Часть двадцать четвёртая. Давление ложных воспоминаний...

Невыносимо громко. Я ещё не успел проснуться, а блядский гудящий шум уже заполонил черепную коробку до самых краёв. Причём с такой силой, что собственные мысли едва ли можно разобрать. Разве что мелькающие от досадности ситуации ругательства, да и те приглушённо, через раз. Мерзкий звук, который определённо станет причиной мигрени чуть позже, когда я рискну наконец открыть глаза. Хотя возможно мне повезёт чуть больше и ебаное гудение утихнет как только я окончательно приду в себя. В конце концов, моя расшатанная психика вполне может обеспечить временный шум в голове. Что, собственно, явно лучше чем голоса...

Или нет?

Это отвратительное гудение напоминает мне о временах, когда я только приобрёл человеческую шкуру. Я был почти в ужасе, когда услышал биение новообретённого сердца. Чуждый, ритмичный, непозволительно громкий звук, который, как мне казалось, слышала вся ебучая округа. Эта дрянь не давала мне спать по ночам, ровно как и кровь шумящая в ушах, стоило мне устроиться на боку. Папирус приспособился куда быстрее, хотя и была пара ночей, когда я находил его на кухне посреди ночи. В те немногие моменты мы сидели тихо, успокаивая себя горячим чаем и тиканьем настенных часов до тех пор, пока кто-то из нас не уставал достаточно для того чтобы вернуться в постель.

Однажды я перестал находить брата вне его комнаты по ночам – он спустя всего пару месяцев научился игнорировать надоедливый шум, научился воспринимать человеческие странности как нечто должное. А я... я никогда не смогу до конца привыкнуть к чему-то столь раздражающему.

Впрочем, иногда столь бесящий звук очень помогает бороться с кошмарами. Кажется несколько раз я просыпался от биения собственного сердца в самый подходящий момент. Живой, в затхлой комнате, на Поверхности, в человеческой шкуре и с бешено бьющимся сердцем в груди. Но на этом плюсы заканчивались...

Став «человеком» я потерял намного больше, чем приобрёл. Мой риск себя не оправдал...

* * *

– Санс? – знакомый голос заставляет медленно открыть глаза. В комнате до противного светло и мне очень хочется попросить выключить свет. Разве в моей комнате всегда было так ярко? Или дело в моём чувствительном после пробуждения зрении? Если второе, то я определённо теряю хватку.

– Что происходит? – вопрос срывается сам собой, когда шум в голове мгновенно стихает, позволяя мне сесть и осмотреться вокруг. Знакомые стены, знакомая кровать, знакомые предметы мебели и моя очаровательная крошка, сидящая на краю постели.

– Ты почти проспал семейный ужин, – с тихим смешком произносит Алексия. – Но серьёзно, ты в порядке? Ты весь день какой-то нервный, – ладонь малышки касается моего лба. Её рука тёплая, почти горячая, а взгляд обеспокоенный и мягкий. Это заставляет на мгновение прикрыть глаза и глубоко вздохнуть в попытках успокоить собственное капризное тело. Дыхательная гимнастика, или что-то в этом роде, да? Нихуя не помогает. Я наполняю лёгкие воздухом и чувствую только головокружение.

Я осторожно перехватываю ладонь Алексии, сжимая крепче и оставляя на пальцах быстрый поцелуй. До тошноты нежное действие, тем не менее позволяющее мне с долей наслаждения наблюдать за тем, как моя вторая половинка вздрагивает и смущённо улыбается. Проблемы как-то отходят на второй план, позволяя насладиться столь необходимой близостью ещё немного.

– Головная боль ещё никого не убила, – малышка встречает мою шутку наигранно-измученным вздохом, качая головой и поднимаясь на ноги. Она напоминает что ужин уже готов и просит поспешить к столу как только я приду в себя. Советует выпить обезболивающее, если головная боль не утихает. Мне остаётся только кивнуть, хотя мы оба знаем что я не стану пичкать себя лекарствами, даже если мучаюсь с мигренью.

Подняться с кровати после долгого сна и потянуться – самое оно чтобы начать день. Ну, или вечер, судя по темноте за окном. Весьма стрёмной темноте, если быть точнее. Такое ощущение, словно за окном не вечерний город, а абсолютная...

– Санс, если ты снова лёг спать, то я вытащу тебя на кухню за шиворот! – Голос брата заставляет меня дёрнуться и обернуться к двери. На губах расплывается усмешка.

Ну вы только гляньте кто потерял терпение. Великий и ужасный Папирус снова вопит на всю квартиру, забыв о том как чувствительны уши соседей, когда вас разделяют лишь тонкие стены многоэтажки. Бьюсь об заклад он чувствует себя неловко прямо сейчас.

Босс приложил немало усилий для того, чтобы усмирить свою привычку говорить на повышенных тонах. Когда мы были под землёй, громкий голос позволял ему быть более устрашающим. Оказавшись на Поверхности, мы не без удивления узнали что эта привычка считается пагубной и может напугать и без того трусливых соседей. Однажды к нам наведалась полиция, когда одна из соседок позвонила с жалобой на шум. Всё бы ничего, но старушка жила через два этажа от нас – страшно представить насколько громким кажется окружающим брат, пытающийся заставить меня подняться с постели ранним утром.

Привычку пришлось взять под контроль, что стало для меня отдельным вызовом. Мне нравилось доводить братишку до истерии и следить за тем как он прерывает себя на середине, осознавая что снова не сдержался, и осуждающе шипит на меня как злая змея. Я в шутку называл Папса анакондой, за что и получал в табло диванной подушкой, полотенцем или другим подручным предметом, который давал понять что пора заткнуться, но не создавал риск убийства.

– Я же говорила что с ним всё хорошо, – малышка улыбается, прежде чем кивнуть в сторону свободного стула. Я без лишних вопросов принимаю приглашение и устраиваюсь на своём месте.

– Похвально, человек, – Папирус довольно усмехается, бросив взгляд на Алекс, а после переводя его на меня. – Обычно мой брат притворяется мёртвым до тех пор, пока его не сбрасывают с кровати или не бьют током.

Алексия смеётся, явно принимает сказанное Папсом за обычную шутку. Ладно, пожалуй ей необязательно знать что упомянутые способы всё же были использованы. Далеко не единожды. Как минимум скидывать меня с кровати младшенький приноровился ещё когда мы жили в Подземелье. В основном это делалось потому что мои редкие периоды сна иногда были действительно... крепкими. Будучи слабой мелочью, Папирус ещё не умел кричать столь грозно и громко, поэтому приходилось наваливаться и сбрасывать мою груду костей на пол, чтобы я проснулся. Хотя в конечном итоге это привело к тому, что кровать сменилась матрасом и способ себя изжил. Тогда в ход пошла вода, громкие шумы, иногда снег или стук во входную дверь.

Ситуация с током. Что ж, назовём это праздным любопытством. Босс, получивший в полицейском участке шокер в качестве «оружия», решился проверить его на спящем мне. Результат оказался не столь губительным как мог бы, что всё ещё не мешало Папсу выдавить из себя скомканные, но искренние извинения за небольшой эксперимент. Увы и ах, сожаление не помешало ему использовать злосчастный шокер в качестве способа пробуждения и дальше, пусть и менее опасным способом – после первого раза я реагировал на звук, который издавало отвратное устройство. Опять же, моей правильной малышке не стоит знать об этом инциденте.

– Босс, я никогда не разочарую свою очаровательную крошку чем-то настолько тривиальном, – я издаю насмешливое фырканье. – Костьми лягу, но не разочарую. – Папирус морщится и громко вздыхает. Преувеличенно громко и почти ощутимо выдавая разочарование, которое вызвала моя маленькая шутка. Я чувствую себя почти до безобразия довольным и приступаю к ужину с ощущением безоговорочной победы.

«Шутки не помогут тебе избежать реальных проблем...»

Я чудом не давлюсь своей едой, прежде чем бросить на брата непонимающий взгляд. Он смотрит на меня с той же долей недоумения.

– Что ты сказал? – Переспрашиваю чуть хрипло, ощущая неприятные спазмы в горле.

– Я сказал что твои шутки всегда были ужасны.

Я хмурюсь, прежде чем чувствую как сидящая рядом Алекс осторожно касается моего плеча. Она выглядит взволнованной, на что я качаю головой и криво улыбаюсь.

– Я просто не верю в то что моя родная кровь не ценит хороший юмор, – отшучиваюсь, на что получаю почти презрительное фырканье со стороны младшего брата. – Это называется предательство. – Продолжаю напирать в попытках согнать нарастающее напряжение.

– Это называется «хороший вкус», брат, – Папирус отзывается почти моментально. – И напоминаю, что когда мы были монстрами, у нас буквально не было крови.

– А мне кажется что вышло забавно, – Алексия улыбается, пожимая плечами. Босс выглядит невозмутимым, но я вижу как поднимаются на мгновение его плечи, когда он сдерживает очередной вздох. Королева драмы.

– Не могу поверить что он испортил твоё правильное восприятие своими глупыми шутками, – брат звучит почти разочарованно, однако наблюдая внимательно я вижу намёк на улыбку, прежде чем он возвращает внимание к своей тарелке. – Полагаю это одна из причин по которой вы вместе. – Босс оставляет кивок Алекс без внимания. Я же наблюдаю за тем как Папс расправляется со своим стейком, не то просто успокаиваясь, не то ожидая очередной странной фразы. В моей памяти не столь давно лишь беспомощный ребёнок, вгрызающийся в еду зубами в попытках оторвать кусок побольше, теперь он с почти аристократическим изяществом орудует вилкой и ножом. Чем не повод для короткого приступа гордости?

Какое-то время за столом слышится лишь болтовня малышки и моего младшего брата. Они обсуждают рецепт какого-то салата, который я благополучно прослушиваю. Раздаётся пара шуток... не слишком смешных – тот самый интеллигентный юмор – но отчего-то всё же вызывающих у меня улыбку. Неуверенную, но искреннюю. Алекс и Папс явно наслаждаются ужином и это вызывает у меня чувство умиротворения. Вот такие тихие вечера в нашей квартире, семейные ужины, дружелюбные беседы во время еды – это кажется таким правильным, таким уместным, таким естественным. Разве не этого мне хотелось всё время? Спокойствия и уюта, после стольких лет выживания...

Я почти готов поверить в то что услышанное ранее было лишь последствием головной боли. Просто слуховая галлюцинация на фоне непрекращающейся мигрени и не отошедшего ото сна мозга. В конце концов, разве можно позволить секундной оплошности испортить этот долгожданный вечер? Мотаю головой и спешно глотаю несколько кусков мяса из собственной тарелки, силясь перебить едой лишние подозрения. Это часто работало когда я был мелким, так может и в этот раз...

«Жаль что эта привязанность в итоге убьёт вас обоих.»

Я звучно хлопаю по столу и подрываюсь на ноги, не обращая внимание на то что позади меня с грохотом падает стул. На этот раз фраза звучит громче и яснее, не оставляя сомнений – мне не показалось.

Взгляды сидящих за столом обращаются на меня. Внимательные, опасливые, взволнованные... чужие. Лишь мгновение, после которого в глазах моей «семьи» гаснет жизнь. Они с пугающей синхронностью обращают пустые взгляды к своим тарелкам.

«Неужели это так удивляет? Разве не ты игнорируешь проблемы до тех пор, пока не становится слишком поздно?»

Вопросы кажутся риторическими, но я отчаянно мотаю головой и делаю несколько шагов назад, едва не запинаясь о злосчастный стул. Отвлекаюсь лишь на мгновение, с отчаянием пиная предмет мебели в сторону.

– Какого хера...? – я снова поднимаю взгляд и замираю на месте, переставая пятиться.

За обеденным столом сидят две знакомые фигуры. Два самых дорогих для меня существа. Моя маленькая семья. То немногое, что жизнь и судьба всё ещё не отобрали у меня и то за что я готов любое препятствие рвать на куски зубами, если того потребуют обстоятельства. Оба не обращающие на меня никакого внимания, они беззвучно перебирают вилками месиво в своих тарелках.

«Всегда эгоистичен и своенравен. Втянул меня в неприятности, бросил брата на растерзание людям...»

Разве я делал что-то подобное? И Папирус и Алексия сейчас прямо передо мной. Живые, здоровые, наслаждаются ужином. Ежедневным совместным ужином.

Которого никогда не было...

Едят чёртовы стейки потому что сегодня среда – день когда Папирус готовит мясо. Ебучая традиция, которая появилась после того как мы обустроились среди людей. Сидят за старым, но крепким столом в нашей общей квартире.

Это место больше не ваше...

Мысли в голове путаются и лишь недавно испытываемые ощущения уюта и спокойствия моментально подавляются отчаянием и чувством... несоответствия. Словно бы есть в происходящем что-то неправильное, что-то мешающее, лишнее и инородное, как яркий кусок в белой мозаике.

«Будешь отрицать очевидное и дальше? Полагаю тебе нужно потерять всё, чтобы понять глупость собственных решений.»

Всё меняется в одно мгновение. Мебель теперь не просто старая, а буквально рассыпающаяся и гниющая, с отваливающимися кусочками, покрытая толстым слоем пыли и грязи. Еда на столе больше не выглядит аппетитно и привлекательно – испорченное месиво, напоминающее заплесневелые объедки, по которым ползает полчище извивающихся личинок. Воздух наполняется запахом сырости, гнили и... металла? Словно бы всю комнату обильно полили кровью, оставив на несколько недель в закрытой комнате без окон и дверей.

За моей спиной больше нет прохода в гостиную. Лишь дверной проём, за которым виднеется непроглядная тьма. Чем дольше я вглядываюсь в неё, тем больше мне кажется, что она медленно тянется ко мне. Липкая, противная, холодная, кажется она становится плотной, почти материальной, обволакивая меня с ног до головы. Я не вижу – чувствую, не в силах пошевелиться.

Город за окном был объят той же тьмой...

Я дёргаюсь, силясь вырваться из невидимой хватки, но могу лишь беспомощно задыхаться, чувствуя себя загнанным в угол. Всё, на что меня хватает – бросить взгляд в сторону Алексии и Папируса. Я хочу чтобы они выбрались отсюда. Я ни за что не позволю им остаться в этом месте.

«Неужели ты думаешь что сможешь защитить нас? Какая самонадеянность...»

Их голоса звучат синхронно. Ранее столь знакомые и почти привычные, теперь кажущиеся мне абсолютно иными. Хриплые, дрожащие, срывающиеся... заедающие и заикающиеся – словно бы голос каждого записан на кассету, плёнку которой зажевало магнитофоном.

Они всё так же заняты приёмом пищи. Без толики отвращения собирают вилками сгнившую зловонную смесь из подобия фарша и извивающихся личинок, чтобы с равнодушным выражением лица прожевать и проглотить, продолжая ужин. Ни один из них не подаёт признаков недовольства, просто молча продолжая трапезу.

«Ты никогда не был героем, Санс.»

Комната начинает рушиться. Немногочисленные кухонные тумбы окончательно разваливаются на части, позволяя сгнившему дереву и проржавевшему металлу обернуться ничем иным кроме как грудой обломков. Пол под ногами трескается, украшая перепачканную грязную плитку обилием трещин и сколов. С потолка сыплется штукатурка, особенно большие куски которой падают в опасной близости от сидящих за столом.

Именно так выглядят разрушенные дома, непригодные для жизни...

«Ты не способен помочь даже себе...»

Я снова бросаю на свою семью взволнованный взгляд и замираю в ужасе. С лица моего младшего брата слоями сходит кожа. Медленно, но с непростительной лёгкостью, словно бы он плавится под воздействием высокой температуры. Словно бы это и не мой брат, а восковая фигура, которую какой-то псих выставил на милость палящего солнца. Но нет, под скатывающимися кусками кожного покрова виднеются лицевые мышцы, которые, звучно разрываясь одна за другой, ошмётками падают на грязный стол и в переполненную трупными червями тарелку. Спустя всего мгновение, в той же самой тарелке оказывается глаз. Наполовину иссохший, длинный нерв исчезает за краем стола, оставляя на милость личинок лишь остекленевшее глазное яблоко с полопавшимися капиллярами.

Трапеза продолжается и я чувствую подступающую к горлу тошноту, наблюдая за тем как Папирус продолжает впихивать в себя намешанную дрянь, едва способный удержать во рту даже половину из съеденного. Проглоченные черви падают на стол и пол, когда в попытках жевать, Папс пытается использовать теперь уже оголённую часть лица.

Этого не могло произойти... но происходит прямо сейчас. Я вижу что происходит и не могу двинуться, чтобы сделать хоть что-то. Я не могу помочь – только наблюдать и чувствовать смесь ужаса и отчаяния.

Бросив почти умоляющий взгляд на малышку, я замечаю что она улыбается. Улыбается той нежной и мягкой улыбкой – словно бы вокруг не происходи полнейший пиздец. Словно бы то что я вижу не является чем-то странным, страшным и ненормальным. Моя девочка улыбается искренне, прежде чем я замечаю как по её шее расползается длинный, глубокий порез. Сначала едва заметный, он всего за секунду превращается в серьёзную рану, заставляя Алекс захлёбываться собственной кровью с громким, булькающим звуком. Взгляд малышки снова тускнеет, после чего она возвращает внимание к своей тарелке. Разодранное горло пачкает кровью её тарелку и большой кусок грязно-серой скатерти.

Но Алекс продолжает черпать ту же мерзость из своей порции, позволяя вертлявым личинкам проталкиваться в горло. Часть из них падают на её колени, не способные пробраться мимо глубокой раны, остальные же прокладывают путь дальше, не встречая иных преград.

Они оба продолжают «ужин», не собираясь останавливаться.

Я чувствую тошноту. Снова. Потребность прочистить желудок прерывается лишь животным ужасом от наблюдения за развернувшейся перед моими глазами картиной.

На теле моего человека появляется всё больше ран. Хаотичные и кривые порезы, глубокие и рваные раны – всё то, что заставляет её пачкать всё вокруг стремительно покидающей тело кровью. Всё то, что заставляет меня открывать рот в безмолвном крике.

Тело моего родного брата становится похоже на гнилое месиво, едва ли выглядящее лучше той гадости, которая разложена по тарелкам. С него тёмными кусками падает омертвевшая кожа – сходит вся человеческая оболочка, которую он так стремился получить. Но вместе с тем крошатся и кости, словно бы Папирус собирается просто исчезнуть.

Еда не имела вкуса...

Осознание бьёт в голову почти болезненно. Я тоже ел эту сгнившую хуйню. Я пихал в себя кусок за куском, силясь заглушить странные ощущения, силясь заткнуть надоедливые подозрения, не дающие насладиться ужином.

В горле начинает першить.

Противное ощущение, отдающееся хрипом при каждом вдохе, призывающее прочистить горло, прокашляться и выплюнуть всё то, что мешает мне стабильно наполнять лёгкие кислородом.

И я подчиняюсь собственному порыву. Напрягаю горло и грудь, чтобы очистить горло от всевозможных преград. Кашель кажется громким, раздирает мышцы и заставляет меня давиться слюной. Однако я чувствую что мешающий ком в горле спешно выталкивается, не в силах справиться с давлением. Глаза слезятся и я несколько раз моргаю, чтобы восстановить зрение. Бросаю взгляд на пол и наконец вижу то, что мешало мне дышать.

Кусок сгнившего, пережёванного в кашу мяса, усыпанный едва живыми, но всё ещё шевелящимися трупными опарышами.

Этого не могло произойти...

* * *

– Уёбок! – Я в очередной раз бью по зеркальной поверхности, но не добиваюсь ничего кроме нескольких трещин. – Катись в ад со своими кошмарами! – Снова удар, на этот раз от зеркала откалывается небольшой кусок, с противным хрустом застревая между костяшками пальцев.

«Это твои кошмары. Я не имею к ним никакого отношения. А если бы и имел... то спешу напомнить что являюсь лишь плодом твоего больного воображения и не могу влиять на тебя. Уж точно не в таких масштабах.»

Конечно, именно поэтому ты вклинивался в них со своими комментариями. Именно поэтому когда меня окончательно поглотила удушающая темнота, я оказался здесь – ебучая комната с огромным зеркалом и запертыми в клетке тварями, что вопили наперебой, заставляя зажимать уши. Именно поэтому ты не выглядишь удивлённым или растерянным, и не стараешься хотя бы изобразить сочувствие. Именно поэтому ты сейчас, вместо того чтобы позволить мне очнуться в моей реальности, запер меня здесь для очередной лекции.

«Ты слишком взволнован.»

Конечно я блять взволнован! Только что на моих глазах моя семья буквально развалилась на части. Брат сгнил заживо, а моя вторая половинка была разделана на ебучие кусочки – я словно посмотрел самый страшный в своей жизни фильм ужасов. Как один из тех спектаклей, где зрители занимают место на сцене но не могут повлиять на сюжет, вместо этого просто наблюдая за происходящим без возможности уйти. И я тоже наблюдал, пока не прокашлялся трупными насекомыми и не проблевался на пороге разрушенной кухни. Разве не полагается в таких ситуациях сочувствовать?

«Я не буду сочувствовать, пока ты не умираешь. У тебя есть отвратительная привычка принимать неправильные решения когда ты напуган или зол. Эмоции всегда были твоей слабой стороной.»

– Скажи мне что-нибудь новое, – я поворачиваюсь спиной к зеркалу и усаживаюсь на пол, с шипением выдёргивая из раны кусок разбитого стекла.

Какой-то далёкой частью ума я осознаю что паника заставляет меня поступать опрометчиво. В память всплывает добрая сотня примеров того, как моя эмоциональность мешала рациональному мышлению. Но это лишь мимолётное осознание, которое моментально погребается под страшной картиной минувшего кошмара.

Мне не хочется разбираться в причинах, не хочется думать о случившемся. Я просто хочу проснуться и оказаться в безопасности, рядом со своей малышкой, а потом связаться с братом, чтобы удостовериться в том, что он в порядке. Разве я многого прошу?

«Среди людей бытует мнение, что есть два вида любви: та, за которую ты убьешь, и та, за которую ты умрешь. Однако тебе нужна та, ради которой хочется жить. Привязанность должна заставлять тебя думать о собственной безопасности, а не побуждать бросаться грудью под пули в попытках строить из себя героя.»

Я усмехаюсь, прежде чем поднять руку с оттопыренным средним пальцем. Любовь мне нужна, как же. Сыт я по горло всей этой любовью. Мне просто нужна моя семья. В целости и сохранности, без всей этой муторной волокиты. Алексия и Папирус единственные, ради кого я всё ещё держусь на плаву. И моя привязанность их явно не спасёт. Я могу стать тем самым слащавым нытиком, о которых пишут в бабских романах, да вот только смысла в этом будет ещё меньше, чем в нашей беседе. Я не умею правильно любить, а вот правильно выживать способен.

Я потерял достаточно, я рисковал достаточно, я ошибался достаточно. Мне надоело каждый раз засыпать с мыслью о том, что в любой момент всё пойдёт по пизде. Только не тогда, когда я живу ради них. Пытаясь жить ради себя я с готовностью пускался во все тяжкие. Потому что мне не было до себя дела, потому что моя жизнь не имела смысла. Моё существование само по себе ничего не стоит. Кому-то столь безвольному и бесполезному всегда нужен спасательный круг, чтобы не пойти ко дну при первой же волне. Сейчас у меня их два и ни от одного из них я отказываться не намерен.

«Они искренне к тебе привязаны. Заботятся, рискуют, оберегают, остаются рядом несмотря на ошибки – ни один из них не считает тебя лишним грузом. Они не готовы сдаваться, даже если ты сам их об этом просишь. Это ли не похоже на то, что мы зовём привязанностью? Защита, забота и желание быть рядом. И ты пытаешься подавить их стремления просто в угоду собственным опасениям.»

Громкий лязг цепей и скрежет метала почти болезненно бьёт по слуху, заставляя морщиться. Я кидаю взгляд в сторону, где в последний раз находились решётки, за которыми были заперты те стрёмные уёбки, что своим воем способны были оглушить целый ебучий город. В ответ на меня уставилось множество светящихся огоньков. Глаза этих тварей следили неотрывно, в то время как их владельцы неистово мельтешили из стороны в сторону. Не будь их глаза неимоверно яркими а рычание до безобразия громким – световое шоу вышло бы шикарным.

«Я насчитал больше полусотни. Большие и маленькие, мирно дремлющие и вечно рыскающие из угла в угол, шумные и тихие, пытающиеся вырваться и смирившиеся с заточением – твои желания, кажется, обладают собственной волей. Являясь порождениями самых различных твоих чувств и эмоций, они становятся сильнее или слабее после каждого твоего решения. Только от тебя зависит, кто из них в итоге станет достаточно сильным, чтобы выбраться из клетки. Контролируй свои эмоции, иначе последствия тебя не обрадуют.»* * *

– Это не самая лучшая идея, – малышка хмурится и качает головой, всем своим видом показывая, что моё предложение не пришлось ей по душе. – Ты едва в себя пришёл.

Я едва успеваю подавить отчаянный стон, вместо этого роняя голову на сложенные руки. Барная стойка отзывается глухим стуком, а я снова погружаюсь в свои мысли.

Мы прибыли к Гриллби... вчера? Ну, именно так сказала мне Алексия, когда я пришёл в себя. По её словам я всё же смог использовать короткий путь и почти дошёл до бара, однако почти у входа просто вырубился. К счастью, моя девочка запомнила как выглядит Гриллби и смогла попросить помощи у нужного монстра. Я был в отключке почти сутки.

Мы потеряли так много времени...

И сейчас в пору бы задуматься над тем как выбраться из всего этого дерьма, но после злоебучего кошмара я чувствую непрекращающееся беспокойство за Папса. Возможно это просто лишняя нервозность, но у меня было непреодолимое ощущение того, что он попал в неприятности. Что-то внутри, где-то глубоко в душе, почти кричало о том, что я оставил брата в самый неподходящий момент. И вот с момента пробуждения я разрываюсь между желанием оберегать своего человека и необходимостью убедиться в безопасности младшего брата. Эти качели меня убивают.

Я не могу оставить Алексию. Только не сейчас, когда она по самое горло увязла в моих проблемах. Оставить слабую человеческую девушку в подпольном баре, который периодически заполоняют монстры-человеконенавистники? Да проще отвести её к Треву и отдать на потеху психам из Дальней комнаты. Те и то более гуманно со своими жертвами обращаются – сначала умертвляют, а уж потом издеваются. С другой стороны, Гриллби вполне мог бы присмотреть за ней. Даже несмотря на свою придурковатую натуру, он всё ещё относится к кругу доверенных лиц. Я вполне способен доверить ему собственную жизнь... в редких случаях, когда он не ведёт себя так, словно какой-то агрессивной тварью в голову укушен был при рождении.

Но я не могу перестать думать о Папирусе. Брат пожертвовал очень многим, чтобы вытащить меня. И я знал об этом, но позволил ему встрять во всю эту историю. Я был так измучен заключением, так скучал по своей девочке, чувствовал себя зверем на привязи – это лишь оправдания, потому что в конечном итоге я сделал то, чего поклялся больше никогда не делать. Просить помощи у Папируса было ошибкой. Нужно было сбежать, переждать, торговаться, да хоть бы и сдохнуть – всё куда меньше жертв. Сейчас я не могу выйти на связь с собственным братом. Не знаю как для него в итоге обернулся мой побег, да и не могу с уверенностью сказать жив ли он вообще. Ещё и этот чёртов сон, который только подлил масла в огонь. Папирус давно вырос и способен позаботиться о себе... но для меня он всё ещё младший брат, для меня он прежде всего семья, которую нужно защищать, а не которой нужно жертвовать.

– Тебе бы послушать своего человека... – фыркает Гриллби. – И перестать лакать неоплаченный алкоголь.

Я не успеваю среагировать, когда бармен ловко отодвигает наполовину пустой стакан с виски, лишая меня своеобразного успокоительного. Недовольный взгляд и осуждающее шипение этот придурок игнорирует, пряча посуду под стойкой. Довольно иронично слышать эту фразу сейчас, когда именно Гриллби был тем, кто предложил мне немного алкоголя чтобы я расслабился и перестал дёргаться.

– И почему я всё ещё тебя терплю? – с наигранным вздохом подпираю голову ладонью, на что со стороны друга получаю только обзор на чужой средний палец. – Грубиян. – На моём лице мелькает улыбка. Всего на мгновение, тут же прерываясь раздражённым ворчанием от непрекращающегося потока волнения.

– И почему ты всё ещё его терпишь? – Гриллби интересуется явно не у меня. Я с долей удивления наблюдаю за тем, как он ведёт беседу с Алекс, щедрым жестом подливая в её стакан апельсиновый сок. – Он же полнейший кретин. – Я показательно качаю головой, но насмешливо фыркаю. Из нас двоих ещё неизвестно кто больший кретин.

– Любовь зла, – только и отвечает малышка, пожимая плечами и делая глоток из своего стакана. Я бы счёл это оскорблением, но полагаю в нашем случае ей действительно повезло куда меньше.

– Как мило, сокровище моё. – Не без доли сарказма отзываюсь я. – Безмерно рад что вы двое поладили на почве перемалывания моих костей.

Пусть и сказана с насмешкой, эта фраза определённо была искренней. Гриллби – абсолютный мудак. Совершенно невыносимый, грубый, бесящий, требовательный и расчётливый мудак. Но тем не менее он заслуживает доверия. Люди вполне могли бы назвать нас «друзьями». И тот факт что малышка с ним поладила как-то грел душу. Было что-то очень приятное в наблюдении за тем, как они свободно шутят между собой. Человек и монстр – недавно вызывающее лишь тошноту, теперь успокаивающее меня сочетание. Возможно прийти сюда было правильным решением. Гриллби даже закрыл бар чтобы мы смогли отдохнуть и присматривал за малышкой пока я был в отключке.

Однако любое гостеприимство имело свои пределы. Будучи хозяином единственного бара для монстров, Гриллби не может держать заведение на замке слишком долго – это вызовет подозрения. Если его клиенты узнают что он дал приют человеку и монстру, который пошёл против общих принципов... повезёт если это место не сожгут к хуям.

– Ты решил куда вы направитесь дальше? – голос бармена звучит почти равнодушно, но я давно знаю этого монстра и могу руку дать на отсечение – он беспокоится и готов сдохнуть от любопытства.

– Вариантов не так много... – честно признаюсь я.

Главной задачей является не столько поиск спокойного места, а поиск места, куда у людей не будет доступа. Место, куда не доберётся полиция. Место где малышка будет в безопасности, что даст мне возможность решить дальнейшие проблемы. Но, если говорить откровенно, я не могу думать о побеге, не возвращаясь к беспокойству о Папирусе.

Учитывая и без того впустую потраченное время, я могу сосредоточиться лишь на чём-то одном...

Попытаться помочь Папирусу и вернуться за Алексией. Моя девочка будет в безопасности в баре у Гриллби. Пусть недолго, но этого времени мне вполне хватит для того, чтобы наведаться в некоторые места и найти брата. Пусть не заставить его бежать вместе с нами, но хотя бы убедиться в том что он жив и здоров – этого будет достаточно для того, чтобы я успокоился и сосредоточился на собственном выживании. Это не самый безопасный план, потому что если что-то пойдёт не так, малышка вынуждена будет выбираться из Заброшенного квартала самостоятельно, рискуя нарваться на снующих поблизости монстров или, что ещё хуже, на питомцев Кондора.

Попытаться помочь Папирусу, но взять Алекс с собой. Я проспал достаточно для того, чтобы пару тройку раз сократить путь с «пассажиром» под боком. Наверное. Не могу сказать точно, но по частям мы явно не развалимся. В любом случае, находясь рядом с малышкой, я смогу лично обеспечить её безопасность. Риск в том, что я могу переоценить свои силы или ничего не найти. В первом случае я снова вырублюсь. Повезёт если не на центральной улице, где сразу поднимется паника. Во втором случае я буду знать что попытался, но буду дёргаться и накручивать себя из-за отсутствия результатов. Это грозит обернуться импульсивным поступком, о последствии которого я явно пожалею.

Заняться поиском укрытия на Поверхности. Приложить все силы и напрячь ещё не перегоревшие извилины на то, чтобы найти надёжное укрытие. Возможно тихое местечко за пределами города, проверять которое эти недоумки будут далеко не сразу. Мне знакомо несколько домов близ той самый горы. Заброшенные, местами разрушенные, небольшие домики всё ещё пригодны для того, чтобы стать убежищем. Единственный минус – лес и территорию у горы патрулируют охотники. Те самые уёбки, из-за которых многие монстры перестали выходить на связь. Они едва ли заинтересуются человеком, но могут начать задавать вопросы.

Заняться поиском укрытия в Подземелье. Люди обходят гору стороной, потому что боятся одичалых монстров, которые остались под землёй. И это делает Подземелье идеальным укрытием. Наш старый дом всё ещё должен стоять на месте, пусть частично опустевший после переезда, он более чем пригоден для жизни. Однако для того чтобы добраться до Подземелья, нужно пройти через охраняемый лес. Да и, если верить слухам, под землёй действительно остались монстры, в итоге сошедшие с ума и опасные не только для сородичей, но и для людей. Алексия явно не боец и попади она в передрягу когда меня не будет рядом... даже думать не хочу чем это кончится.

Я снова смотрю на Алексию. Она встречает мой взгляд с улыбкой и едва заметным кивком, молча давая понять что всецело доверяет мне и согласится с любым решением, которое я предложу.

– Что ж, тогда я собираюсь...