Тапочки крестом *

29 Вертлявый хмырь благополучно ретировался, хлопнув с перепуга дверью. Николай Корнев почесал живот, зевнул, потом лениво проворчал: — Ходят тут, вопросы задают, тьфу… жить не дают. Слова выкатились из него просто так, из-за какого-то, засевшего занозой, глупого принципа и раздражение мгновенно схлынуло, оголив стынущую скуку. На всякий случай, проследовав в прихожую, дабы удостовериться, что хмырь ничего не спёр, уже зная наверняка, что, конечно же всё на месте, такие пижоны не тырят, они «попадают» сами — у них удивительное самомнение и граничащее с безумием простодушие, — он остановился и тупо уставился на тапочки. Тапочки лежали криво и напоминали крест. Совсем маленькое напоминание, юркое и едва уловимое, может и совпадение, многие люди никогда не обращают внимания на тапочки и на остальное — он обращает, с тех самых пор, и вот уже несколько лет, старательно выстраивает воображаемые, смысловые цепи, чаще бредовые, и похожие на галлюцинации из разных, только ему ведомых знаков, из «остального». Он оглянулся через плечо и побрёл на кухню к маленькой, там ещё осталось об чём помыслить, грамм сто, может больше, а потом придётся идти за «ещё», это известно без всяческих примет и суеверий. Однако, тот день был, — Николай Корнев тяжело вздохнул и хлопнул себя ладонью по щуплой ляжке, скрытой в обвислых трениках, — действительно был, стоило ли в этом сомневаться, или всё ж таки стоило, и было бы легче, спокойнее — изречение «просто показалось» всё бы расставило на свои места, и в воспоминаниях можно было бы обходить это болотистое место стороной, дабы не бередить трясину, не сигать на самое илистое дно, чтобы потом, раздираясь в клочья, выкарабкиваться от бутылки к бутылке, к опостылевшей одинокой западне, превратившейся в ежедневную мякину, и к тапочкам крестом… Тапочки крестом 30 На самом деле, тот день искрился лучистыми, солнечными блёстками, пестрел пронзительной зеленью, с пряным великолепным запахом, и казалось, будто ныряешь разгорячённый и всклокоченный прямо в зелёную прохладу, чтобы затем вынырнуть из млечного сумрака обратно в палящую желтизну асфальтового города за новой порцией какой-нибудь надуманной необходимости, в которой и толку-то нет — одна суета. Вот и выскочил тогда Корнев, прямо на рожон, когда всё нипочём, одно веселье мутится в голове и не оглянуться, потому что всё нормально, так же как и всегда, как и у всех. Сел в дребезжащий «жигулёнок», первую модель, простую как велосипед, надёжную после дурного «москвича» и покатил в магазин за сорок километров, за докторской колбасой, потому что Галька загомонила с утра, окрошку затеяла готовить, а без колбасы ну какая окрошка, да и алкоголь закончился. Именно с этой поездочки всё и началось, и вылилось в беспробудное пьянство с уголовкой в перерывах, как вялотекущий, неизлечимый синдром, который не смылить и не соскрести с больного тела, душевная неугомонная чесотка — гон для идиотов, кого к бутылке, кого ещё куда… лишь бы прочь от похмелья. У каждого своё оно, похмелье-то, только вот, страх един. Машина исправно шелестела колёсами, подминая километры загородного шоссе, и магазин непрерывно приближался. Корнев жадно заглатывал жгучую беломорину, тупо разглядывал мелькающие окрестности и о чем-то думал, или просто ждал, сотрясаясь на бесконечных выбоинах, скорейшего прибытия к магазину для свершения покупки и последующего возвращения к отзывчивой Гальке, к столу, нагуляв голод, к приятному продолжению на сытый желудок. Так и ехал, пока не увидел... Они лежали на зелёной траве, окутанные маревом придорожной пыли, мальчик и девочка, в нечеловеческих позах сломанных, мягких игрушек — они лежали и истекали свежей кровью. У мальчика была расколота голова с расползшейся красной кашицей у правого уха, у девочки, вывороченные наружу внутренности и странная, невозможная улыбка на мёртвых устах. Неподалёку, прочертив в поле две глубокие борозды, наискось застыл грузовик, голубой ЗИЛ с белой мордой, и всё. Никого рядом, ни машин, ни людей. Грузовик выглядел брошенным. Корнев съехал на обочину, и резко затормозил, позабыв о магазине, и выронив куда-то вниз, мгновенно потухшую беломорину. Затем, он открыл надрывно скрипнувшую дверцу, выкарабкался из машины и подошёл — точнее, вернулся назад к раздавленным детям. Девочка продолжала улыбаться, и он это явственно рассмотрел, и ещё многое и многое, помимо собственной воли — темно-бордовые брызги и маленькие босоножки, видимо слетевшие при ударе. Босоножки лежали друг на друге, образовывая крест. У одной из пары — оторванный каблук, у другой, порванные ремешки. Дикая картина будто выстругивалась в мозгу Николая, обрастая подробностями. Он присел на корточки и зачем-то взял девочку за руку. Детская ручка показалась ему совсем невесомой, как будто ребёнок, приветствуя, подал её, одновременно придерживая на весу. Он посмотрел на лицо девочки, в её чистые, распахнутые глаза — застывшие, но совершенно не мёртвые! В следующий миг ему показалось, что девочка ответила ему лёгким пожатием и что-то закричала, что-то неразборчивое скрипучим и тонким голосом. Так никогда не разговаривают дети и нормальные взрослые люди, так даже не разговаривают плохие герои из мультиков, исторгая из себя смоделированный на компьютере звук. Так неестественно никто не может кричать, выворачивая слушателя наизнанку, когда некуда прятаться и невозможно убежать! Корнев в ужасе отшатнулся и отполз назад, но девочка не умолкла и, казалось, её невозможный вопль только усиливался. Корнев выпучил глаза и почувствовал, что ему сложно дышать. Воздуху не хватало, он вдруг понял, что не может более выдерживать нормальный ритм вдоха выдоха, точнее, не существовало более никакого ритма — существовали судорожные глотки разряженной атмосферы, и не чередующиеся с глотками быстрые выталкивания переработанного воздуха. Он задыхался — его организм забыл, как дышать! Сердце забилось в звонкой пустоте пульсирующими болезненными толчками, безудержно ускоряя темп. Пройдёт ещё немного времени на этой раскалённой дороге, и он превратится в третье неподвижное подобие некогда живого существа. В сломанную мягкую игрушку. Не-е-ет… И она… Почему? Ведь она мёртвая! У неё по животу, перемолотив хрупкую плоть, недавно проехало огромное колесо многотонного грузовика — она не может разговаривать! Ему захотелось крикнуть — ты мёртвая, мёртвая, оставайся на своём месте,  — но он не смог ничего произнести, он застыл, как и она, опираясь на руки и выставив вперёд острые колени, как уродливое умирающее насекомое, пригвождённое к обочине. Кто-то подъехал, и кто-то подошёл к нему. — Гражданин, вы водитель грузовика?