7 ГЛАВА

Егор.

— То есть как это есть дочь? — Белый смотрит на меня так, словно я сейчас Америку ему открыл.— Вот так, есть дочь.— Откуда?— Бля, мне тебе объяснить откуда дети берутся, не тупи, лучше наливай.— Охренеть.— Ага.— И что дальше?— Все то же, — пожимаю плечами.Он какое-то время молчит, словно слова подбирая, а я по роже его вижу, что ничего хорошего сейчас от него не услышу.— Егор, я, конечно, все понимаю, Александровна ничего такая, но дочь, ты в своем уме? На кой черт тебе чужой ребенок?— Белый.— Чего?— Пей свой вискарь.

Нет, в его словах, конечно, имеется здравый смысл, и не со зла он речи подобные толкает, просто смотрит на вещи реально, в контексте нашего времени. Дети — это, естественно, всегда ответственность, вот только я-то знаю, что меня она не пугает, а отсутствие Александровны в моей жизни пугает.Не хочу, я даже думать не хочу о том, что она снова исчезнет, сбежит от меня на этот раз по-настоящему. Или найдет себе кого, а я потом… я же не смогу просто без нее.Дочь, это, конечно, неожиданность, но не проблема. Проблема в другом, в Александровне, меня малолеткой ни на что не способным считающей. И слова ее вполне логичны, и реакция, тоже, вполне закономерная. Я скот, конечно, не поговорил толком даже, полез к ней зачем-то, сам себя не контролировал. А у нее дочь за стеной посапывала.Да только как тут контролировать, когда она меня с ума сводит. Когда одного лишь взгляда на нее достаточно, чтобы рассудок потерять! Да я, блин, имя свое при виде ее забываю.— Егор.— Белый, не начинай.— Не начинать? Тогда, может, объяснишь, чего ты сбежал, и ко мне с бутылем вискаря примчался? Скажешь, не пугает тебя ответственность?— Ты реально обо мне такого плохого мнения? — смотрю на друга и понимаю, что закипаю.— Хочешь сказать, что рад наличию у нее дочери? Включи мозги, начни думать ими, а не членом, дебила кусок.— Это ты мне сейчас будешь втирать про член? Я и думаю мозгами, Белый, мозгами, а член, это то, чем думаешь ты. И сбежал я не потому, что испугался, а чтобы глупостей не натворить.— Еще удочери ее дочь, — усмехается он, залпом опустошая бокал.— Надо будет, удочерю.— Ты серьезно?— Нет, шучу тут.— А она в курсе?— Ей придется смириться.

И я не шучу, сейчас, прямо в этот самый момент понимаю, что в общем-то я ничего не имею против. Я однозначно сошел с ума и тороплю события, но готовым ко всему нужно быть заранее. В конце концов хоть один из нас должен четко осознавать будущие перспективы и это явно не Александровна.— Ты больной, — смеется друг, уже будучи поддатым.— Я здоровый. И придется нам с тобой поработать, фриланс это, конечно, хорошо, но мне нужна стабильность.— Ооо, ну точно крыша потекла, не рановато тебе в отца семейства играть?— Нормально.

Я понимаю его скептицизм, сам бы пальцем у виска покрутил, будь я на его месте. Он ведь не понимает толком ничего. Не понимает, что я без нее задыхаюсь, не понимает, что меня уже не отпустит. Я и сам не понял, как вышло так, и как я в ней так погряз, настолько глубоко, что не пугает меня ни ребенок ее, ни отношения вполне себе серьезные, в которые я так старательно вляпаться пытаюсь и ее втянуть. И она… она ведь хочет, тоже хочет, я ведь видел это, чувствовал.И на поцелуи мои она со всей страстью отвечает, и не физиология это, далеко не физиология. Просто не верит, боится, не доверяет. И я бы на ее месте тоже не верил. Я и повода не дал ей считать иначе, довериться мне. Только напирал ведь, ее не спрашивая. А у нее ребенок, маленький, блин, ребенок. И у ребенка этого реальные потребности имеются: игрушки,внимание и прочее.,а Александровна из-за меня заявление на стол положила, уволилась из весьма престижного учебного заведения.И от осознания этого факта мне так тошно становится, я ведь мог ей своими выходками конкретно так жизнь попортить.— Мне вообще нравится, конечно, у него "детский сад", а я работать должен больше, — напоминает о себе друг, бурчит себе под нос, но беззлобно.Меня, наверное, идиотом больным считает, а мне как-то пофиг совершенно.Ксюша права, у нее дочь и ей о ребенке нужно думать, вот вместе и подумаем!

Ксюша.

— Мама, а когда придет Егор? — Котенок просто пригвождает меня к деревянному полу.Нет. Ну нет же, не могла она так быстро его запомнить. Да что же за наказание такое. Кораблин, черт бы тебя побрал!Делаю глубокий вдох и выдыхаю. Как? Ну как объяснить маленькому ребенку, что не нужно привязываться к незнакомым, чужим совершенно мужчинам? Понимаю, что это моя ошибка, самая большая ошибка, потому что я не то, что вопроса этого, я знакомства вчерашнего не должна была допускать ни при каких обстоятельствах. Но кто же знал, кто бы вообще мог подумать, что Кораблин, чтоб его, так быстро обустроится в маленькой светловолосой головке.Поворачиваюсь к дочери, смотрю на своего ангелочка и сердце до боли сжимается в груди. Катя ведь еще совсем малышка, глядит на меня своими огромными голубыми глазами, полными ожидания и… пустых надежд, а я… я и слова выдавить из себя не могу. Это ведь очевидно — ребенку, даже девочке, необходимо мужское внимание. И даже столь короткое знакомство с Кораблиным, явно произвело на нее большее впечатление, чем я могла бы себе представить. И как мне ей теперь объяснить, что он не придет больше, потому что я поступила правильно. В очередной раз сделала то, что должна была, вопреки кричащему, колотящемуся в грудной клетке сердцу.— Послушай, Котенок, — начинаю, стараясь подобрать правильные слова, и понимаю, что таких просто нет. Дети, они ведь другие, они не понимают, что в жизни все немного сложнее, чем кажется.— Он сказал, что придет, — словно чувствуя, что я собираюсь сказать, Катя хмурится, откладывает ложку, обмазанную кашей, и смотрит на меня с такой неприкрытой, по-детски наивной надеждой во взгляде, что я теряюсь, просто теряюсь, не зная, как продолжить этот разговор.Кораблин, какого черта, какого вообще черта он дал такое неосторожное, необдуманное обещание, какое право имел его давать и как я вообще позволила? Зачем пустила на порог своей квартиры?Вся эта ситуация становится для меня полной неожиданностью, и спасает меня, пусть временно, звонок в дверь.— Ешь, пожалуйста, я сейчас приду, — говорю, как можно мягче, и иду открывать дверь.— Александровна, открывай, я знаю, что ты там.

Нет, это все какой-то дебильный сон. Не мог же он и вправду вернуться. Я ведь ясно дала понять, чтобы не приходил больше, чтобы прекратил это нелепое наступление.— Уходи, Егор, я прошу тебя, уходи, — прошу его через закрытую дверь.— Ксюш, не заставляй меня идти на крайние меры, я ведь изобретательный, давай не будем веселить соседей.

Прикрываю глаза, поворачиваюсь и прижимаюсь спиной к двери. Ну почему, почему с ним всегда так сложно. Я ведь тоже не железная. Сколько еще это будет продолжаться?— Александровна, ты там? Я знаю, что там, открывай.

Понимаю, что нужно заканчивать этот цирк и гнать этого мальчишку несносного в шею.Набираю в грудь побольше воздуха, оборачиваюсь и поворачиваю замок, собираясь высказать Кораблину все, что только в голову придет, но вместо этого застываю с открытым ртом, а потом и вовсе в шоке, потому что Егор сует мне в руки огромного просто белого медведя или не медведя, да я вообще не уверена в том, что это, блин, такое, и входит в квартиру с большой коробкой в руке.— Так, прежде чем ты начнешь возмущаться, помни, что где-то там твоя дочь, — совершенно не смущаясь, он запирает за собой дверь и, поставив коробку на пол, снимает с себя верхнюю одежду и обувь.— Кораблин, не думай даже, забирай все это и уходи, — пытаюсь всучить ему мохнатое нечто, но он уворачивается, берет коробку, и подвинув меня, двигается в сторону детской. А я, как дура последняя, иду за ним следом.Безошибочно отыскав комнату Котенка, Егор толкает дверь и входит внутрь.— Егор.— Не начинай, я не уйду, и вообще я привык выполнять обещание, а я обещал твоей дочери подарки, кстати, где она?— Ее нет, — положив медведя на стоящий у стены комод, скрещиваю руки на груди и пристально смотрю на Кораблина. — Кор…— Егор, — звонкий голосок Катюши, раздавшийся позади, вынуждает меня остановиться.— Врать нехорошо, Александровна, — тихо произносит Егор и присев на корточки, обращается теперь уже к Котенку: — Ну привет, принцесса, а я с подарками.

Потупив взор, Катя расплывается в улыбке, а я едва сдерживаю порыв наброситься на Кораблина с кулаками, потому что то, что он сейчас творит — это огромная ошибка, он же просто сломает мою девочку, как только ему надоест играть в эти нелепые игры.— Егор.— Пойдем смотреть, что я принес? — напрочь меня игнорируя, он улыбается Кате, а та в свою очередь на меня взгляд переводит, словно разрешения спрашивает.И смотрит на меня так, что мне внезапно становится душно и воздуха катастрофически не хватает. И надо прекратить все это пока не стало слишком поздно, а я не могу, не могу просто, потому что в глазах дочери столько невысказанной радости и восторга, что я киваю, сама того не понимая, и ругаю себя за собственную слабость, за отсутствие воли, за слабохарактерность эту.Катя, получив мое молчаливое разрешение, осторожно, все еще немного настороженно, подходит к Егору и косится на большую розовую коробку на полу, посреди комнаты, не решаясь к ней притрагиваться, словно боится.— Ну давай открывать, — подбадривает ее Кораблин, а сам усаживается на пол и притягивает коробку ближе к себе. И только сейчас я понимаю, что на картинке нарисован кукольный домик, который я не смогла бы себе позволить, даже если бы очень захотела. Какая-то лимитированная коллекция, рекламируемая бесконечное количество раз в сутки, красивая и до безобразия дорогая.— Что нужно сказать, Кать?,–подсказываю ей. — Спасибо, — восторженно произносит ребенок, во все глаза глядя на новую игрушку.— Какая-то ты чересчур скромная, — улыбается Егор, а Катюша тем временем поднимает голову и замечает на комоде медведя. — Эээ нет, малышка, это не для тебя, это маме, чтобы ночью не мерзла, пока я… — он замолкает, ухмыляется нагло, а во взгляде его столько неприкрытого обещания, что я невольно отвожу взгляд и облизываю пересохшие губы. И пока Катя возится с коробкой, отзываю Егор в сторону.— Ты пока доставай, — погладив Катюшу по голову, Егор поднимается на ноги и идет вслед за мной в прихожую, прикрыв дверь в детскую.— Зачем ты это делаешь, Кораблин? Зачем этот домик, ты…— «Спасибо» будет достаточно.

Качаю головой, не в силах смотреть ему в глаза. Он что и правда не понимаем, как все это выглядит?— Я не могу позволить себе такие подарки, ты не понимаешь, да? Я же просила тебя, просила прекратить, она ребенок, Егор, она уже…— Это ты, кажется, не понимаешь, Александровна, что все равно по моему будет. А насчет подарка, стоит говорить, что в багажнике у меня еще детская машина на радиоуправлении?

И снова эта улыбочка нахальная, та самая, что с первого дня нашего знакомства на его физиономии светится. А я ведь никогда за словом в карман не лезла, и только с ним, только в его присутствии теряюсь, как девчонка пятнадцатилетняя.— Егор, — с трудом произношу его имя, потому что все это за гранью, все это неправильно, и я не знаю, не понимаю просто, как достучаться мне до него, как еще объяснить, что не нужно этого всего, что не по пути нам совершенно и вообще не серьезно все это.Глупость какая-то, дурь и ветер в восемнадцатилетней голове его.И да, это приятно, черт возьми, приятно, впервые за много лет не видеть страха и разочарования в глазах заинтересованного в тебе мужчины, вот только проблема в том, что мужчина этот — мальчишка восемнадцатилетний, вбивший себе в голову какие-то совершенно нелепые чувства. И от незрелости своей, от нехватки опыта жизненного, этот мальчишка считает, что даже море ему по колено.И я все это вслух должна произнести, а вместо этого стою и слова выжать из себя не могу, потому что взгляд этот внимательный, сосредоточенный, насквозь пронизывающий убивает просто, уничтожает последние остатки разума, едва сохранившиеся его крупицы. Я ведь тоже не железная леди далеко, и ничто человеческое мне не чуждо, и вот это тепло, это восхищение в глазах напротив ломает, разрушает годами выстроенную защитную стену. Я ее по кирпичикам собирала, по кусочкам, уровень за уровнем, а он… он одним лишь взглядом пробил в ней огромную такую дыру.— Егор, ты должен меня сейчас услышать, это…это все пройдет, слышишь, неправильно это и подарки эти, и вообще все неправильно, так…

Мне каждое слово с огромным трудом дается, а Кораблин словно не слышит, делает шаг ко мне, заключает в кольцо своих рук и утыкается носом в мою макушку, обняв крепко и прижимая к себе так близко, что я слышу, как колотится его сердце. Ну зачем, зачем ты это делаешь, я ведь не могу тебе сопротивляться, с первого дня, с того рокового урока и по сей день, не могу. Должна, по всем законам логики и, наверное, человечности даже, должна оттолкнуть, взять себя в руки, найти силы и слова правильные, а я лишь прижимаюсь сильнее к широкой груди, вдыхая запах все того же парфюма, что и год назад, и погружаюсь в прошлое, в тот день на набережной, когда я так просто позволила себе слабость, поверила в будущее, которого быть не может, просто потому что мы из "разных миров" и не нужна мальчишке дурному женщина с ребенком.— Егор…— Не надо, Ксюш, не старайся, все равно все будет по моему.— Ты не понимаешь, о чем говоришь, — шепчу, практически лишившись голоса.— С тобой не бывает просто, да, Александровна?

От отстраняется совсем немного, пальцами цепляет мой подбородок, поднимает голову, блокируя даже саму попытку отвести взгляд, и смотрит на меня серьезно, сурово даже.Просто? Разве может быть просто в подобной ситуации, когда выбор делать приходится между собственными желаниями и совестью, когда сердце жаждет сдаться, а разум твердит, что это ошибка.— Чего ты боишься, Ксюш, почему тебе так сложно поверить? Я ведь с первой встречи с ума по тебе схожу, и не надо врать, что ничего ко мне не чувствуешь, я не слепой, Александровна.Чувствуешь и хочешь, но боишься. Чего?— Егор…— Если ты еще раз напомнишь мне о разнице в возрасте, клянусь, Александровна, по заднице получишь, — он улыбается снова, такой теплой, такой открытой улыбкой, что невозможно просто устоять и даже слова, вроде бы грубые, совершенно не вызывают обиды.Ну почему? Почему именно его я не могу оттолкнуть?— Это реальность, Егор, тебе восемнадцать лет, у тебя вся жизнь впереди, завтра ты пожалеешь о своем выборе, о взваленной на своей плечи ненужной ответственности в виде чужого ребенка и взвоешь, возненавидишь. А когда ты уйдешь, одной маленькой девочке будет больно, очень больно, потому что она уже о тебе спрашивает, понимаешь? Так не должно быть.— Не будет этого, Ксюш, я на тебе окончательно и бесповоротно повернут, и намерения у меня вполне серьезные, и дочь меня твоя совершенно не смущает, мы с ней подружимся обязательно.•Актив=глава_______________Ставь ⭐ пиши комментарии ❤️🔥