31 глава

Pov:Тэхён

– Какого чёрта, Джун? – спросил я, когда последний член труппы ушел. – Влюблённым? Я выглядел, чёрт возьми, влюблённым?

Джун просто спокойно взглянул на меня.

– Я не собираюсь менять постановку, – ответил он. – Буду называть вещи так, как вижу. Но я надеялся…

– Хватит этих надежд. Делай с постановкой что хочешь, но хватит уже этого сводничества.

Его взгляд стал суровым, и он скрестил руки на груди.

– Говорю то, что вижу, – снова сказал Джун. – Если ты даёшь мне эти эмоции, я использую их в пьесе. – Он подошёл ко мне. – Ты ничего с этим поделать не можешь. Но в отношении её ты что-то можешь сделать.

– Слишком поздно, Джун, – ответил я, и весь гнев покинул меня. – Я уезжаю из Хармони. Выберут меня твои агенты по поиску талантов или нет.

– Надеюсь, ты найдёшь то, что ищешь, когда это произойдёт. Но я также надеюсь, что ты не упустишь то, что прямо перед тобой, – он хлопнул меня по плечу. – Никогда не будет слишком поздно. Эти два слова самые большие, самые мощные убийцы надежды, когда-либо придуманные человечеством.

* * *

Я открыл дверь трейлера и увидел, что батя вырубился на диване, а всё ещё дымящаяся сигарета лежит в пепельнице на кофейном столике. Пачка неоплаченных счетов служила подставкой для стакана, испачканная пивом, виски и остатками фаст-фуда. Если у безнадежности и был запах, то это запах выдохшегося пива, жира и переполненной пепельницы.

– Ещё не слишком поздно ко всем чертям убраться отсюда, – пробормотал я.

Но вместо того, чтобы собрать вещи и отправиться к Джуну, я потушил сигарету и выключил свет.

На следующее утро я налил молоко в миску с хлопьями и ел их, стоя у кухонной стойки. Наконец, батя проснулся и сел, моргая и глядя на меня заспанными глазами, почесывая щетину на подбородке.

– Идёшь на работу?

– У меня выходной.

Он сел на диване.

– Берёшь выходной?

– Я не беру выходной, батя, – спокойно сказал я. – Я не работаю по вторникам.

Автосервис, в котором я работаю в Брэкстоне, хотел назначить мне полный рабочий день, но я то работал в автосервисе, то помогал Джуну в театре. Батя ни за что не должен про это знать.

Я начал есть хлопья быстрее.

– Что будешь делать весь день? Репетировать эту глупую пьесу? Бегать в колготках и бриджах, бормоча кучу дерьма, которую никто не понимает?

– Да, бать, именно этим я и собираюсь заняться, – сказал я.

На мгновение он уставился на меня. Я ответил тем же.

– Не надо тут умничать, – сказал он низким голосом, словно гром, предупреждающий о буре.

Он ещё мгновение смотрел на меня, а потом, проворчав что-то, нашёл зажигалку и стал рыться на захламленном кофейном столике в поисках пачки сигарет. Раздражение всё накапливалось, и он искал всё быстрее, переворачивая пустые бутылки и банки. Наконец, пробормотав проклятие, батя перевернул весь стол, опрокинув сигаретные окурки, пепел, бутылки и банки на пол.

– Боже, бать.

Я убрал миску и, схватив мусорный мешок из-под раковины, встал на колени и принялся за уборку, складывая бутылки и банки в пакет.

Всё ещё сидя на диване, батя низко склонился за пустой банкой из-под пива и кинул её в мешок. Затем он взял одну из бутылок за горлышко и ударил ею меня по лицу.

– Ну, умничай тут у меня, – проорал он, размахивая бутылкой.

Я уставился на него, а сердце колотилось в груди. Учащенно дыша, я чувствовал, как правая часть лица начала опухать. С каждым ударом сердца острая боль пронзала скулу и рану под глазом. Кровь стекала по щеке.

С криком ярости я выбил бутылку из его руки, схватил его за запястья и прижал к его груди. Я вжимал его в диван, надавливая всем своим весом, глядя ему в глаза. Кровь струилась со щеки на его клетчатую рубашку.

– Больше никогда, – проорал я сквозь зубы. – Больше, чёрт возьми, никогда.

Его удар был сильным, ведь он проработал со сталью всю жизнь. Но я просто поставил защиту. Теперь я был сильнее его. Он не пытался бороться, и в его глазах светился страх.

Я в последний раз толкнул его и встал. Уставился на него, пытаясь вспомнить то время, когда он не смотрел на меня с презрением. Время, когда он, мама и я были счастливы вместе. В моей голове запечатлелась фотография нас троих, но теперь на ней были только мы с мамой. Мужчина, бывший моим отцом, исчез с фото.

Я направился в ванную. За моей спиной батя ахнул, пытаясь восстановить дыхание и матерясь. Я захлопнул дверь ванной и посмотрел на свое отражение.

– Боже мой.

Моя правая скула вспухла и увеличилась, кожу прорезала рана в полсантиметра, из которой всё ещё струилась кровь. Яркое красное пятно пачкало белую футболку.

Я схватил полотенце у раковины, подержал под холодной водой и вытер щеку. Мне, скорее всего, нужно зашить рану, но я не собирался платить ещё и за срочную помощь. У меня была пачка пластырей-бабочек на такой случай. С третьей попытки у меня получилось достаточно быстро приклеить один из них, прежде чем кожа стала слишком скользкой от крови. Я приклеил второй пластырь рядом с первым, а сверху них обычный.

Все лицо болело. Опухоль, скорее всего, продержится ещё несколько дней. Несколько репетиций, на которых актёры будут смотреть на меня с жалостью, но никто не станет спрашивать, что произошло, потому что они уже знают. Джун отведёт меня в сторону и скажет снова, что его двери всегда открыты. Я мог бы воспользоваться его гостеприимством.

Я уставился на своё отражение и подумал, какого чёрта я им не воспользовался.

Выйдя из ванной, я понял почему. Отец сидел на диване, сложив руки на коленях и уставившись в пустоту. Грустный и потерянный. Пятна моей крови высыхали, становясь коричневыми на фоне его зелёной клетчатой рубашки.

Он поднял взгляд и сразу посмотрел на мои раны. Я увидел боль и сожаление, промелькнувшие на его лице, но он быстро отвернулся.

Я положил в рюкзак сценарий «Гамлета», забрал ключи от машины, пачку сигарет и куртку. Подошёл к кофейному столику и взял пульт. Отец дернулся, словно я собирался ударить его. Это было почти так же больно, как удар по лицу.

– Включить новости?

Он кивнул. Я включил телевизор и вышел.

Я пошёл к восточной части свалки, к перевёрнутой фуре рядом с забором из сетки-рабицы. По пути я зажёг сигарету и глубоко затянулся. Медленно выдохнул, пытаясь успокоить нервы. Я остановился, услышав певучий голос НиКи.

– Чёрт возьми, НиКи.

Я услышал грохот, за которым последовало чертыхание. НиКи вылез, потирая голову.

– Чёрт, ты до смерти напугал меня.

– Почему ты не в школе?

Он пожал плечами, смущенно глядя вниз.

– Не знаю, – сказал он. – Не хочу. – Он оторвал взгляд от своих ботинок, и его глаза расширились. – Что с тобой случилось?

– Ты знаешь, что со мной случилось, – ответил я. – Я хочу знать, что происходит с тобой. Ты не можешь не ходить в школу.

– Почему нет? – выплюнул он в ответ. – Ты не ходишь в школу.

– Я ходил в школу, пока меня не выкинули, а теперь я буду сдавать тест, чтобы закончить её. Ты в восьмом классе. Ты ко всем чертям испортишь своё будущее, если перестанешь ходить в школу.

– Ладно, ладно, – ответил он, но в голосе не было уверенности. Я не достучался до него. Не знал, как. Я не знал, что нужно делать или говорить. У меня не было нужных слов. Я не был его отцом. Я просто был соседом с пьяницей отцом.

И внезапно я ощутил жуткую усталость. Ощутил себя полностью вымотанным.

– Хочешь помочь мне порепетировать реплики?

– Ты не станешь отвозить меня в школу?

– Я могу отвозить тебя туда каждый день, НиКи, и это не будет иметь значения, если ты не поймешь важности учёбы. Пьеса, в которой я сейчас играю, для меня важна. Так что мне нужна помощь.

– Да, конечно.

Я передал ему сценарий и уселся на шину фуры.

– На чём ты сейчас?

– Я пометил.

Он нашёл загнутую страничку и открыл её.

– Быть или не быть?

– Ага, она, – сказал я, сделав последнюю затяжку. Я бросил сигарету на землю и раздавил ботинком. – Я не стану играть, просто пробегусь по словам.

– Я готов, – сказал НиКи.

Я встал посреди пустого места на свалке и закрыл глаза.

Быть или не быть, вот в чём вопрос.Благороднее ли страдать,Вынося удары и стрелы злой судьбы,Или взяться за оружие против моря неприятностейИ, противясь им, победить?

Мои плечи поникли.

– Уснуть. Умереть, – произнес я тихо. – Умереть, уснуть и, может, видеть сны.

– Ты кучу всего пропустил.

– Знаю.

– Что это значит? – спросил Ники, тоже глухо.

– Он пытается понять, стоит ли оно того. Продолжать жить или нет.

– Стоит ли?

«Не знаю, – подумал я. – Иногда я просто не знаю».

– Какая следующая строчка? – спросил я.

– Ах, вот загвоздка, – сказал НиКи и сморщил нос, засмеявшись.

Я проговорил остальной монолог, а НиКи меня периодически останавливал и исправлял ошибки. Я добрался до конца монолога, момента, где заходит Офелия, и замолк. Мои мысли вернулись к Дженни, и я представил, как она выходит ко мне на сцену, на эту жуткую свалку, такая красивая и хрупкая, но сильная и выносливая.

НиКи решил, что я забыл слова.

– Пусть в твоих молениях упомянутся все мои грехи, – он снова сморщил нос. – Что такое моление?

– Молитвы, – ответил я. – Она ещё пока его не слышит, но он просит её вспоминать его в молитвах. Словно прощается.

– Он уезжает? – спросил НиКи.

– Да, именно так, – ответил я. Слова срывались с моих губ, как падают камни. – И взять её с собой он не может.

Я подошёл к НиКи, забрал сценарий из его рук. И закрыл его.

– НиКи, если ты мне друг, то ты будешь ходить в школу. Ради меня и своей матери. Тебе нужно самому о себе позаботиться, потому что никто другой этого не сделает. Мама будет изо всех сил пытаться, но в конце все зависит от тебя.

– Куда ты? – спросил НиКи, смаргивая слезы.

– Я остановлюсь в доме друга на какое-то время, а когда «Гамлет» закончится, я уеду из Хармони.

– Я увижу тебя снова? – теперь его голос дрожал.

– Да, конечно. Мы будем периодически видеться. И я приду попрощаться перед отъездом.

НиКи всхлипнул и вытер нос рукавом кофты.

– Это плохо, чувак, – сказал он. – Но я рад за тебя. Буду скучать.

Я протянул руку и пробежался по его коротко стриженным волосам.

– Давай. Я отвезу тебя в школу.

Я отвез НиКи в среднюю школу Элизабет Мэйсон, а потом доехал на пикапе до трейлера. Мои мысли всё ещё были заняты Дженни и страницей, изрисованной маленькими чёрными крестиками.

Я ничего не стану спрашивать. Она ничего мне не должна. Но я подарю ей лучшую пьесу, в меру своих сил. Я помогу ей добраться до конца, рассказать свою историю и ощутить облегчение, о котором она меня спрашивала. Как только это будет сделано, я уеду.

Когда я зашёл, батя сидел в своей комнате, дверь была закрыта. Я прошёл прямо в свою маленькую комнатку и собрал вещи. Их было немного. Всё, что у меня было, уместилось в маленьком чемодане.

Я остановился у двери папиной спальни. Поднял руку, чтобы постучать, а затем снова опустил её. Вместо этого я вырвал лист из сценария и написал на обороте:

Я оплачу счета и пришлю тебе деньги. Тебе ни о чем не нужно волноваться.

Тэхён

Я оставил записку на кофейном столике, теперь свободном от всего мусора, только пепельница и пачки сигарет. Просто на всякий случай я положил бумажку на пачку, чтобы он её заметил.

Потом я ушёл.

Я пересёк город и приехал в район за амфитеатром. Здесь вдоль улиц разместились большие уютные дома, большинство из которых было построено во времена Гражданской войны. Я постучал во входную дверь из красного кирпича с железным кованым забором, дверь дома семьи Джуна. Его жена открыла дверь. Её волосы и халат были испачканы краской, но на губах сияла улыбка. На её лице промелькнуло выражение шока и беспокойства, когда она заметила мою окровавленную одежду и распухшую щеку.

Её взгляд упал на сумку в моей руке и чемоданчик за спиной. На её лице промелькнула сотня эмоций: грусть, беспокойство и, наконец, облегчение.

– Заходи, Тэхён, – сказала она, открывая дверь для меня шире. – Заходи.

10🌟- прода