Глава 6

«Дорогая Доминика,

Вот я и нашёл искомое - Ваш адрес. Я глубоко надеюсь, что Вы не рассердитесь на моё письмо, или на его существование. Вы прекрасно знаете, что его было необходимо написать. Итак, для начала я спрошу у вас самое обычное - здоровы ли Вы? В добром ли настроении? Если так, позвольте, я продолжу. Возможно, Вы догадывались, что я искал Вас в Туле. Теперь можете не терзаться сомнениями, если таковые имели место быть. Я и правда Вас искал, но, к сожалению, без всякого успеха. Я совершенно расстроен своими навыками: оказывается, я вовсе не умею писать письма. Но думаю, Вы письмо поймёте. Я был совершенно потрясён обнаружением о том, что Вы писали мне письмо. И вряд ли в скором времени мне удастся унять любопытство. Также, я был весьма зол на своего близкого друга, Игнатия. Можете не беспокоиться на сей счёт, с Игнатием я поговорил и выяснилось, что прочитал он всего малость. Выяснилось также, что письмо, увы, потеряно, но что-то мне подсказывает, что Вы этому обстоятельству рады. Так или иначе, письма нет - возможно, оно и к лучшему. Переведу тему. К примеру, меня часто интересовал вопрос, нет, скорее, мучал, и совсем небезосновательно, отчего Вы так скоропостижно покинули Москву? Я был неприятно потрясён. Вероятно, Доминика, Вы догадывались о присутствии некой моей к Вам симпатии. С этих пор можете считать это письмо признанием. Сопоставляя нынешнюю и былую симпатию, беря в расчёт Ваше очень внезапное исчезновение, я вправе просить Вас обосновать свой поступок. Вот, собственно, и резон, кой заставил меня сесть за письмо. Прочитав это письмо, Вы стали извещённой о всех моих чувствах и переживаниях, искренне переданных мной же, - теперь можете манипулировать моим существованием, как Вам удобно. Впрочем, я не сомневаюсь, что Вы никогда никем не станете манипулировать, - я уверенно убеждён, что Вы самое доброе существо, о котором я знаю. На этой благоприятной ноте я вынужден закончить письмо и просить Вас о скорейшем ответе.

Ваш, и т.д.».

С тех пор я ждал ответа очень нервозно и нетерпеливо. Мне казалось, будто Доминика прочла письмо, но отвечать не захотела. Или, будто, её письмо где-то затерялось. Или затерялось письмо моё. В обоих случаях для меня это представлялось очень неблагоприятно. Я ходил с ещё более унылой гримасой, чем прежде. Игнатий и Семён недоумевали - я же ездил в другой город на целую неделю! и ещё Ида сказала, что мы прекрасно отдохнули. Но Ида была актрисой. И отлично врала. Она, в отличие от Игнатия и Семёна, имела хорошее представление о том, почему моё настроение переваливает за ограничитель «нормально». Но молчала. Лишь единожды она упомянула Доминику в нашем разговоре: «Я не стану тебя больше предупреждать», - сказала она. И меня такой расклад событий вполне устраивал. Однако, я ходил в магазин чаще обычного, в полной ажитации ожидания письма. Всё в магазине упоминало Доминику и это, в некоторой степени, заменяло мне общение с ней.

В таком волнении миновало две недели. Во вторник я решил навестить Семена. Погода была солнечная, слякоть, оставшаяся от снега, расплёскивалась под ногами. К другу я пришёл, промочивший ноги. Семён встретил меня с улыбкой самого гостеприимного человека, с которым я знаком, со своей улыбкой, и немедленно пригласил меня в дом согреться. Он шуршал, бегал и торопился. Наконец закончив все мероприятия для принятия гостя, он уселся рядом со мной. - Как ты, друг мой? - начал он. - Можно считать, вполне приемлемо. - Да ну? А отчего человек с «вполне приемлемым» настроением ходит такой грустный? - Скорее задумчивый, - поправил я его. - Пусть задумчивый, - кивнул он, - отчего? Я прокрутил воспоминание. Отчего? - Весьма странный вопрос, на который я не могу дать ответ, - сказал я. - А по моим меркам, ты просто его не даёшь без всякой на то причины. Я пожал плечами: - Может и так. В комнате Семена висела одна единственная картина - на пол стены. Огромный натюрморт. Семён был творческим человеком по натуре. По образованию художником. Но его образование никому не пригодилось и стало не нужно, или художников везде нашли - это полностью описывает нынешние времена. По сему он грузчик. Семён проследил за моим взглядом - я смотрел на картину. Следом я задал неожиданный вопрос: - Ты рисуешь на заказ? - Смотря когда... кому... С чего этот вопрос? - Нарисуй пейзаж, - предложил я. - Пейзаж? Кому, тебе? - Нет, причине моего сумасбродства. - Причине твоего плохо настроения? - уточнил Семён. - Причине моей задумчивости. - В течение месяца. - Ты лучший друг, - похлопав Семена по плечу.

Письмо пришло внезапно и волнительно. В пятницу, спустя неделю от моего с Семёном разговора. Меня посетили радость, сомнение и счастье одновременно - эти факторы создавали ажитацию, не годящуюся для прочтения письма. Поэтому я подавил желание читать на улице и отправился домой.

«Здравствуйте, Николай,

Я имела счастье лицезреть Ваше письмо и берусь за перо, как только представляется возможность. Однако писать его довольно не легко, поэтому письмо уже потерпело многие изменения. Я догадывалась, что Вы, скорее всего, найдете мой адрес. Я здорова, пребываю в добром настроении; благодарю. Как Ваше здравие; в порядке ли Ваши друзья? Увы, я не имела ни малейшего понятия о Ваших поисках. Меня немало расстроил тот факт, что Вы терпели лишения из-за меня, пребывая в поисках в Туле. Мне, к сожалению, совершенно точно не удастся передать Вам содержание моего предыдущего письма. Я искренне надеюсь на Ваше понимание. Я покинула Москву по обстоятельствам, описанным целиком и полностью в письме первом - всё сводится к тому, что его содержание останется неизвестным. Вы в полном праве просить меня обосновать свой отъезд, а я, в свою очередь, в полном праве Вам отказать, - у меня есть надежда, что Вы простите меня за это? На оставшуюся часть письма я не решусь ответить, коли Вы не против. Моё письмо кончается на ноте менее благоприятной, но я надеюсь, Николай, на Ваше понимание.

С уважением, и т.д.».

С начала письма я пребывал в разновидностях переживаний и человеческих муках разной степени. Радовался своему имени, написанному рукой Доминики; огорчался отказом рассказа причин её отъезда; понимал, что, несомненно, я её люблю. Спустя минуту я перечитал письмо; спустя пять - ещё. Я долго и тщательно его читал, перечитывал, обдумывал. Старался придумать образ Доминики, пишущей письмо; пытался лицезреть в сознании, коих сил ей стоило его писать. Это было глупо и нелепо. А ещё совершенно на меня не похоже. Я - был человек настроения; эгоистичен, горд. Я был похож на Игнатия, любое решение которого неоспоримо, - я также не терпел поправок в свою сторону, мимолётных оскорблений, критики. Но я отнюдь не был грустным. Скорее, монотонный и нейтральный взгляд на мир сопровождал меня с момента взросления. Теперь же я, подобно ребёнку, радовался и огорчался. Дети видят мир в красках, преувеличивая радости и неудачи. Так вот, я был большим детем. Если любовь - это сумасшествие, то взаимная любовь - любовь к сумасшедшему? Так или иначе я для себя теперь стал открыт в новом свете.