Глава 1

Тонкая кожа на моих стопах впитывала в себя тепло, оставленное на каменной крыше лучами Ра к моменту, когда все ритуальные службы уже закончились и люди покинули стены храма. Прикосновение камня, нагретого дневным солнцем, казалось ласковым, словно прощальным поцелуем уходящего дня. Расслабленно положив ладони на перегородку, искусно украшенную иероглифами, повествующими о величии фараонов и милости богов, я втянула в себя всю ночную прохладу, словно глоток живительной влаги после изнуряющей жары, созерцая наконец наступившее одиночество после длинного дня, наполненного принятием даров и молитв, позволяя жителям выразить свою благодарность. С высоты самой высокой точки храма передо мной открывался вид, достойный красоты только самих Богов, послав в регионы Египта первобытную жизнь.

Ра больше не слепил глаза, его огненная колесница унеслась за горизонт,а на его смену пришла непроглядная Нут, небесная богиня, смотрящая на меня свысока своими маленькими светящимися глазами, похожими на блеск драгоценных камней в водах благодатного Хапи. Но даже так, вдалеке виднелись еле колышущиеся густые листья пальмовых рощ, серебристые от лунного света, и размеренно текущие волны Нила, змеящиеся сквозь тьму, словно живая змея, питающая землю жизнью. Едва различимый гул немногочисленных людских разговоров, смешанный с треском ночных насекомых, доносились до меня дуновениями ароматного от нагретых свечей ветра, напоминая о беспечности течения жизни под покровом тех, кому нам пророчено молиться.

Позади меня, отражаясь от каменных стен, в которых была выбиты те небольшие кусочки истории божеств, которые нам было суждено понять, играли рисунки цвета заката – внизу, рядом со священной частью у алтаря Великого Тота, где уединились старшие жрецы в ходе выполнения своей службы, рядом с цветами и водой, пол был усыпан горящими чашами с маслом. Никому, кроме самых достойных, не было позволено находиться там, тем более мешать молитве, даже самому фараону, поэтому именно этот повод я использовала для того, чтобы скрыться от отца посреди всего шума и обилия даров.

Очередное усилие Шу позволило песку впутаться в мои густые и непослушные волосы, которым за сегодняшнюю службу несколько раз сказали приятные вещи, приняв их за парик; я улыбалась и склоняла голову, отвечая на их слова только пожеланием благосклонности Тота, хранителя мудрости и знаний. Тепло горячей пустыни, словно дыхание Сехмет, распространилось по моему телу всего лишь от нескольких песчинок, попавших на мою темную кожу, тронутую солнцем так же, как древние свитки времени. Но внутри разлилась горечь. Сладкая, тягучая, как благовония, сжигаемые в храме Амона. Острота цветов лотоса, увядших под палящим солнцем. Грусть спелых фиников, так и не сорванных с ветвей. Тоска по высоким пальмам, чьи корни томились в сухой земле, вдали от живительной влаги Нила. Эта горечь – эхо чужих молитв, бремя чужих надежд, которые я, как жрица, несла на своих плечах. Я была лишь сосудом, наполненным чужими эмоциями, проводником между миром смертных и миром богов, цепляющаяся хотя бы за мгновение одиночества.

В ночи, предоставленная лишь самой себе, я чувствовала как это наполненное вязкими переживаниями нутро наконец освобождается, растворяясь в нагретом воздухе и уносится так далеко, что открыв глаза с первым появлением солнечного диска на небе, я уже не смогу их найти. Завтра все начнется вновь, но с меньшей тяжестью – я вновь вернусь к ежедневным молитвам и обучению, подношениями и огню, а пока что я наслаждалась тем, что в моем внутреннем созерцании мира есть только я. Мое ритуальное одеяние медленно колыхалось в зависимости от меняемой позы, шкура животного, обернутая на бедрах, была неровной и с левой стороны заканчивалась на колене, а с правой оставляла голую полосу от ремня на талии до самой земли – моя кожа была окутана теплом, бросающим в жар низ живота, но грудь была прикрыта тонкой сетью нитей и бусин – мне не разрешалось надевать подобное в обычные дни; мои глаза привыкли к однообразным белым платьям в пол, настолько бесформенным, что их было легко перепутать с тканью для уборки храма – единственным способом скрашивать такой наряд были скудные украшения.

Меня отвлекло движение неподалеку: по перегородке грандиозно, наступая на свои же следы на выбитых рисунках, шел серый кот. Приблизившись к моей руке, слабо свисающей на камне, он сначала вытянул передние лапы вперед, а хвост наверх, а потом, шумно замурчав, ударился головой об мое плечо, словно чесал ухо. Кот пошел дальше, переступив через мои предплечья, а после развернулся и сел рядом. Вылизавшись с причмокиванием, словно важнее этого сейчас ничего не было, он опустился на живот и положил свой подбородок мне на запястье. Казалось, что кот наблюдает за природой точно также, как и я, только я была привязана к храму, моя жизнь была посвящена служению, а он мог странствовать по пустыням и охотиться в Ниле, хоть и из раза в раз возвращался ко мне сюда, ведь сам был священным существом – еще одной каплей божества среди людей. Ау – так я стала называть этот вечно проворливый хвост, любящий украсть подношения, из-за чего жрецы провожали его свирепыми взглядами, но ничего не могли сделать, а после шумно мурчащий, когда те же проводили пальцами по его нежной шерсти. Такое имя он заслужил за то, что очень любит разговаривать, нарушая общую тишину в храме, а звуки, которые он издает напоминали Ау, поэтому именно этого кота было легко отличить от всех прислужников Сехмет, гуляющих по улицам.

Я тяжело выдохнула, опустив грустный взгляд на кота, поначалу он немного терся своим прохладным и мокрым носом о мою горячую кожу, а затем стал медленно моргать, опуская свою пушистую голову возле шарообразной кости на моем запястье. Мне нужно было возвращаться, но прежде чем моя босая нога ступит на холодный камень одинокого и темного дома Верховного жреца, мне требовалось завершить ежедневный ритуал омовения. Когда колесница Ра только появлялась на небосводе, я покидала спальню и отправлялась в укромное место на берегу Нила, где из-за густой растительности кустов, цветов и деревьев, меня было не видно – там же я совершала действия, подготавливающие меня к службе; некоторые жрецы не стеснялись оголяться в самом храме, но мне это претило. Моя кожа была как теплая земля вдоль Нила, согретая солнцем и наполненная жизненной силой. Она блестела, как коричневые зерна пшеницы, созревшие под египетским солнцем. Мой загар был похож на кору древних деревьев, которые стояли на берегах великой реки, их корни уходили глубоко в землю, а ветви тянулись к небу, но при оголении всем сразу становилось омерзительно смотреть на длинные белые полосы на моем бедре, точно такие же, как те, которые я прикрывала густыми волосами на щеке. Второе и третье омовение я совершала в пределах храмового комплекса, лишь закатив рукава и подняв платье, где тени священных колонн шептали тайны ушедших богов, а каменные стены, вырезанные умелыми руками египетских мастеров, казались хранителями священных ритуалов. А последнее – четвертое, в том же месте, где и первое; именно они нравились мне больше всего, когда прохладные воды Нила, как благословение богов, обтекали мое горячее и липкое тело, проникали в каждую частичку кожи, как живительная сила самой земли. Вокруг были лишь шепоты ветра, который нес аромат цветущего лотоса, и песни птиц, которые казались хором жрецов поющих гимны богам. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листья папируса, рисовали на земле золотые узоры, как бы благословляя каждое мое движение. В эти моменты я чувствовала себя частью великой гармонии, где каждый звук, каждый запах и каждая капля воды были связаны с божественным миром. И когда я выходила из воды, моя кожа блестела, как обработанный самым лучшим мастером сердолик, а мое сердце было наполнено мирной радостью, которая шла от глубокого понимания вечной связи между человеком и божественным.

Ау был недоволен тем, что я ушла, однако он предпочел сон ночной прогулке. Развязав прочный узел на своей талии, по моим ногам стекла шкура животного, а после нескольких неудачных попыток стянуть с себя нагрудную сеть, я просто просунула ее через голову наверх и положила рядом с набедренной повязкой. Я спрятала украшения под ткань: недавно один горожанин пришел в храм и сообщил, что у его жены украли золото, поэтому отец настоял на том, чтобы я не становилась мишенью для негодняя. Оставшись полностью обнаженной, я сделала несколько шагов вперед к тому месту, где холодные воды Нила медленно ласкали мокрую землю; заведя пальцы обеих рук в корни волос, я сильно надавила на кожу массирующими движениями – возможно ношение парика действительно облегчило бы мне служение и в целом жизнь под вечно обжигающим солнцем, но это было невозможно. Еще с самого детства служанки отца не раз пытались состричь тяжелый и вьющийся ужас на моей голове, используя для этого самые необычные средства – однажды молодая особа настолько отчаялась от моей длины, попросила у своего брата, который добывал натр, хопеш, после чего положила меня на каменный пол у входа в наш дом и ударила со всей силой рядом с моей макушкой. Ничего не произошло, не повредилось – тогда отец смотрел на меня угрюмо, но посчитал это знаком богов и не стал вмешиваться. Я чувствовала себя неуютно от того, что другие дети выглядели иначе, на их фоне я была чужестранкой с ужасно тяжелыми и густыми волосами, совершенно иной – мальчики бегали с одной лишь косичной, а девочки с несколькими прядями.

Я опустилась в холодную воду с головой, зажимая пальцами нос. Пришлось присесть и задержаться в таком положении некоторое время, чтобы волосы полностью впитали влагу и стали менее пушистыми – я помогала себе второй рукой, но почувствовав вибрацию вокруг, я резко встала, оглядываясь по сторонам. Проведя подушечками пальцев от лба до макушки, я прижала мокрые пряди к голове, а локтями прикрыла грудь; оглядываясь по сторонам, я слегка нахмурилась, не понимая причину своего внутреннего беспокойствия. Вокруг все также было спокойно и темно, лишь один мужчина на своей лодке одиноко плыл, усердно перебивая руками – издалека он напоминал скорее посланника Анубиса, такого же проводника в мир мертвых, чем обычного горожанина; за ним, вдалеке, почти касаясь небосвода, виднелась пирамида – наверное, это была одна из тех, о которой нам рассказывали жрецы в храме, но они мало чем отличались друг от друга по своему назначению. Великие постройки, совершенно различные по своему убранству и красоте, были гробницами фараонов и их приближенных. В храме нам говорили, что в определенный династический период после смерти наместника Ра в Египте, убивали также его слуг, чтобы они продолжали служить ему даже после смерти, но после их стали заменять фигурками ушебти. Пирамиды не строили уже много столетий, папирусы о них, которые мне удавалось посмотреть, были слишком стары, почти разваливались у меня на руках при каждом прикосновении. Никто не знал, где теперь хоронят фараонов – а я стояла по пояс в воде с прижатыми локтями к груди и глядела вдаль как завороженная, по неизвестной для себя причине, я не могла отвести взгляд.

Холодная вода остужала мое разгоряченное и уставшее после бесконечных ритуалов тело, но почувствовав наконец, как пот смывается священной влагой Нила, я позволила вдохнуть себе полной грудью, улавливая в воздухе, на собственное удивление, еле заметные ноты мирта, совершенно несвойственно ему кислые, будто дополненные лимоном. Я попыталась почувствовать этот удивительный своим сочетанием запах вновь, но он растворился в прохладном ночном воздухе, словно никогда его не посещая – разочарованная, я прошла немного дальше вглубь реки, опускаясь под воду. Прижимая пальцы к носу, я слегка приоткрыла глаза, медленно исследуя взглядом свое тело и дно реки, пока очередная волна не сбила меня с ног, а бедра не ударились об острые камни, скрытые за листьями водорослей. Испугавшись, я выдохнула, из-за чего несколько кружков поднялись в вверх к водной глади, а в груди появилось чувство огня; мои широко раскрытые глаза встретились взглядом с дикостью маленьких сверкающих точек среди шершавой зеленой кожи. Прислужник Себека, бога разлива Нила, устрашающий крокодил, неотрывно смотрел на меня, как на свою добычу, а сердце мое забилось в несколько раз быстрее. Я хотела сделать вдох, но под водой, я стала лишь задыхаться. Тело бросило в жар, несмотря на холод вокруг, пальцы затряслись – я уперлась ладонями в дно за своей спиной и стала медленно двигать ногами в попытке вернуться к берегу. Дыхания катастрофически не хватало, я сдерживала все свои порывы, чтобы сбежать, но, когда Себек на мое движение ответил таким же, я совершенно потеряла связь с реальностью и изо всех сил поспешила покинуть Нил.

Я не поняла, как оказалась рядом с оставленной мною одеждой – к влажной коже, которая только с виду была прохладной, а на самом деле в ней пылал огонь, прилипали песок и камни; моя грудная клетка тяжело поднималась, а в носу и рту все еще оставался неприятный соленый привкус, разъедающий внутренности. Я пыталась сделать вдох, но было слишком тяжело – только потом я поняла, что в Хемену никогда не было крокодилов. Себек был почитаем в Фаюме, именно там заботились о них и делали поношения, даже в Фивах они считались священными, но здесь, на этой земле, все внимание отдавалось мудрому Тоту и связанным с ним ибисов. Я приподнялась на локтях, вглядываясь в воду – не было ни следа того, что там кто-то находился. Я опешила, не позволяя полностью довериться своему чутью; я была уверена, что видела крокодила, однако даже спустя несколько минут ожиданий на холодном и мокром песке будучи полностью обнаженной, прислужник бога разлива Нила так и не явился. Леденящие капли Нила, медленно стекающие по моей шее вниз к груди и животу, ощущались сильным покалыванием игл, а ветер, тонкими порывами проникающий через завитки тяжелых волос, с трудом, но смог остудить приливший к лицу жар. Прикрыв глаза, я отрицательно замотала головой, желая сбить с себя дурное наваждение, а после, намереваясь встать и покинуть берег как можно быстрее, заметила на ладонях смазанные кровавые следы – как напоминание о том, что произошедшее не было иллюзией. Сердце забилось быстрее, когда я натягивала на свою грудь одежду – меня пугало незнание намерений этого послания.

Будто одурманенная дымом благовоний, я шла по песку в ночи, совершенно не контролируя свои действия, веря, что какая-то часть меня все же осталась там, в водах Нила, и все еще неотрывно глядела в хищные глаза крокодила. Воздух был густ и тяжел, наполнен терпким ароматом смол и трав, словно сама ночь дышала мне в лицо, убаюкивая и пугая одновременно. Луна, как серебряная монета, висела над горизонтом, бросая бледный свет на зыбкие дюны, которые казались волнами застывшего моря.

Мне не встречались по дороге ни люди, ни животные - только ветер, оставляющий аккуратные поцелуи на моих волосах и коже, шепча древние тайны и унося с собой остатки дневного зноя. Вокруг меня раскинулась тёмная, почти мистическая тишина, лишь изредка нарушаемая шелестом листвы и тихим посвистом ночных птиц, прячущихся в густых зарослях акаций и инжира.

Моя уставшая рука опустилась на белый камень, означающий вход на территорию дома. По своему подобию ограждение места, где мы жили с отцом, напоминало по строению храмовый комплекс Тота, однако был меньше в несколько десятков раз. Камни были прохладны на ощупь, и их гладкая поверхность отражала лунный свет, словно приглашая войти в укромный мир, отрезанный от остального мира. Я прошла через густо посаженные деревья и кустарники - их тени тянулись ко мне, будто желая удержать, не отпустить обратно в ночь. Листва благоухала свежестью и влагой, а под ногами хрустел песок, смешанный с опавшими лепестками и сухими веточками. В саду, несмотря на тьму, чувствовалась жизнь: где-то в глубине слышался тихий плеск воды, и на мгновение мне показалось, что это отголосок великого Нила.

Остановившись у двери, я отряхнула ноги от песка и вошла внутрь. Стены хранили гробовое молчание - через них не проходило даже спокойствие Нила и пение Шу, только холод и пустота, несмотря на то, что отец был здесь. Дом встречал меня тенью и тишиной: ни треска лампад, ни запаха свежего хлеба, только слабый аромат благовоний, впитавшийся в камень, и ощущение, что время здесь остановилось. В этом доме, где каждая вещь знала своё место, а каждый уголок хранил воспоминания, я чувствовала себя одновременно защищённой и бесконечно одинокой, словно тень, заблудившаяся среди древних стен.

Я знала, что отец, страдающий невозможностью сомкнуть глаза в ночи, как и всегда стоял на террасе своей спальни под открытым небом - глаза его глядели в далекий горизонт, но губы его были приоткрыты в немой молитве, разум был всецело поглощен служением Великому Тоту, что на других его внимания не хватало. Лунный свет серебрил его фигуру, делая её почти призрачной, и казалось, что он растворяется в ночи, становясь частью тех древних тайн, которым поклонялся всю жизнь. Хоть мы жили под одной крышей, видели друг друга довольно редко: как Верховный жрец он уходил из дома с рассветом, когда ещё прохлада ночи не уступила место утреннему зною, а я возвращалась лишь после заката, когда тени удлинялись и сад наполнялся шёпотом вечернего ветра. Иногда мне казалось, что наш дом - это не просто убежище, а храм, где каждый из нас служит своей невидимой обязанности, не пересекаясь с другим. Временами я ловила его взгляд, полный усталости и чего-то невыразимо далёкого, будто все земное давно перестало иметь для него значение. Его руки, крепкие и тонкие, были сложены на груди, а плечи - прямые и неподвижные, словно он был не человеком, а статуей, воздвигнутой в честь богов. В такие моменты дом наполнялся особым, почти священным молчанием, и даже ночной ветер, проникая сквозь колонны, замирал, чтобы не потревожить его молитву.

Я привыкла к этой тишине, к его отсутствию даже в присутствии, и к тому, что наши жизни текут рядом, но не пересекаются, как два рукава великого Нила, разделённые островом судьбы.

— Ты совершила омовение? — его хриплый голос отрезвил мой поплывший взгляд, смешивающий фигуру отца и пейзаж в одну несвязную картину. Усердно заморгав, я двинулась вперед и остановилась рядом с ним, соединив руки за спиной.

— Да, — я то и дело опускала и поднимала голову, стараясь не пересекаться взглядами с ним. Отец был мудр и знал многое, я слышала, что некоторые граждане даже сравнивали его с сиванским оракулом, но разговоры с ним были невыносимы и сводились всегда к ритуалам и служению. Я почувствовала жжение в ладонях – кровь перестала стекать по ладоням на половине моего пути к дому, однако боль сохранилась; я не желала, чтобы остальные узнали о моей ране – объяснить им мое наваждение означало бы поставить себя под пристальное и ненужное внимание. Более того, ни жрецы, ни мой отец не одобряли ночное омовение в Ниле, веди считали, что, когда солнечная ладья уплывала с небосвода, духи мертвых заполоняли священные воды и разбросанные части Осириса преследовали каждого, кто нарушил покой, — праздник прошел хорошо, — выдавила я из себя, ощущая неприятную липкость на коже от этого диалога.

— Подношений в этом году было больше, прихожан тоже. Как никогда люди нуждаются в знаниях и в их покровительстве, — прочистив горло ответил отец, а после повернулся ко мне лицом. Он стоял передо мной, всё ещё облачённый в жреческое одеяние, которое, казалось, хранило в своих складках тайны древних ритуалов. Тонкие золотые украшения на его парике и массивное ожерелье на шее мерцали в лунном свете, словно звёзды, спустившиеся с небес. Он был не намного выше меня, но его фигура излучала спокойную силу. Кожа его, тёмная, как полированный эбен, контрастировала с моим загорелым оттенком, а глаза, хотя и карие, как у меня, казались потускневшими, будто затянутыми дымкой вечных раздумий. Его губы, тонкие и сжатые, выдавали скрытое напряжение. Я почувствовала, как мурашки пробежали по спине, и непроизвольно подняла брови, предчувствуя недоброе. Его голос прозвучал тихо, но каждое слово падало, как камень в воду, нарушая покой ночи: — сегодня я получил письмо из столицы. Наш фараон намеревается посетить Хемену.

Моё сердце сжалось. Я нахмурилась, губы сами собой приоткрылись, будто пытаясь поймать потерянное дыхание, — но зачем? — руки сами уперлись в бока, пальцы впились в горячую кожу живота, словно я пыталась удержать внутри бурю негодования, — Фараон служит Великому Ра. Что ему делать в Хемену?

Отец шумно выдохнул и покачал головой. Кажется, его эта новость расстроила не меньше, чем меня: — люди говорят о надвигающейся войне. Если это правда, то весь этот путь он может проделать исходя из своих политических побуждений – так или иначе, правитель, ставящий в приоритет мудрость, а не жестокость, будет вести войско к победе достойно.

Я втянула щеки и прикусила их изнутри, чтобы не сказать лишнего. Он протер сухими ладонями лицо, после чего добавил:

— Не забивай этим голову, Небибит, — он аккуратно положил свою холодную руку на мое плечо, а его взгляд прошелся по моей одежде, — лучше смени одеяние и ложись спать. Оно не идет тебе.

Тоска в его глазах, так отчетливо резонирующая напряжением в моей груди, не была связана с фараоном, она усилилась лишь когда отец вновь обратил на меня свой взгляд, осматривая с ног до головы, будто каждый раз, когда он позволял себе такую слабость, то испытывал сильную, почти невыносимую боль. Избегание, которому он поддавался, лишь бы не соприкасаться со мной, становилось лишь больше по мере моего взросления, пока не достигло своего пика. Я хотела вымолвить что-то еще, но укол стыда за оголенные части тела, которые пробивались через ткань накрыл меня с головой; отец отвернулся, возвращаясь к привычному созерцанию мира на грани сознания, а я стояла с широко раскрытыми глазами и губами, так и не решившись продолжить разговор.

Внутри меня было чувство, которое я с трудом могла описать, однако ощущалось оно в боли с правой стороны в голове – я знала, что отец что-то недоговаривает, однако причину такого его состояния выяснить не могла. Он всегда был угрюм, недоступен, словно бессмертная жертва хвори, но не многим было суждено понять, что именно это было отражением его знаний – они медленно уничтожали его, как болезнь. Мудрость, которой он обладал, лишь сильнее отрывала его от людей – других жрецов, прихожан или самого фараона; отец часто молчал, наблюдая, не испытывал стыда, когда без объяснений покидал своих собеседников, потому что считал дискуссию ниже его достоинства. Он не растрачивал свою силу по-напрасну на недостойных, не участвовал в интригах и сплетнях. Сколько себя помню, жизнь отца всегда была отягощена долгими и сложными размышлениями, почти что вечной скорбью над неизвестным. Когда за нарушение маат Тефнут проливала свои слезы над Хемену – редкость, достойная летописей – отец позволял себе откровение о невозможности выговориться и быть понятым, он признавался, что, хоть его предназначение и было связано с ритуалами для общего блага, большинство людей он находил пошлыми, поверхностными и ограниченными, во что в детстве мне верилось с трудом, ведь когда-то отец жил в столице и был приближен к прошлому фараону.

Но даже когда занавеска из льна, скрывающая мою спальню от остальной части дома, перестала колыхаться, а Себек, явившийся на этот раз не в виде крокодила, а в виде слез в моих глаза, я не могла перестать думать, что я тоже являлась причиной страданий моего отца. На моем лице и теле, которое оголялось во время ритуалов, словно высеченными Птахом линии, были шрамы – как бы я не старалась их скрывать или надеяться, что грязь божественного Нила сможет разгладить мою кожу, я все еще хранила на себе воспоминания.