мазур громко. – Но больно же руку в рукав... – Два, – произнес он еще громче. – Три. Четыре... – Не надо! Ольга бросилась к курточке от костюма. Одевалась, в полный голос вскрикивая и охая от боли, но занятия этого уже не прекращала. Мазур с каменным лицом – хоть и обливалось кровью сердце – ухаживал за ней, как за ребенком. Завязал кроссовки на грязных ногах, помог застегнуть куртку, телогрейку, надел на голову подшлемник, завязал тесемки у подбородка. Окинул комнату быстрым взглядом – не забыли ли чего? Нет, все собрали. Взял Ольгу за шиворот и подтолкнул к двери: – Шагай. И запомни – считать начну при первой попытке похныкать... Они двинулись по узкой дороге, раскисшей в сплошной кисель. Ольга тащилась впереди, временами все еще тихо всхлипывая. Мазур шел следом, широко расставляя ноги, ловя жену за локоть, когда спотыкалась. Дождь лил безостановочно. Прошло примерно полчаса – и она уже не брела, а шагала более-менее целеустремленно. Не глядя на мужа, сказала звенящим от боли голосом: – Нужно же лубок какой-то сделать, опухло все... – Очухалась? – усмехнулся Мазур. – Какой там лубок, погоди-ка... Стой спокойно. Он моментально зажал ей запястье мертвой хваткой, дернул другой рукой. Вопль был слышен за километр. Увидев, что все в порядке, Мазур отпустил ее. Ольга отскочила, зло глядя, – прежняя, сердитая и прекрасная: – Ошалел? – А ты пошевели пальчиком, – сказал Мазур, откровенно скалясь. – Нет, ты пошевели... – Сломан же... – Пошевели, говорю! Она осторожно шевельнула пострадавшим мизинцем, потом уже посмелее согнула его, разогнула, удивленно глядя на Мазура, словно ребенок на фокусника, промолвила: – Вроде и не болит... – Ну естественно, – сказал он, осклабясь. – Я же не законченный садист, чтобы ломать пальчики любимой и желанной жене. Я его, звезда моя, всего-то вывихнул, а потом вправил... Но ведь прекрасно действует, согласись? – Скотина ты, адмирал... – строптиво бросила прежняя Ольга. – Ой, скотина... Мазур подошел, поцеловал ее в мокрую щеку и сказал: – А это уж с какой стороны смотреть... Ольга оглянулась. Они стояли на неширокой дороге, утопая по щиколотку в липкой грязи, весь мир, казалось, состоял из этой просеки, мокрых деревьев по обочинам и нависшего над острыми верхушками серого неба, откуда безостановочно лило. Град Китеж давно скрылся за поворотом, словно его и не было. – Пошли? – преспокойно спросил Мазур. Вздохнув, Ольга поежилась и двинулась вперед.